- -
- 100%
- +
– Свободу канарейки в клетке? – я взялась за спинку стула. Дворецкий тут же материализовался рядом, чтобы отодвинуть его, но я отмахнулась. – Я сама.
Я села. Жесткий стул. Прямая спина. Руки на коленях. На столе передо мной стояла тарелка из тончайшего фарфора с золотой каймой. Приборы сияли серебром. В центре стола дымилось блюдо. Стейки. Рибай, судя по запаху. С кровью. Символично.
– Вина? – спросил Глеб, беря бутылку Chateau Margaux.
– Воды, – отрезала я.
Он не стал спорить. Налил мне воды из хрустального графина. Себе плеснул вина. – Ешь, – кивнул он на тарелку, где уже лежал кусок мяса. – Ты похудела. Тебя ветром качает. Моему сыну нужна здоровая мать.
– Твоему сыну нужна счастливая мать, а не запуганное животное.
Я взяла вилку. Металл звякнул о фарфор. – Глеб, – я подняла на него глаза. – Где он?
Глеб замер с бокалом у губ. – Кто?
– Ты знаешь кто. Мальчик. Твой второй сын. Артем.
Тишина в комнате сгустилась. Свечи, казалось, стали гореть тусклее. Глеб медленно опустил бокал. Его лицо, только что расслабленное, снова превратилось в каменную маску.
– Я сказал тебе в офисе, – произнес он ледяным тоном. – Артем – не твоя проблема.
– Он живет в этом доме, – я подалась вперед. – Я видела его в окне. В правом крыле. Он смотрел на нас. Глеб, ты привез меня и Мишу сюда, но здесь есть другой ребенок! Ты хочешь столкнуть их лбами? Ты хочешь травмировать обоих?
– Артем не выходит из своего крыла, – отрезал Глеб. – У него… свои правила. Свой режим. Он не пересечется с Мишей.
– Не выходит? – меня кольнуло нехорошее предчувствие. – Почему? Он болен? Он под замком? Что ты с ним сделал?
Глеб сжал ножку бокала так, что я испугалась, что она хрустнет. – Я ничего с ним не сделал. Закрыли тему, Алиса. Это мое последнее предупреждение. Не лезь в это. Занимайся Мишей. Занимайся собой. В правое крыло вход воспрещен. Дверь туда закрыта на электронный замок. Код знаю только я и охрана.
– Ты держишь ребенка в карцере? – прошептала я в ужасе. – Господи, ты чудовище…
– Я делаю то, что должен! – рявкнул он, ударив ладонью по столу. Приборы подпрыгнули. Вино в его бокале выплеснулось на скатерть кровавым пятном.
Я вздрогнула, вжимаясь в спинку стула. Глеб тяжело дышал. Его глаза метали молнии. – Ты ничего не знаешь, – прошипел он. – Ничего. Ты судишь о вещах, в которых не смыслишь. Артем… он сложный. Опасный.
– Опасный? – переспросила я. – Пятилетний ребенок?
Глеб посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то странное. Усталость? Отчаяние? – Ему пять. Да. Но он… другой. Не такой, как Миша. Миша – свет. А Артем…
Он не договорил. Замолчал, отвернувшись к камину (пустому, черному зеву). – Просто держись оттуда подальше, – сказал он глухо. – Ради безопасности Миши. И своей собственной.
Я смотрела на него и понимала: он боится. Великий и ужасный Глеб Арский боится пятилетнего мальчика, запертого в правом крыле. Что там происходит? Кто мать этого ребенка? Почему он "опасен"? Тайна висела в воздухе, плотная, как дым.
– Хорошо, – тихо сказала я. – Я не полезу туда. Но если этот твой "опасный" ребенок приблизится к Мише… я за себя не ручаюсь.
– Не приблизится, – Глеб залпом допил виски. – Ешь. Мясо стынет.
Я посмотрела на стейк. Он истекал красноватым соком. Я отрезала кусочек. Положила в рот. Вкуса не было. Будто я жевала картон. Но я глотала. Я должна есть. Мне нужны силы. Потому что в этом доме, кроме видимого врага – Глеба, был еще и невидимый. Призрак в правом крыле.
Внезапно где-то вдалеке, в глубине дома, раздался звук. Глухой. Тяжелый. Как будто что-то упало. Или… кто-то ударил в стену. Раз. Два. Три.
Я замерла с вилкой у рта. – Что это?
Глеб даже не вздрогнул. Он спокойно резал свое мясо. – Ветер, – сказал он, не поднимая глаз. – Вентиляция шумит. Старый дом.
– Этому дому три года, Глеб. Какая вентиляция? Это был стук.
– Ешь, Алиса.
Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было столько холодной угрозы, что я поняла: вопросы кончились. Начались приказы.
Звук больше не повторялся. Но я знала, что это был не ветер. Кто-то стучал. Изнутри.
Я проглотила кусок мяса, чувствуя, как он камнем падает в желудок. Добро пожаловать в ад, Алиса. Здесь кормят стейками, одевают в шелка, а за стеной кто-то бьется в закрытую дверь.
– Завтра утром, – сказал Глеб, меняя тему так резко, словно переключил канал. – К тебе приедут стилисты. Подготовить к пресс-конференции.
– Какой пресс-конференции? – я чуть не подавилась водой.
– О моем выдвижении. И о нашей помолвке.
Я выронила вилку. Она с грохотом упала на тарелку. – Помолвке? Ты с ума сошел? Мы даже не… мы ненавидим друг друга!
– Публике плевать на наши чувства. Им нужна история. "Миллиардер вернул свою первую любовь и узнал о сыне". Это бомба, Алиса. Рейтинги взлетят до небес. Мы объявим, что расстались из-за трагической ошибки, но любовь победила годы разлуки. Кольцо я уже заказал.
– Я не надену твое кольцо. Я уже носила одно. Оно сожгло мне палец.
– Наденешь, – он улыбнулся. Той самой улыбкой акулы. – Потому что если не наденешь… Миша узнает, что его мама не хочет жить с папой. А дети так чувствительны к разладу в семье.
Шантаж. Снова шантаж. Он использовал сына как рычаг давления. Я смотрела на него и чувствовала, как ненависть, горячая и чистая, заполняет каждую клетку моего тела.
– Я ненавижу тебя, – прошептала я.
– Я знаю, – кивнул он, поднимая бокал с вином. – Это хорошее начало. От ненависти до любви – один шаг. Или одна ночь.
– Не мечтай.
– Я не мечтаю, Алиса. Я планирую.
Он сделал глоток. В этот момент свет в столовой мигнул. Раз. Другой. И погас.
Мы погрузились в полную темноту. Только слабые огоньки свечей выхватывали из мрака лицо Глеба. Он перестал улыбаться. Он резко поставил бокал. – Барс, – сказал он в пустоту, но я поняла, что он говорит в микрофон где-то на одежде. – Что со светом?
Тишина. Ответа не было.
– Барс! – голос Глеба стал жестче.
В темноте коридора послышались шаги. Быстрые. Легкие. Это был не охранник. Охранники ходят тяжело, в берцах. Это были босые ноги. Шлеп-шлеп-шлеп. По мрамору.
Глеб вскочил, опрокидывая стул. – Сиди здесь! – рявкнул он мне. – Не двигайся!
Он выхватил из-под пиджака пистолет. Пистолет?! Он пришел на ужин с оружием?
Глеб метнулся к двери. В свете свечи я увидела, как в дверном проеме мелькнула маленькая тень. Не выше метра ростом.
– Артем? – выдохнул Глеб, опуская ствол.
Тень хихикнула. Жуткий, высокий, детский смешок, от которого кровь застыла в жилах. И что-то полетело в комнату. Маленький предмет, кувыркаясь в воздухе, упал прямо на белоснежную скатерть, рядом с моей тарелкой.
Я посмотрела. Это была голова. Голова куклы. Барби. С выколотыми глазами и обожженными волосами. Во рту куклы торчала записка.
Глеб рванул к столу, пытаясь перехватить мой взгляд, но я успела прочитать. На клочке бумаги, детским, пляшущим почерком, красным фломастером было написано: "МАМА УМЕРЛА. ТЫ ТОЖЕ УМРЕШЬ".
В темноте обострились все чувства. Запах горелого мяса (свеча упала на скатерть?). Скрежет стула о паркет. Тяжелое дыхание Глеба где-то слева. И тихий, шуршащий звук шагов, удаляющихся вглубь коридора. Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Я сидела, вцепившись в подлокотники стула так, что ногти впились в обивку. Мое сердце билось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Голова куклы лежала передо мной. Я не видела её в темноте, но я чувствовала её присутствие. Она излучала холод.
– Глеб… – мой шепот был похож на хрип. – Что это было?
– Тихо! – его голос прозвучал прямо над ухом.
Он двигался бесшумно, как кошка. Я почувствовала тепло его тела рядом с собой. Он закрыл меня собой от дверного проема. В его руке был пистолет. Я слышала металлический щелчок предохранителя.
– Барс! – снова рявкнул он в микрофон. – Какого хрена происходит?!
Тишина. Радиоэфир молчал. Это было невозможно. Охрана Арского – это элита. Бывший спецназ. Они не могли просто исчезнуть. Если только…
– Они отключены, – сказал Глеб, и в его голосе я услышала не страх, а ледяную ярость. – Глушилка. Кто-то врубил подавитель сигнала внутри периметра.
– Артем? – спросила я. – Это он?
Глеб не ответил. Он схватил меня за руку. Рывком поднял со стула. – Идем. Быстро.
– Куда?
– К Мише.
Миша! Меня прошибло током. Мой сын спал наверху. Один. В темноте. А по дому бродило нечто, способное отрезать голову кукле и написать кровью (или фломастером?) угрозу смерти. И это "нечто" знало, где мы.
Я рванула к двери, забыв о каблуках, забыв о платье, сковывающем движения. Материнский инстинкт ударил в голову чистым адреналином. Но Глеб удержал меня.
– Не беги! – прошипел он. – Не вылетай на свет. Если здесь кто-то есть…
– Ты сказал, это Артем! Ребенок!
– Артем не ходит один, – мрачно бросил Глеб. – С ним всегда няня. Или санитар. Если он здесь один – значит, с ними что-то случилось.
Санитар? Слово резануло слух. У пятилетнего ребенка есть санитар? Господи, куда я попала? В психушку? В фильм ужасов?
Мы вышли в коридор. Темнота была абсолютной. Светильники в полу погасли. Аварийное освещение не включилось. Глеб достал из кармана телефон, включил фонарик. Луч света разрезал мрак, выхватив из темноты фрагменты интерьера: угол картины, бронзовую статуэтку, длинную ковровую дорожку, уходящую в черноту.
– Держись за мою спину, – скомандовал он. – Смотри под ноги.
Мы двинулись к лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моем сознании. Шлеп. Шлеп. Мне казалось, я снова слышу эти детские шаги. Они были повсюду. Сзади. Сбоку. Сверху.
Вдруг Глеб замер. Луч фонаря скользнул по стене и остановился на уровне метра от пола. Там, на полированной панели из ореха, был рисунок. Красный. Смайлик. Кривой, злобный смайлик с оскаленным ртом, нарисованный чем-то густым и темным.
Глеб подошел ближе. Провел пальцем по линии. Поднес палец к носу. – Помада, – выдохнул он. – Твоя помада, Алиса.
Я похолодела. Моя косметичка осталась в ванной наверху. В моей комнате. Рядом с комнатой Миши. Значит, он был там. Он заходил в мою спальню. Он был рядом с моим сыном.
– Миша!!! – закричала я, плюнув на конспирацию.
Я оттолкнула Глеба и бросилась к лестнице. Страх за сына отключил все тормоза. Я не думала об оружии, о маньяках, о темноте. Я летела вверх по ступеням, спотыкаясь, падая, раздирая колени о мрамор, но тут же вскакивая.
– Алиса, стой! – кричал Глеб сзади.
Я не слушала. Второй этаж. Коридор. Дверь в детскую была приоткрыта. Из щели лился слабый, голубоватый свет. Ночник-луна работал! Значит, электричество было только внизу? Или это аккумуляторы?
Я ворвалась в комнату. – Миша!
Кровать была пуста. Одеяло откинуто. Подушка смята. На простыне лежал Aston Martin, подаренный Глебом. А сына не было.
Я застыла. Воздух застрял в горле колючим комом. Нет. Нет, нет, нет.
– Миша! – я метнулась к ванной. Пусто. В гардеробную. Пусто. Под кровать. Пусто.
– Где он?! – я обернулась к Глебу, который влетел в комнату следом за мной, держа пистолет наготове. – Где мой сын?! Ты обещал безопасность! Ты обещал!!!
Я бросилась на него с кулаками, колотя в грудь. – Верни его! Верни мне сына, ублюдок! Это твоя вина! Твой "опасный" выродок забрал его!
Глеб перехватил мои запястья. Жестко. До боли. – Истерику прекратить! – рявкнул он мне в лицо. – Мы найдем его. Он в доме. Периметр закрыт. Отсюда даже мышь не выскочит.
Он отшвырнул меня (бережно, но с силой) на кровать. – Сиди здесь. Запрись. Я иду искать.
– Я пойду с тобой!
– Нет! Ты будешь мешать! Ты шумишь, ты паникуешь!
– Это мой сын! Я зубами перегрызу глотку любому, кто его тронет!
В этот момент в коридоре раздался звук. Смех. Тот же самый. Детский. Звонкий. Безумный. И голос. Тоненький, детский голосок пропел: – Раз, два, три, четыре, пять… Я иду искать… Кто не спрятался – я не виноват…
Звук доносился со стороны правого крыла. Того самого, куда Глеб запретил мне входить.
Мы с Глебом переглянулись. В его глазах я увидела настоящий ужас. Не за себя. За Мишу. – Черт, – выдохнул он. – Он увел его туда.
Глеб рванул к двери. Я за ним. – Алиса, назад! – крикнул он, не оборачиваясь.
– Пошел к черту!
Мы бежали по коридору. Глеб светил фонарем, луч плясал по стенам, выхватывая новые рисунки. Стрелки. Красные стрелки, указывающие путь. Они вели к массивной железной двери в конце коридора. Двери, похожей на вход в банковское хранилище.
Глеб подбежал к панели кодового замка. Экран был темен. – Электроника сдохла, – прорычал он. – Он обесточил крыло. Замок заблокирован.
– Выбивай! – крикнула я.
– Это броня, дура! Сюда нужен взрывпакет!
Он начал колотить в дверь кулаком. – Артем! Открой! Немедленно! Это папа! – Открой, сукин сын!
Тишина. А потом из-за двери донесся голос Миши. Плачущий. Испуганный. – Мама! Мамочка! Мне страшно! Он хочет меня постричь!
Меня накрыло красной пеленой. Постричь? Ножницы. Острые предметы. Я вспомнила голову куклы с обожженными волосами.
– Миша! – закричала я, прижимаясь лицом к холодному металлу. – Мама здесь! Ничего не бойся! Отойди от двери!
– Глеб, сделай что-нибудь! – я повернулась к нему. – Ты же Арский! Ты же всемогущий! Ломай эту чертову стену!
Глеб отступил на шаг. Он тяжело дышал. Он сунул пистолет за пояс. – Есть другой путь, – сказал он. – Технический лаз. Через вентиляцию.
– Где?
– В кладовой. Но там узко. Я не пролезу.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Я была меньше. Я была худой (спасибо годам голодовки). И я была в отчаянии.
– Показывай, – сказала я.
Кладовая находилась рядом. Глеб сбил замок с решетки вентиляции ударом ноги. Отверстие было узким, квадратным, покрытым слоем пыли. Из него тянуло холодом и сыростью.
– Это воздуховод системы кондиционирования, – быстро говорил Глеб, помогая мне забраться на полку стеллажа. – Он идет прямо в центральный зал правого крыла. Ползи прямо, никуда не сворачивай. Метров десять. Потом будет решетка вниз. Выбьешь её ногами. Высота потолка там три метра. Сгруппируйся при падении.
Он сунул мне в руку фонарик. – Алиса, слушай меня. Артем… он может быть агрессивным. Если у него в руках ножницы или нож… не подходи близко. Отвлеки его. Тяни время. Я сейчас принесу инструменты и вскрою дверь. Мне нужно пять минут.
– У тебя нет пяти минут, – сказала я, глядя в черный зев трубы. – У Миши их нет.
Я полезла внутрь. Узко. Тесно. Металл холодил живот через тонкую ткань платья. Платье задралось, мешало ползти. Я стиснула зубы и поползла. Вдох-выдох. Внутри пахло пылью и чем-то сладковатым. Медикаментами? Эфиром?
Я ползла, сдирая локти и колени. Фонарик в зубах освещал путь – бесконечный жестяной тоннель. Сзади остался свет и Глеб. Впереди была тьма и мой сын.
Голоса стали слышны отчетливее. Звук шел через металл, искажаясь, становясь похожим на голоса демонов.
– …сиди смирно, а то ушко отрежу, – голос Артема. Ласковый. – Как Ван Гогу. Ты знаешь, кто такой Ван Гог? Папа мне книгу дарил. Там дядя без уха. Красиво.
– Я хочу к маме… – всхлипывал Миша.
– У тебя нет мамы. Мама умерла. У всех мамы умирают. Моя умерла. И твоя умрет. Сейчас мы поиграем в парикмахерскую, а потом в доктора. Я буду делать тебе операцию.
Я похолодела. Операцию. Я ускорила темп, хотя легкие горели огнем. Плечи застревали. Я рванулась вперед, чувствуя, как трещит ткань платья. Плевать.
Вот она. Решетка. Сквозь прутья пробивался свет. Здесь, в правом крыле, горели свечи. Много свечей.
Я подползла к решетке. Посмотрела вниз. Подо мной была огромная комната. Игровая? Нет, это было похоже на операционную для кукол. Стены разрисованы. Странные, пугающие рисунки: черные солнца, люди без голов, красные спирали. В центре, на ковре, сидел Миша. Он был привязан к детскому стульчику скакалкой. Его глаза были широко раскрыты от ужаса, по щекам текли слезы.
А вокруг него ходил Артем. Мальчик. Худенький, бледный, с темными кругами под глазами. Он был одет в пижаму, похожую на больничную робу. В руках у него были огромные портновские ножницы. Блестящие, острые.
Он подошел к Мише. Поднес лезвия к его уху. Щелкнул металлом.
– Не дергайся, братик, – прошептал он. – Будет больно, но весело.
– АРТЕМ!!! – заорала я в вентиляцию.
Звук, усиленный жестью трубы, прогремел как глас божий. Артем вздрогнул, выронив ножницы. Они упали в сантиметре от ноги Миши, воткнувшись острием в ковер. Оба мальчика задрали головы вверх.
– Мама! – закричал Миша.
Я перевернулась на спину. Уперлась ногами в решетку. Удар. Еще удар. Старые крепления (или халтура строителей?) поддались. Решетка с грохотом вывалилась вниз. Я выдохнула и прыгнула следом.
Полет длился долю секунды. Я приземлилась на ноги, как учил Глеб, но тут же упала, подвернув лодыжку. Боль пронзила ногу, но я вскочила, игнорируя её.
Артем стоял в трех метрах от меня. Он смотрел на меня не со страхом. С любопытством. Его глаза… Господи, его глаза. Они были пустыми. Абсолютно черными, как у Глеба в момент ярости, но без эмоций. Стеклянные глаза куклы.
– Ты кто? – спросил он, наклонив голову набок. – Ты ангел смерти? Ты пришла забрать меня?
– Я пришла забрать своего сына! – я бросилась к Мише, лихорадочно развязывая узлы скакалки. – Миша, ты цел? Он тебя не порезал?
– Мамочка… – Миша вцепился в меня, рыдая.
Я освободила его. Прижала к себе. Теперь мы были вдвоем против одного маленького психопата с ножницами. Я подняла глаза. Артем снова поднял ножницы с пола.
– Нечестно, – сказал он капризно. – Это моя игрушка. Папа подарил мне братика. Он мой.
– Он не твой! – прорычала я. – Отойди! Брось ножницы!
– Нет, – он улыбнулся. И эта улыбка была страшнее всего, что я видела в жизни. – Ты плохая тетя. Ты кричишь. Папа не любит, когда кричат. Папа наказывает.
Он шагнул к нам. Я задвинула Мишу себе за спину. Огляделась в поисках оружия. Ничего. Только мягкие игрушки (разорванные) и кубики. Рядом стоял тяжелый торшер. Я схватила его за ножку, выставив вперед как копье.
– Не подходи! – предупредила я. – Я ударю!
Артем рассмеялся. – Ты не ударишь. Взрослые не бьют детей. Это правило.
Он знал. Он знал, что он неприкасаемый. Он сделал выпад. Ножницы чиркнули по воздуху перед моим лицом. Этот ребенок… он умел драться? Его движения были быстрыми, резкими. Не хаотичными.
– Артем, стой! – я пыталась говорить спокойно, но голос срывался. – Где твой папа? Где Глеб?
– Папа занят. Папа строит империю, – он процитировал чью-то фразу с интонацией взрослого. – А мы играем. Давай я вырежу тебе глазки? У куклы красивые глазки, но они не смотрят.
Он прыгнул. Я едва успела увернуться, толкнув Мишу в сторону. Лезвие ножниц рассекло рукав моего платья, царапнув кожу плеча. Больно. Кровь. Реальная кровь.
Это не игра. Он убьет нас. Пятилетний монстр.
Я замахнулась торшером. Я должна ударить. Я должна вырубить его. Но рука замерла. Это ребенок. Сын Глеба. Брат Миши. Я не могла.
В этот момент дверь с грохотом слетела с петель. В облаке пыли и щепок в комнату ворвался Глеб. В руках у него был лом.
– АРТЕМ!!! – его рев был страшнее любого зверя.
Артем замер. Обернулся. Увидев отца, он выронил ножницы. Его лицо мгновенно изменилось. Исчезла маска маньяка. Появилось выражение испуганного, несчастного ребенка. Он закрыл лицо руками и сел на пол, сжавшись в комок.
– Папа, не бей! Папа, я хороший! Я просто играл!
Глеб отшвырнул лом. Он подбежал к нам. Не к Артему. К нам. Он схватил меня за плечи, бешеным взглядом осматривая меня и Мишу. – Целы? Кровь? Чья кровь?!
– Моя… царапина… – я тяжело дышала, прижимая к себе Мишу. – Глеб… он… он хотел…
Глеб повернулся к Артему. Мальчик сидел на полу и раскачивался из стороны в сторону, тихо подвывая. – Мама умерла… Мама умерла…
Глеб подошел к нему. Я ждала, что он ударит его. Или обнимет. Но он сделал то, чего я не ожидала. Он достал из кармана шприц-тюбик (армейский?). Снял колпачок. И без колебаний воткнул иглу в плечо Артема. Через пижаму.
Артем вскрикнул. И тут же обмяк, оседая на ковер тряпичной куклой.
Я смотрела на это в оцепенении. Он усыпил собственного сына? Шприцем? Как бешеную собаку?
Глеб поднял обмякшее тело Артема на руки. Повернулся ко мне. Его лицо было серым. Старым. В глазах стояли слезы.
– Уходи, – сказал он тихо. – Уводи Мишу. В свою комнату. Запрись.
– Глеб… что это? Кто он?
– Это моя плата, – ответил он, глядя на бесчувственного ребенка на своих руках. – За грехи. Мои и… Инги.
Инги. Имя прозвучало как проклятие.
– Иди! – рявкнул он. – Пока действие препарата не кончилось. Завтра… завтра я все объясню. Если смогу.
Я подхватила Мишу на руки (откуда взялись силы?) и побежала к выходу. Через выбитую дверь. Через темный коридор. Прочь от этого кошмара.
Но в голове билась одна мысль. Он сказал "Инги". Инга – его бывшая невеста. Та самая, с которой он был после меня. Что она сделала с этим ребенком? Или… что они сделали с ним оба?
Коридор, казалось, пульсировал в такт моему бешеному сердцебиению. Стены сжимались, потолок давил, тени от редких аварийных ламп тянули ко мне свои длинные, искривленные пальцы.
Я бежала, не чувствуя ног. Миша, прижавшийся к моей груди, казался невесомым. Адреналин превратил меня в стальной трос, натянутый до предела. Я не слышала своего дыхания, не чувствовала жжения в легких. В ушах стоял только один звук – звон металла о металл. Ножницы, падающие на пол.
Щелк. Звук лезвий у детского ушка. Этот звук теперь будет преследовать меня в кошмарах до конца дней.
Я влетела в нашу спальню. Ударом ноги захлопнула дверь. Замок? Где чертов замок? Я повернула вертушку. Щелчок показался мне смехотворно тихим, ненадежным. Что такое этот язычок металла против того безумия, которое живет в правом крыле?
Я опустила Мишу на кровать. Он молчал. Это пугало больше всего. Он не плакал, не кричал, не звал маму. Он сидел, поджав ноги, и смотрел в одну точку на стене. Его зрачки были расширены, губы побелели. Шок.
– Миша… – я упала перед ним на колени, хватая его маленькие ладошки в свои. Они были ледяными. – Маленький, посмотри на меня. Ты здесь. Ты со мной. Никто тебя не тронет.
Он медленно перевел взгляд на меня. – Тот мальчик… – прошептал он едва слышно. – У него были пустые глаза. Как у рыбы в магазине.
Меня передернуло. Рыбьи глаза. Глаза куклы. Артем. Я вспомнила, как Глеб вонзил иглу в плечо собственного сына. Без колебаний. С отработанной точностью палача.
– Забудь, – я начала стягивать с Миши пижаму. Она пахла пылью вентиляции и чем-то сладким, тошнотворным. Запахом той "операционной". – Мы сейчас смоем все это. Мы забудем это как страшный сон.
Я потащила его в ванную. Включила воду на полную мощь. Шум струи немного заглушил тишину дома, которая теперь казалась мне зловещей, затаившейся перед прыжком. Я раздела сына, посадила его в теплую воду. Начала намыливать губку. Мои руки тряслись так, что пена летела во все стороны.
Взгляд упал на зеркало. Я увидела себя. Растрепанные волосы, выбившиеся из пучка. Грязь на щеке. Разорванный рукав платья. И кровь. Темная, уже подсыхающая струйка на плече. Царапина была неглубокой, но длинной. След от ножниц. Метка зверя.
Я смыла кровь мокрой тряпкой, морщась от боли. Боль отрезвляла. Боль говорила: ты жива. Ты спасла его. Но надолго ли?
– Мам, – Миша сидел в воде, не шевелясь. – Мы уедем отсюда?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как могильная плита. Я замерла с полотенцем в руках. Уехать? Забор четыре метра. Охрана. Глеб. И теперь я знала, почему здесь такая охрана. Не чтобы не впустить врагов. А чтобы не выпустить то, что внутри.
– Скоро, малыш, – солгала я, заворачивая его в пушистое махровое полотенце. – Скоро. А пока… пока мы будем играть в шпионов. Мы в тылу врага, понял? Нам нельзя показывать страх.
Миша кивнул. Серьезно. По-взрослому. В пять лет ему пришлось повзрослеть за один вечер. Спасибо тебе, Глеб Арский.
Я уложила его в кровать. Дала ему Aston Martin – единственное, что связывало его с этим местом хоть каким-то позитивом. Он заснул мгновенно. Психика отключила сознание, спасаясь от перегрузки.
Я осталась одна. В полумраке, сидя в кресле напротив двери. Я не могла спать. Я караулила. В руке я сжимала тяжелую бронзовую статуэтку с тумбочки – какого-то абстрактного коня. Если дверь откроется… Если войдет Артем… Или Глеб… Я ударю. Я больше не буду колебаться.
Часы показывали три ночи. Тишина в доме была абсолютной. И вдруг… Пик. Электронный писк замка. Того самого, на который я заперла дверь.
Я вскочила, перехватывая статуэтку поудобнее. Ручка медленно повернулась вниз. Дверь открылась.