- -
- 100%
- +
Я сажусь напротив и обхватываю свою чашку ладонями.
– Понятно. Логика железная. Как на работе дела? Все по-прежнему? Чем вечерами занимаешься?
– Да вроде. Рутина. Начальство бесит, коллеги бесят, но терпимо. А что?
– Просто спросила. Хотела тебя позавчера в парк позвать. Помнишь, мы две недели назад собирались прогуляться, но пошел сильный дождь, я и не позвонила. Может, зря?
Лера пожимает плечами и отпивает чай.
– Я бы все равно не пошла. Сидела дома. В плед укуталась, сериал смотрела, чай пила. Погода была ужасная, не хотелось даже нос на улицу высовывать.
Сестра говорит это все, а голос ровный, не одной паузы, глаза спокойные, почти скучающие. Не понимаю, неужели у нее совести совсем нет, ничего не дергается и не дрожит от такого вранья и предательства.
Так горько становится, я до сих пор не могу поверить, что Лера со мной так поступила. За что, главное?
А еще не понимаю, как правильно поступить. Схватить за патлы и лицом о стол треснуть, так чтобы из носа кровь брызнула или по-человечески, спокойно спросить, почему она со мной так обошлась?
На эмоциях не могу принять решение, а ошибиться больше не хочется.
Мы говорим еще долго: про работу, про старых знакомых, про то, как мама в последний раз звонила. Разговор легкий, сестринский, со стороны Леры с привычными шутками. Вот только каждое ее слово мне внутрь ложится острым краем, я киваю, иногда улыбаюсь, а сама замечаю, как она сжимает чашку, как отводит взгляд, когда речь заходит о выходных.
– Ты занята, что ли? – спрашиваю напрямую.
– Возможно, да.
– Расскажи, – давлю я. – Мужчины у тебя нет, сама сказала, друзей тоже. С работы с кем-то пересекаешься?
Но Лера не успевает ответить, входная дверь открывается ключом, и я слышу Артема.
Он входит, стряхивает капли с плеч, снимает пальто и только потом видит Леру. На долю секунды замирает, совсем ненадолго, потом улыбается легкой улыбкой, которую я безумно люблю... любила.
– О, Лера! Привет! Не ожидал, что у нас сегодня гости.
Сестра чуть выпрямляется, плечи напрягаются, взгляд на мгновение цепляется за Артема и сразу соскальзывает вниз, к столу, будто смотреть на него ей неловко. Могу поклясться, что ее бросает в жар, а на щеках вспыхивает румянец.
Интересно, это такая реакция на моего мужа или смущение из-за меня? Или такие подлые люди не умеют смущаться?
– Привет, Артем. Та я ненадолго. С Катей поболтать забежала.
Он кивает, проходит к холодильнику и достает воду. Открывает бутылку, бросает короткие взгляды на Леру, на меня, снова на нее. Пальцы на пластике напряжены, я вижу это, он нервничает, хорошо прячет, но нервничает.
Значит, их роман начался недавно, раз у обоих такая реакция друг на друга при мне. Леру в последний раз я видела две недели назад, именно тогда мы и купили эти духи, и сестра вела себя расслабленно. После этого втроем мы не пересекались.
Лера вдруг резко отодвигает чашку.
– Ладно, я пойду. Не буду мешать.
– Ты чего? – удивляюсь я искренне и одновременно с этим все понимаю. – Оставайся. Я как раз думала ужин быстро приготовить. Поможешь, посидим еще.
– Нет, правда, мне пора. Дела есть. Спасибо за чай, Кать. Рада была повидаться.
Лера быстро обувается, обнимает меня отрывисто, почти формально, и уходит, закрыв за собой дверь.
Артем стоит у стола, крутит в руках бутылку.
– Не знал, что она сегодня будет.
– Я сама не планировала заранее. Просто созвонились. А что, ты против?
– Нет, конечно. С чего я буду против? Это же Лера.
Он кивает сам себе и уходит в спальню, через пять минут выходит уже в свежей рубашке и с портфелем в руках.
– Я только переодеться заскочил. У меня еще одна встреча сегодня, поздняя.
Я смотрю на часы: без десяти семь.
– Останься, перенеси встречу, – говорю я, проверяя, кого мой муж выберет: меня или ее. – Поужинаем вместе. Ты давно не приходил домой к ужину, уже и забыла, когда мы вечер проводили вдвоем.
Артем подходит и целует в висок. Снова в висок.
– Не могу, Катюша, клиент важный. Очень. Если сейчас не решим, потом будет хуже.
– Кто ж с юристами в семь вечера встречается?
Муж разводит руками, улыбается устало, почти виновато.
– Люди, которые хотят развестись, ждать не любят. Чем быстрее оформим бумаги, тем спокойнее им.
Слово «развод» повисает между нами, как плотный туман посреди ясного дня.
Я ловлю себя на том, что до этой секунды мысль о разводе даже не приходила в голову. Была боль, была пустота, были кадры на карте памяти, но не это слово. А сейчас оно звучит слишком четко, пугающе ясно и как-то даже очевидно, необратимо естественно.
Артем еще раз быстро целует меня, но уже в губы и уходит.
Я жду ровно двадцать секунд, потом хватаю куртку, камеру и выскакиваю следом.
На улице еще сумерки, серое небо, мокрый асфальт, редкие фонари только начинают разгораться. Я почти бегу, ругаясь сквозь зубы, что он уже скрылся за углом дома. Сердце колотится так, что отдает в горло. Кажется, сейчас я упущу голубков.
Но нет, я их вижу.
Машина стоит в углу дома, чуть в тени, где фонарь почти не достает, двери закрыты, но внутри еще не темно, и я вижу их.
Мой муж и моя сестра. Они целуются.
Жадно, ненасытно, без всякой осторожности. Они соскучились друг за другом, это видно. Его руки на ее талии, ее пальцы в его волосах. Потом Лера резко перемещается уверенным движением и оказывается у Артема на коленях. Он притягивает ее ближе, она опускает руки между ними, ненадолго замирает, привстает, а затем начинает двигаться, и даже сквозь стекло видно, как они оба забывают обо всем.
Внутри меня что-то схлопывается, и я поднимаю камеру. Руки больше не дрожат, пальцы работают быстро, точно, на автомате.
Спуск. Еще и еще. Крупный план: ее спина, изогнутая, его ладонь скользит под ее свитер, их лица, когда они на секунду отрываются друг от друга, чтобы снова соприкоснуться губами.
Я снимаю их страстную встречу и вдруг понимаю: боли больше нет.
Совсем.
Внутри только пустота и странная, холодная ясность. Но слезы текут сами, медленно, горячие, без моего желания. Они стекают по щекам, смешиваются с дождем, падают на корпус камеры, а я продолжаю нажимать на спуск. Снова и снова.
Пока они не замирают. Пока сестра не возвращается на свое сиденье. Пока машина не заводится и не уезжает.
Только тогда я опускаю камеру.
Слезы все еще текут, но в груди больше не печет, словно тело лечит себя слезами, а лимбическая система отключилась. В голове впервые за эти дни появляется ясная, почти спокойная мысль.
Развод?
Нет.
Зачем торопиться, когда можно сначала публично отомстить.
Глава 5
Я больше не ищу их специально, они сами словно напрашиваются мне на камеру.
Утром Артем уходит на час раньше обычного.
– Клиент из другого города, уже приехал, может только в это время.
Я киваю, целую в щеку и через двадцать минут уже стою с камерой у небольшого отеля через несколько кварталов. Артем никогда не торопится, а у меня уже есть таксист, которому я неплохо так приплачиваю, чтобы он пару раз в день работал исключительно на меня. Мне больше и не надо.
Они всегда появляются отдельно. Сначала она, потом он. Целуются быстро, жадно, прямо у двери, будто времени в обрез. Я снимаю из-за угла, с длинным объективом. Руки уже не дрожат. Совсем.
В другой день я случайно вижу геолокацию «Кофейня на Садовой» в сторис сестры. Опрометчивый поступок с ее стороны, но, видимо, я так отлично играю роль овцы с рогами оленихи, что эти двое не то, что потеряли бдительность, они, вообще, не особо стараются прятаться.
Приезжаю через полчаса, ненасытная парочка сидит у окна, мой муж держит пальцы Леры в своих руках, и большим пальцем нежно гладит костяшки ее фаланг. Я снимаю через отражение в соседней витрине, чтобы не подходить близко.
Иногда помогает обычный календарь на холодильнике. Он пишет там встречи: «18:30 – Петров», но никакого Петрова, конечно, нет, я просто следую в нужное время за своим обалделым от нового счастья мужем и получаю очередную порцию фотографий.
Каждый раз одно и то же: сначала легкий укол под ребрами, потом холодная ясность. Я поднимаю камеру, и мир сужается до кадра.
Дома я сразу сажусь за компьютер, даже не переодеваясь, надеваю наушники, включаю любую музыку, лишь бы чертовски громко, чтобы заглушить не только тишину квартиры, но и собственные мысли, и переношу файлы, раскладываю по папкам с датами, потом открываю и смотрю.
Долго, внимательно, вникая в каждую деталь, в близость прикосновения, в эмоцию во взгляде.
Сначала просто рассматриваю, затем начинаю кадрировать, убираю лишнее, оставляю только их двоих крупным планом. Их руки, губы, взгляды. Я работаю с этими снимками так, будто это чужая история, будто я документалист, который снял случайную пару.
Я профессионал в своем деле, хотя, скорее всего, просто пытаюсь не сойти с ума, но себе в этом вслух не признаюсь.
На третий день мне приходит мысль: черно-белые фотографии. Пусть будут все такие, и только один-два элемента оставить в цвете.
Ее красная помада, его синий шарф, капля дождя на ее реснице, которая вдруг оказывается золотой от фонаря, синяя эмаль автомобиля, сумочка, только платье, только опадающий лист.
Остальное пусть будет графитовым, жестким черно-белым цветом, чтобы зритель сразу понимал: это не про красоту красок, это про то, что нельзя показывать, потому что секрет, потому что чья-то тайна, в то же время чья-то безысходность, а яркий элемент – это их страсть и моя невидимая кровь.
Я пробую, перевожу серию в черно-белое, оставляю цветным только ее губы на одном кадре. Смотрю долго, изучаю, и вдруг не могу понять, где заканчивается измена и начинается работа?
Кадр получается сильным, по-настоящему сильным. Композиция чистая, свет жесткий, эмоция читается без подписей. Если бы я увидела это на чужой выставке, я бы остановилась, цепляет.
И это пугает сильнее, чем сами фотографии, потому что я начинаю гордиться, но не моей выносливостью, а тем, как точно получилось передать момент страсти. Я выросла как профи, я получила новый навык.
Артем приходит вечером, видит меня за компьютером и спрашивает, вздыхая:
– Ты снова до ночи работать будешь? Кать, ты вообще ела сегодня?
Я снимаю наушники и поворачиваюсь к мужу.
– Ела. Не переживай. Просто горю проектом.
Заботливый такой. Зачем?
– Что за проект?
– Большой и секретный. Очень круто получается. Вы с Лерой, как мои самые близкие люди, на выставке будете в первых рядах. Обещаю вас впечатлить. Уверена, вы оцените.
Он усмехается, бросает напоследок:
– Ладно, только не забывай есть и спать, а то сляжешь еще, – и уходит куда-то вглубь квартиры, не знаю куда, в последнее время я перестала этим интересоваться.
На следующий день пишет Лера:
«Ты живая вообще? Увидеться же хотела. Может, кофе?»
Я отвечаю быстро и совершенно безэмоционально:
«Живая. Увидеться не могу, давай сама пока. Работаю. Скоро покажу, над чем. Тебе особенно будет интересно. Обещаю».
Она отправляет в ответ смайлик, а я как заведенная продолжаю работать над фотографиями.
В один из дней ловлю мужа и сестру в торговом центре, случайно, просто зашла за объективом, а они стоят у витрины, он шепчет ей что-то на ухо, она смеется и прижимается ближе. Снимаю на телефон, потом дома переношу на компьютер и обрабатываю. Снова черно-белое, цветным оставляю только блеск ее сережки.
Сижу перед монитором до трех ночи и вдруг понимаю, что уже окончательно не отличаю: это месть или это хорошие кадры? Это проект или я таким образом глушу боль и ухожу от реальности?
Я ловлю себя на том, что радуюсь удачному свету, что злюсь, когда резкость чуть уехала, думаю о том, как эти работы будут смотреться на больших отпечатках.
И чем дольше смотрю, тем сильнее путаюсь. Боль все еще где-то есть, глубоко, но поверх нее уже лежит азарт, холодный, профессиональный, заряжающий.
Вот только, что будет, когда все это закончится? Когда работа схлынет, азарт уйдет, что придет на их место? Выживу ли я тогда? Не знаю, страшно представить.
Через неделю я еду в галерею в центре города, ту, что сдает зал под небольшие персональные выставки. Директор – женщина лет пятидесяти, коротко стриженная, с усталыми глазами. Смотрит мои распечатки молча, листает медленно и, наконец, говорит:
– Жестко. И очень чисто. Эмоции по краю оттенков цвета. Когда хотите зал?
– Как можно скорее.
Она кивает, открывает календарь.
– Есть окно через неделю, зал свободен на десять дней. Предоплата сейчас, остальное за день до открытия.
Я достаю карту, оплачиваю аренду и подписываю договор.
Выхожу на улицу и только тогда замечаю, что руки слегка дрожат оттого, что все становится слишком реальным, а разоблачение очень близким.
Глава 6
Я развешиваю черновики сама.
Зал небольшой, тот самый, что я арендовала под будущую выставку. Белые стены, высокий потолок, свет пока только рабочий, направленный на объекты экспериментально.
На стенах двадцать три крупных отпечатка, все черно-белые с одним-единственным цветным акцентом: красные губы, синий шарф, золотая капля на реснице, сумочка, зонт, сережка. Смотреть на это все со стороны все еще странно, будто это уже не моя история, а заказанный проект.
Сегодня не открытие, просто закрытый просмотр. Я позвала двоих фотографов, с которыми пересекалась на заказах, одну знакомую женщину-критика из небольшого издания и парня из местного медиа.
Нужно посмотреть, как ложится свет, где бликует стекло, какие кадры лучше сдвинуть, какие оставить в центре. Обычная рабочая история перед официальной выставкой.
Они ходят тихо, переговариваются вполголоса, кто-то хмурится, кто-то долго стоит у одного кадра и потом возвращается к нему снова. Я стою чуть в стороне с бутылкой воды и слушаю обрывки фраз.
«Очень тонко».
«Свет хороший».
«А это что за серия вообще?»
Я не отвечаю, просто киваю в знак принятия информации, когда ко мне обращаются.
Он появляется ближе к концу.
Высокий, в темном пальто, без шарфа. Лет под сорок, спокойный, собранный, короткие темные волосы, тяжелый внимательный взгляд. Он высокий, сразу видно, что широкоплечий, лицо привлекательное, взгляд решительный, непоколебимый.
Заходит уверенно, кивает девушке у входа и сразу идет к дальней стене. Там висит работа, которую он, видимо, должен забрать. Я мельком слышала, что сегодня забирают пару вещей из постоянного фонда.
Мужчина уже берет раму в руки, разворачивается ко выходу и вдруг останавливается.
Дверь в наш зал приоткрыта, свет падает на первые отпечатки, незнакомец смотрит секунду, другую, потом не спеша с любопытством заходит.
Никто его не останавливает, он подходит к первой работе, потом ко второй, идет вдоль стены молча, руки свободны, голова чуть наклонена. Смотрит долго, не как зевака, а как человек, который разбирается в искусстве, как мужчина, который имеет жизненный опыт и умеет видеть задуманный сюжет. Он останавливается у каждого кадра дольше, чем остальные, иногда делает шаг назад, иногда подходит почти вплотную.
Я наблюдаю за ним из своего угла и чувствую, как внутри что-то напрягается.
Когда мужчина доходит до последнего отпечатка, того, где парочка в машине, в сумерках, героиня у героя на коленях, незнакомец замирает особенно надолго. Он стоит неподвижно, затем медленно поворачивается и впервые смотрит прямо на меня.
Глаза темные, спокойные, без жалости, но с легким любопытством и пониманием.
Мужчина подходит и останавливается в двух шагах от меня, не нарушая дистанцию.
– Это ваша серия?
Голос низкий, ровный, вибрирующий.
– Моя, – отвечаю я, а внутри возникает волнение, словно мне важно мнение других.
Мужчина кивает, снова бросает взгляд на стены.
– Сильная. Очень. Виден замысел.
Я чуть сжимаю бутылку в руках.
– Спасибо.
Он молчит еще секунду, будто внезапно заявляет.
– Я хочу выкупить ее целиком. Всю. Со стопроцентной предоплатой.
Вот так, без разгона, без предисловия, без излишней лести.
Я поднимаю брови в удивлении, но все же заявляю честно.
– Серия создавалась не для продажи.
– Тогда для чего? – теперь вскидывает брови незнакомец.
Я смотрю на него прямо и снова решаю сказать правду. Почему-то с этим мужчиной не хочется юлить.
– Для освобождения.
Он чуть наклоняет голову и смотрит мне прямо в глаза так пристально и проникновенно, что мурашки бегут по спине.
– У серии есть название?
– Еще нет.
– Тогда назовите ее «Страсть измены». Честно и сразу понятно, с чем имеешь дело.
Я тихо выдыхаю. Этот человек только что за секунду решил мою проблему с названием.
– Идеальное сочетание слов, – я прокручиваю еще раз предложенное название в голове и смотрю на свои работы.
– А что вы собираетесь делать с этими работами после выставки?
– Наверное, сожгу, – пожимаю я плечами.
Мужчина смотрит на меня внимательно, но уже без тени на какую-либо улыбку.
– Могу предложить вариант лучше. Продайте ее мне, и вы получите не только освобождение, а еще и деньги. Нормальные деньги. Так сказать, заработаете на… «Страсти измены».
Я молчу, не знаю, как реагировать на предложение незнакомца, а он достает визитку и протягивает мне.
– Подумайте, если решите не сжигать, позвоните. Я серьезно.
Я беру карточку. На плотной бумаге Кирилл Сергеевич Воронов, управляющий директор инвестиционного фонда «Капитал».
– Как вы поняли? – решаюсь я на этот вопрос, который возник сразу, как только этот мужчина предложил название.
Кирилл чуть пожимает плечами.
– Я взрослый мужчина и в этой жизни очень многое понимаю.
Кивает на прощание и уходит так же спокойно, как появился, забрав свою раму.
Парень из медиа уже строчит что-то в телефоне. Завтра у него в черновиках наверняка будет заголовок «Миллион за измену». Я узнаю об этом только утром, когда он пришлет на согласование свою статью, и совсем не знаю, соглашусь ли.
А пока я остаюсь стоять посреди зала и думать над внезапным предложением Кирилла Сергеевича Воронова. Моя цель – это разоблачение и освобождение, но я совсем не думала, что на этой серии могу заработать.
Фотографы еще о чем-то спорят у дальнего кадра, критик записывает заметки, а свет все также падает на черно-белые отпечатки с единичными цветными пятнами.
Я подхожу к одному из них и долго смотрю. Внутри впервые за эти дни не только пустота, но и что-то похожее на холодный, расчетливый интерес.
На своей боли действительно можно не только выжить и не только отомстить.
На ней, оказывается, можно заработать.
Глава 7
Я приезжаю в зал галереи рано утром, пока еще нет никого.
Свет холодный, косой, падает полосами через высокие окна. Разворачиваю новые распечатки, уже на нормальной бумаге, тяжелые, плотные, и начинаю прикидывать расположение. Прикладываю к стене, отхожу на середину зала, снова подхожу, сдвигаю на сантиметр. В этот раз все начистовую, так, как будет представлено в день выставки.
Куратор-женщина появляется через час, проходит вдоль стены, останавливается у нескольких кадров, пристально вглядывается, подолгу не отводит глаз и, наконец, разворачивается ко мне.
– Впервые такое вижу, – говорит она. – Серия очень эмоциональная, и при этом фонит сразу двумя вещами: страстью и ложью. Одновременно. Редко получается так чисто.
– Просто актеры отлично вжились в роль, – бросаю я и хмыкаю.
– Как назовете проект?
Я задумываюсь лишь на секунду, затем в голове всплывает предложение Кирилла Воронова, и все вопросы отпадают сами.
– «Страсть измены».
Куратор чуть прищуривается, но кивает.
– Хорошо. Прямо в лоб. На такой серии можно нормально заработать, если не стесняться. А если выставкой публично поднять общественно значимую тему измены, то у вас, Катя, могут появиться новые заявки. Бюджетными и общественными организациями сейчас активно поддерживаются проекты нравственного значения: примирение в семье, многодетность, отказ от абортов, тунеядство и подобное.
На долю секунды меня охватывает азарт, но я быстро сдуваюсь. Я не думала так сильно масштабировать этот проект, нет, моя цель – избавится от боли и чувства неполноценности, наказать предателей, но не зарабатывать на этом всем, не делать сенсацию и шоу.
– Я подумаю. Задачи такой не было. Ваше предложение очень разумно в части маркетинга, но я хотела, чтобы выставка была для узкого круга людей и короткой по срокам. День-два.
– Подумайте, Катя. Я, как куратор не могла не предложить вам расширение, если работы можно перевести в коммерцию.
Руководитель выставки еще минут десять обсуждает со мной свет и порядок работ, потом уходит, оставляя меня одну среди черно-белых отпечатков с цветной каплей моей души.
Она уходит, но вот ее слова остаются.
«Можно нормально заработать».
Я достаю визитку из внутреннего кармана плаща и задумчиво поглаживаю бумагу. Гладкая, плотная, теплая. Уже два человека говорят мне о том, что я могу заработать на своей боли, и пусть я изначально не собиралась этого делать, я, как в тумане достаю телефон и набираю номер.
Он берет почти сразу.
– Да, слушаю, – голос низкий, спокойный, чертовски самоуверенный.
– Здравствуйте, Кирилл Сергеевич, это Екатерина, фотограф из галереи.
– Здравствуйте, Катя. Я помню вас, ждал звонка. И давайте без отчества.
– Хорошо. Я хочу обсудить ваше предложение. Можно встретиться сегодня?
Пауза буквально секунда.
– Через час. Кафе напротив вашего зала. Я буду.
Когда я прихожу, Кирилл уже сидит у окна. Пальто перекинуто через спинку, перед ним черный кофе, выглядит спокойно, собранно, как человек, который никуда не торопится и ни от кого не зависит.
Я сажусь напротив и жутко нервничаю.
– Передумали насчет костра? – спрашивает мужчина, чуть улыбаясь.
– Еще нет. Хочу сначала переговорить с вами.
Кирилл кивает, будто ему совершенно все равно, что я могу бессмысленно отнять его личное время, но предложение так и не принять.
– Закажите что-нибудь, – мужчина пододвигает ко мне меню. – Вы сегодня с утра, наверное, только кофе пили.
Я непроизвольно улыбаюсь и заказываю чай с салатом. Очень проницательно. Этот мужчина удивительным образом точно считывает людей и происходящее вокруг.
Пока я выбираю и делаю заказ, он молчит и смотрит, не в упор, но внимательно, так, что становится чуть неуютно от такого однозначного интереса и одновременно спокойнее.
– Откуда силы? – вдруг спрашивает Кирилл, а я практически давлюсь глотком чая.
– Сил нет, как особо и выбора. Я превратила это… их… в работу, в кадры, в эскизы. Пока снимала и монтировала, держалась, воспринимала, как проект, как заказ, абстрагировалась, а сейчас, когда выставка близко… мне страшно.
– Чего вы боитесь, Катя?
– Что когда выставка закончится, закончусь и я. Я не прожила ситуацию, придала ей форму фотографии, непрожитые эмоции забетонировались, но никуда не делись. И когда выставки не станет, не останется и смысла вставать по утрам.
Голос под конец чуть садится, и я замолкаю. Зачем я это все говорю этому мужчине? Он бизнесмен, он увидел коммерческий проект и пришел обговорить условия. Стыдно.
Кирилл молчит несколько секунд, смотрит на меня тяжелым, но решительным взглядом, поджимает губы, расслабляет их снова и уверенно говорит:
– Я вам не позволю.
Я поднимаю глаза и решаю, что мне послышалось.
– Что? – глупо переспрашиваю.
– Я говорю, что не позволю вам, Катя, закончиться, не позволю сдаться. Смысл будет.
Кирилл говорит это таким невозмутимым тоном, что создается впечатление, что он твердо для себя уже все решил. Наверно, собирается предложить мне еще один проект, как и прогнозировала мой куратор.
– Простите, Кирилл, что вываливаю на вас все это. Мое душевное равновесие не имеет никакого значения, вы встретились со мной обговорить условие сделки, а я тут о себе.
– Катюша, это же я первым затронул тему вашего состояния, а я не веду пустых разговоров. Мне это важно.
– Прости, что важно? – я не до конца понимаю, что имеет в виду Кирилл, но сердце отчего-то быстро и очень взволнованно бьется.