Измена. Сын, о котором ты не узнаешь

Нет. Не может быть. Это галлюцинация. Это мой кошмар ожил. В Москве двенадцать миллионов человек. Шанс встретить его – один на миллион.

Я толкнула дверь. Резко. Наотмашь. Отступать было некуда.

Кабинет был просторным. В углу, на диванчике, сидел Миша. Его рубашка была выбилась из брюк, на коленке – грязное пятно, под глазом наливался синяк. Он сжимал в руках игрушечный трансформер, глядя в пол. Но он не плакал. Он был моим сыном.

В центре комнаты, спиной ко мне, стоял мужчина. Широкие плечи, обтянутые тканью дорогого пиджака. Темные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Он нависал над столом бедной заведующей, как скала.

– Что здесь происходит? – мой голос прозвучал ледяным хлыстом.

Мужчина замер на полуслове. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно обернулся.

Наши взгляды встретились.

Глеб Арский. Постаревший, ставший еще более жестким, еще более опасным. В его глазах на долю секунды мелькнуло узнавание, смешанное с неверием. Как будто он увидел призрака.

– Алиса? – выдохнул он.

Время остановилось. И в этой тишине, звенящей от напряжения, раздался звонкий голос моего сына: – Мама!

Миша соскочил с дивана и бросился ко мне, обнимая за ноги. Глеб перевел взгляд на мальчика. На его темные вихры. На его серые глаза, которые сейчас смотрели на "дядю" с точно таким же выражением упрямой злости, какое было у самого Глеба.

Глеб побледнел. Я видела, как краска отлила от его лица. Он смотрел на Мишу. Потом на меня. Потом снова на Мишу. В его мозгу складывался пазл. Страшный пазл.

– Чей… – голос Глеба сел. Он шагнул к нам. – Чей это ребенок, Алиса?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и густой, как нефтяное пятно.

– Чей это ребенок, Алиса?

Глеб не кричал. Он произнес это тихо, почти вкрадчиво, но от этого тона у меня внутри все смерзлось. Так говорят с врагом перед тем, как нажать на курок.

Я чувствовала, как маленькие ладошки Миши сжимают ткань моих брюк. Он прижался ко мне всем телом, ища защиты. Мой сын. Моя плоть и кровь. Живое доказательство того, что Глеб Арский – не просто мерзавец, а слепой глупец.

Пять лет назад он уничтожил меня одной фразой. "Аборт – твоя проблема". Сейчас он стоял в метре от нас, возвышаясь над кабинетом как мрачная скала, и сверлил взглядом мальчика, которого приговорил еще до рождения.

Время растянулось. Я слышала каждый звук: тиканье дешевых часов на стене, испуганное дыхание заведующей, шум крови в собственных ушах, похожий на грохот прибоя.

Нужно отвечать. Молчание – это признание. Я должна солгать. Солгать так виртуозно, чтобы Станиславский на том свете зааплодировал. От этой лжи зависит жизнь моего сына. Если Глеб узнает правду – он отберет Мишу. Не из любви. Из принципа. Из чувства собственничества. Он уничтожит мой мир во второй раз, и теперь я не восстановлюсь.

Я сделала глубокий, медленный вдох, загоняя панику в самый дальний угол сознания. Надела маску. Ту самую, которую я ношу на переговорах с акулами бизнеса.

– Мой, – ответила я. Мой голос прозвучал ровно, холодно, с легкой ноткой раздражения. Словно он спросил глупость. – А что, Глеб Викторович, у вас проблемы со зрением? Или с арифметикой?

Глеб сузил глаза. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его тень накрыла нас с Мишей. Он не смотрел на меня. Он смотрел на мальчика.

Он сканировал его лицо. Жадно. Въедливо. Серые глаза встретились с серыми. Это был момент истины. Генетика – вещь упрямая, её не спрячешь за дорогой одеждой. Форма подбородка. Линия бровей. Упрямый наклон головы. Миша был маленькой ксерокопией Глеба, только с моими губами.

Я молилась всем богам, чтобы Глеб не увидел этого. Чтобы его эго, раздутое до размеров вселенной, ослепило его.

– Сколько ему? – спросил Глеб, не отрывая взгляда от лица ребенка.

– Пять, – выдохнула я.

Ложь застряла в горле комком битого стекла. Я хотела сказать "четыре". Хотела сказать "шесть". Хотела соврать что угодно, чтобы сбить его со следа, разорвать временную нить, связывающую нас с той ночью. Но я не могла. Миша знает свой возраст. Он гордится тем, что он "большой". Стоит мне соврать, и он поправит меня. И тогда моя ложь станет очевидной, как красная ракета в ночном небе.

Глеб медленно моргнул. Я видела, как за его каменным лицом заработал аналитический механизм. Тот самый холодный, безжалостный компьютер, который принес ему миллиарды. Он считал. Пять лет. Плюс девять месяцев. Ноябрь. Тот самый ноябрь.

Его взгляд потемнел. Зрачки расширились, поглощая серую радужку, превращая глаза в две черные дыры.

– Пять, – повторил он. Это был не вопрос. Это была констатация факта. – Значит, ты не врала. Ты была беременна тогда.

В кабинете повисла тишина, от которой звенело в ушах. Заведующая, бедная женщина, вжалась в свое кресло, стараясь слиться с обивкой. Она чувствовала, что здесь происходит что-то страшнее, чем рядовая разборка родителей. Здесь воскресали мертвецы.

– Да, – я вскинула подбородок. Мое сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось, ткань блузки вибрирует. Но внешне я оставалась скалой. – Я была беременна. И ты выгнал меня на улицу, как собаку. Ты хотел, чтобы я сделала аборт. Ты сказал, что это… "твоя проблема".

Лицо Глеба дрогнуло. На секунду маска циничного ублюдка дала трещину. Я увидела там… боль? Вину? Но он тут же задавил это. Зацементировал.

Он перевел взгляд на Мишу. Мальчик стоял, прижавшись к моему бедру, и смотрел на огромного дядю с недетской ненавистью. Миша чувствовал мой страх. И он был готов драться за меня. Глеб сделал шаг к нам. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком.

– Не подходи к нему, – прошипела я, делая попытку закрыть сына собой.

– Тихо, – Глеб даже не взглянул на меня. Он смотрел только на Мишу.

Он протянул руку. Его ладонь – широкая, сильная, с длинными пальцами пианиста и мозолями от занятий боксом – зависла в сантиметре от лица моего сына. Я перестала дышать. Если он коснется его… Если он почувствует этот ток, эту связь крови, которую невозможно отрицать…

– Как тебя зовут, боец? – спросил Глеб. Его голос изменился. Исчез металл. Появилась странная, хриплая мягкость.

Миша насупился. Его брови сошлись на переносице. Точно так же, как у Глеба сейчас. Это было пугающе. Два зеркальных отражения, разделенные двадцатью семью годами.

– Михаил, – буркнул сын.

Глеб усмехнулся. Криво, болезненно. – Михаил… Красивое имя.

Он все-таки коснулся его. Большим пальцем провел по щеке Миши, стирая след от грифеля или грязи. Миша дернулся, отшатываясь. – Не трогай меня! – крикнул он звонко. – Ты злой! Ты обидел маму!

Глеб замер. Его рука повисла в воздухе. Он медленно поднял глаза на меня. В них плескалась буря.

– Он похож на меня, Алиса, – тихо сказал он. – Глаза. Подбородок. Характер. Даже то, как он сжимает кулаки.

Вот он. Момент истины. Лезвие гильотины зависло над моей шеей. Сейчас он скажет: "Это мой сын". И война начнется.

Я должна ударить первой. Ударить так больно, чтобы у него отключился мозг и включились инстинкты оскорбленного самца.

Я рассмеялась. Это был нервный, злой, истеричный смешок, который резанул слух.

– Похож на тебя? – язвительно переспросила я, скривив губы в презрительной усмешке. – О, Глеб Викторович… Ваше эго раздулось до таких размеров, что перекрывает солнце. Вы видите себя в каждом встречном столбе?

Я наклонилась к нему, понижая голос до шепота, чтобы Миша не расслышал деталей, но чтобы Глеб уловил каждое слово.

– Ты был прав тогда, пять лет назад. Ты же сам швырнул мне в лицо те фотографии. Артем Волков. Помнишь? Мой однокурсник. Тот самый "нищий неудачник", с которым я кувыркалась в "Хилтоне".

Лицо Глеба окаменело. Желваки на скулах вздулись узлами.

– Ты сам сказал: "Пусть папаша оплачивает клинику", – продолжала я, вбивая гвозди в крышку гроба. – Я так и сделала. Я ушла к нему. Миша – сын Артема. А то, что он похож на тебя… Ну, знаешь, у всех брюнетов с серыми глазами есть что-то общее. Не льсти себе. В нем нет ни капли твоей гнилой крови.

Это была чудовищная ложь. Артем Волков был геем, о чем я узнала год назад, случайно встретив его на выставке. Мы тогда долго смеялись над абсурдностью обвинений Глеба. Но Глеб этого не знал. Он знал только свою ревность. Свою паранойю. И сейчас я нажала на самую болезненную точку.

Глеб выпрямился. Резко, как пружина. Воздух вокруг него стал наэлектризованным. Казалось, сейчас полетят искры.

– Ты врешь, – выплюнул он. Но в его голосе не было уверенности. Была ярость. И сомнение.

– Зачем мне врать? – я пожала плечами, делая вид, что мне скучно. – Чтобы что? Получить от тебя алименты? Я богаче многих твоих партнеров, Глеб. Мне от тебя ничего не нужно. Я просто хочу забрать своего сына и уйти отсюда. И чтобы ты и твое семейство держались от нас подальше.

Кстати, о семействе. Я перевела взгляд на заведующую.

– Где родители второго мальчика? Артема? Я хочу видеть того, кто воспитал ребенка, который обзывает других "безотцовщиной".

Глеб шагнул ко мне, перекрывая обзор.

– Артем – мой сын, – глухо сказал он.

Земля снова ушла из-под ног. Я знала это. Я догадывалась. Но услышать это… Артем. Мой сын Миша подрался с Артемом. С сыном Глеба. Значит, они братья. Единокровные братья. И этот Артем – ровесник Миши. Пять лет.

В голове вспыхнул пожар. Если Артему пять… Значит, Глеб зачал его тогда же. Пять лет назад. Пока я лежала в больнице, сохраняя нашу беременность… Пока я продавала кольцо… Пока я подыхала от токсикоза в съемной халупе… Он уже был с другой. С Ингой? Неважно. Он сделал ребенка другой женщине. Сразу. Мгновенно. На замену "бракованной" мне.

Боль, острая и горячая, пронзила грудь. Я думала, что переболела им. Я думала, что мое сердце стало камнем. Оказалось, камень все еще умеет кровоточить.

– Твой сын… – повторила я. Голос предательски дрогнул. – Поздравляю. Быстро же ты нашел утешение.

Глеб смотрел на меня тяжелым, нечитаемым взглядом.

– Жизнь не стоит на месте, Алиса.

– Конечно, – я кивнула, глотая слезы, которые рвались наружу. – Жизнь идет. Особенно у таких, как ты.

Я схватила Мишу за руку. Крепко. До боли.

– Идем, – скомандовала я сыну. – Нам здесь не место.

– Мам, а моя машинка? – пискнул Миша.

– Я куплю тебе новую. Завод по производству машинок куплю. Только идем.

Я потащила его к выходу, буквально волоком. Я не могла находиться здесь ни секунды. Меня тошнило. От запаха Глеба, от его близости, от осознания того, что у него есть другой сын – законный, признанный, любимый, пока мой растет "безотцовщиной".

– Алиса! – окликнул Глеб, когда я уже была у двери.

Я замерла, но не обернулась.

– Мы не договорили. Тендер завтра. Ты будешь там.

– Пошел ты к черту со своим тендером, Арский, – бросила я и вылетела в коридор.

Мы бежали. Снова бежали, как пять лет назад. Только теперь я бежала не в никуда, а к своей машине за пятнадцать миллионов. Я усадила Мишу в детское кресло, пристегнула дрожащими руками.

– Мам, ты плачешь? – тихо спросил он.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. По щекам текли черные дорожки туши.

– Нет, малыш. Просто дождь попал в глаза.

Я села за руль, заблокировала двери. Только сейчас, в безопасности салона, обитого бежевой кожей, я позволила себе выдохнуть. Меня трясло крупной дрожью.

Он не поверил. Я видела это в его глазах. Он засомневался, да. Моя ложь про Волкова сбила его с толку. Но инстинкт… Инстинкт зверя никуда не делся.

Я завела мотор. Рев двигателя немного успокоил нервы.

– Мама, а тот дядя… он кто? – спросил Миша с заднего сиденья.

Я сжала руль так, что кожа перчаток заскрипела.

– Никто, Миша. Просто злой дядя, который думает, что ему всё можно.

Я выжала газ и рванула с места, оставляя позади элитный детский сад, прошлое и мужчину, который снова ворвался в мою жизнь, чтобы разрушить её до основания.

Глеб стоял у окна кабинета заведующей и смотрел, как белый Porsche срывается с места, визжа шинами по мокрому асфальту, и исчезает в пелене дождя.

В кабинете было тихо. Заведующая боялась дышать.

Глеб сунул руку в карман брюк, сжимая кулак. Он все еще чувствовал фантомное тепло от кожи того мальчишки. Михаил. Миша.

"Сын Артема Волкова". Глеб скрипнул зубами. Звук получился скрежещущим, страшным. Пять лет назад он поверил фактам. Фотографиям. Биллингам. Он был в ярости. Он был пьян от боли предательства.

Но сегодня он был трезв. И он видел глаза мальчишки. Он видел, как пацан сжал кулачки, защищая мать. Он видел этот жест – большой палец прижат к указательному, костяшки белеют. Это был его жест. Арский жест. Генетический код, который не подделать.

Волков? Бред. Этот мальчик был копией Глеба в детстве. Фотографии в семейном альбоме Арских не лгут.

– Ольга Петровна, – сказал Глеб, не оборачиваясь.

– Д-да, Глеб Викторович? – пролепетала заведующая.

– Личное дело Михаила… какая у него фамилия?

– Романов. Михаил Александрович Романов.

Романов. Девичья фамилия матери Алисы. Александрович? Отчество отца Алисы. Она дала ему отчество своего отца. Не "Артемович".

Глеб усмехнулся. Злой, хищной улыбкой. Она врала. Она стояла перед ним, глядя в глаза, и нагло врала, защищая свою территорию. И эта ложь возбуждала его больше, чем правда. Она стала сильной. Опасной. Красивой до безумия. Она больше не была той покорной девочкой, которую он выставил за дверь. Теперь это была тигрица.

И она скрывала от него сына. Его сына.

Глеб достал телефон. Набрал номер начальника службы безопасности.

– Алло, Шеф?

– Барс, слушай сюда. Мне нужно все на Алису Романову. Все за последние пять лет. С кем спит, что ест, где лечилась, где рожала. Каждый чек, каждую справку.

– Понял. Срок?

– Вчера. И еще… – Глеб сделал паузу, глядя на то место на полу, где стоял мальчик. Там, на ковре, что-то блестело.

Он подошел ближе. Наклонился. Маленькая пуговица. Оторвалась от рубашки пацана, когда Алиса тащила его к выходу. Глеб поднял пуговицу. Простая пластмасса. Но на ней могла остаться микрочастица. Кожа. Пот.

– Пришли ко мне человека с набором для забора ДНК. Срочно. В "Маленький Гений".

– ДНК? Чьего?

– Моего, – тихо сказал Глеб, сжимая пуговицу в кулаке так, что она врезалась в ладонь. – Я хочу знать наверняка.

Он отключил вызов. Если тест подтвердится… Если она украла у него пять лет жизни сына… Он уничтожит её. Сначала отнимет ребенка. Потом бизнес. А потом заставит ползать на коленях и вымаливать прощение за каждую секунду лжи.

Но где-то в глубине души, в том месте, которое он считал давно мертвым, шевельнулась другая мысль. Она родила ему сына. Она сохранила его, когда он сам приказал убить.

Глеб подошел к стеклу, прижался к нему лбом. Война началась, Лиса. И пленных в ней не будет.