Его невыносимое высочество
- -
- 100%
- +
— Он смотрит на тебя, — говорит она тихо.
— Я заметила.
— Нехорошо смотрит.
— Это я тоже заметила.
Я ем кашу. Тервин разговаривает с кем-то из своих, смеётся чему-то, не смотрит больше в мою сторону. Это хуже, чем когда смотрит: взгляд можно отследить, отсутствие взгляда — нельзя.
Кай, появившийся за нашим столом примерно через пять минут с подносом и вопросом «здесь свободно?» — риторическим, судя по тому, что он садился, не дожидаясь ответа, — проследил за направлением моего взгляда и тоже оценил Тервина.
— Долго его не было, — сказал он. — Два дня. На занятиях не появлялся.
— Готовился, — предположила я.
— К чему?
— Понятия не имею. Именно это меня и беспокоит.
Кай посмотрел на меня — внимательнее обычного. Тот самый взгляд, когда человек откладывает шутку и берёт серьёзность.
— Держись от него подальше, — сказал он. — Просто так. Без деталей.
— Совет принят. — Я убрала тарелку. — Но «подальше» — это в идеальном мире. А я живу в академии, где у него тот же коридор до занятий.
Кай не ответил. Только снова взглянул на Тервина — уже другим взглядом, таким, который между людьми означает «я запомнил».
— --
Это случается на третий день после пакта.
Я иду из библиотеки к главному корпусу. Одна — Мира осталась сдавать зачётный конспект, Кай на своём занятии по огневым потокам. Обычный маршрут: через западный двор, мимо каменного парапета, вниз по широкой лестнице между двумя башнями.
Двор полупустой — несколько студентов пересекают его в разных направлениях, кто-то у парапета разговаривает, кто-то спешит с книгами. Обычный день. Тень идёт рядом — он всегда идёт рядом, я уже перестала этому удивляться.
Тервина я замечаю, когда он уже у лестницы. С тремя однокурсниками — все с того же курса, лорды с именами, которые я не запомнила. Они стоят у перил, переговариваются. Один из них что-то делает руками — тренируется, судя по всему: небольшой плетёный разряд, который он перебрасывает с ладони на ладонь, ловит, снова перебрасывает. Развлечение. Студенческое.
Я иду к лестнице. Маршрут прямой. Обходить — значит крюк в три минуты через восточное крыло, а у меня через полчаса занятие.
Тервин поднимает взгляд, когда я подхожу. Улыбается — широко, с той ленивой любезностью аристократа, которому вежливость обходится дёшево, потому что ни к чему не обязывает.
— Воронова, — говорит он. — Как раз кстати.
— Кстати для чего? — спрашиваю я.
— Ни для чего, — отвечает он с улыбкой. — Просто выражение.
Я прохожу мимо. Лестница — три пролёта, нижний двор, потом в корпус. Простой маршрут.
Потом всё происходит очень быстро.
Разряд — тот, которым играл однокурсник Тервина, — вдруг срывается не с его руки. Это не потеря контроля, это выброс: резкий, направленный, как будто кто-то ткнул в него сбоку или дёрнул за нужную нить. Разряд летит поперёк двора — плотный, искрящий, такой, что воздух вокруг него чуть дрожит.
Прямо туда, где я стою.
Я не успеваю среагировать. Я вообще не понимаю, что происходит, быстрее, чем за секунду, а секунды нет. Есть только внезапный сильный толчок в правое колено снизу — Тень, который ударил меня головой под ногу с такой силой, что я делаю неловкий шаг вправо, спотыкаюсь, инстинктивно приседаю, и разряд проходит точно там, где только что было моё плечо.
Искры рассыпаются о каменные перила. Запах горячего камня и чего-то похожего на озон.
Я стою на одном колене у лестничных ступеней и думаю: это только что было моё плечо.
Несколько секунд двор молчит — тем особым молчанием, которое бывает после чего-то внезапного, когда все присутствующие синхронно обрабатывают произошедшее.
— Прости, — говорит однокурсник Тервина. Голос правильный: смущённый, торопливый, человек, которому неловко за случайность. — Вырвалось. Совсем. Ты в порядке?
— В порядке, — говорю я. Поднимаюсь. Колено болит — Тень весит не так уж мало, когда бьёт в галопе. — Всё нормально.
Тервин смотрит на меня. Его лицо — сочувствие, беспокойство, идеально подобранный набор правильных эмоций, как у человека, отработавшего сценарий до автоматизма. Но в глазах — нет. В глазах что-то другое. Не разочарование — что-то расчётливее. Переоценка.
— Надо быть осторожнее, — говорит он мне. — Магические разряды непредсказуемы. Особенно для тех, кто к ним не привык.
— Учту, — отвечаю я.
Поднимаю Тень — он позволяет, только недовольно жмурится, — и иду дальше. Не торопясь. Потому что торопиться — значит показать, что испугалась.
Я испугалась. Но это не его дело.
— --
Мира узнаёт сразу — в академии, как я уже поняла, информация распространяется быстрее звука и почти со скоростью сплетни. К тому моменту, как я добираюсь до занятия, кто-то уже успел рассказать кому-то, и Мира встречает меня у аудитории с выражением человека, который слышал версию и хочет настоящую.
— Разряд? — спрашивает она.
— Разряд.
— Случайно?
— Очень убедительно случайно.
Мира молчит секунду. Потом произносит слово — тихо, но с чувством, — которое я не ожидала от человека с такой мягкой внешностью.
— Целительская лексика, — объясняет она. — Когда пациент сам себе вредит. Не смотри так.
— Не смотрю.
— Тень тебя вытащил?
— Да. Практически в буквальном смысле — снизу в колено.
Она смотрит на кота, который сидит у стены с видом профессионала, выполнившего работу. Потом смотрит на меня.
— Ему уже двести лет, — говорит она. — Условно. Если он кот академии, то он помнит всё, что здесь происходило. — Пауза. — И он ходит именно за тобой.
— Мира.
— Это не осуждение. Это наблюдение.
— Я знаю, — говорю я. — Я тоже наблюдаю. Просто пока не понимаю, что именно.
— --
Дариан узнаёт к вечеру — точно раньше, чем я ему говорю, и точно не от меня. Это я понимаю по тому, как он смотрит на меня, когда я прихожу на вечерний практикум: не с дежурной прохладой аспиранта-куратора, а с чем-то острее. Взгляд человека, которому только что сообщили что-то, что он не должен был услышать, — и который теперь раздражён одновременно на источник информации, на ситуацию и, кажется, на саму себя за то, что раздражён.
Он ведёт занятие. Нормально, ровно, без отклонений. Но между заданиями — когда группа разбивается на пары и начинает работать, — он подходит ко мне.
— Западный двор, — говорит он. Тихо.
— Западный двор, — соглашаюсь я.
— Ты в порядке?
— Разряд прошёл мимо. Тень выбил меня из траектории.
Он смотрит на кота — Тень сидит у стены с видом существа, которое не причастно ни к чему и вообще просто здесь проходило. Потом смотрит на меня. В его глазах — то, что я с некоторым трудом классифицирую как злость. Не показную, не риторическую. Настоящую — тихую и холодную, как кипяток, который перестал пузыриться.
— Ты видела, кто направил разряд?
— Официально — никто. Вырвалось само.
— Вырвалось.
— Очень убедительно вырвалось.
Пауза. Он отворачивается — смотрит на группу, на пары, отрабатывающие отвод, — и несколько секунд молчит. По профилю — та же ровная линия, что всегда. Но что-то в осанке не то. Чуть больше напряжения, чем нужно. Как у человека, который держит под контролем то, что не хочет держать.
— Почему тебя это злит? — спрашиваю я тихо.
— Меня это не злит.
— Ладно. Почему тебя это не злит именно таким образом?
Он бросает на меня взгляд — короткий, как вспышка, — и что-то в нём читается секунду, прежде чем задёрнуться обратно.
— Ты студент под моим кураторством, — говорит он наконец. Ровно. — Что происходит с людьми под моим кураторством — моя зона ответственности.
— Разумеется, — соглашаюсь я. Потому что это правда. И потому что под этой правдой сейчас есть ещё что-то, что он не произносит, и оба это знаем.
Он смотрит снова на группу.
— Тервин был там?
— Стоял рядом.
— Что именно ты видела?
Я рассказываю — коротко, без интерпретаций, только факты: разряд, направление, угол, скорость. Кай говорил, что Дариан думает точнее, когда получает данные, а не выводы. Я проверяю эту теорию.
Он слушает, не перебивая. Потом произносит:
— Разряд не вырывается под таким углом случайно. Для этого нужно было приложить боковое усилие в конкретной точке.
— Я тоже это подумала.
— Значит, кто-то из них знал, что делать, и когда.
— Значит, они знали, что я пойду этим маршрутом.
Пауза.
— Ты каждый день ходишь этим маршрутом из библиотеки, — говорит он.
— Да.
Это объясняет — как наблюдение объясняет возможность. Не как доказательство объясняет умысел. Но разница между наблюдением и умыслом у Тервина сейчас, кажется, очень небольшая.
— Меняй маршрут, — говорит Дариан.
— Хорошо.
— Каждый день другой.
— Поняла.
— И — - он обрывает себя на полуслове.
Я жду.
— Ничего, — говорит он.
Это «ничего» звучит как что-то. Как незаконченное предложение, которое он решил не заканчивать вслух.
Я не тороплю. Он возвращается к группе — поправляет чью-то стойку, произносит несколько слов, снова обходит пары. Профессиональный, ровный, безупречный. Ни одного лишнего движения.
Только когда занятие заканчивается и студенты начинают расходиться, он говорит мне — не оборачиваясь, уже у кафедры, сворачивая записи:
— Следующий раз, когда пойдёшь из библиотеки одна, — скажи мне заранее.
— Это забота о студенте под кураторством?
— Это здравый смысл.
Я смотрю на его спину — прямую, безупречную, в тёмной форме аспиранта.
— Хорошо, — говорю я.
Он кивает — не оборачиваясь. Это уже почти тепло. В его исполнении это, пожалуй, и есть тепло.
— --
Ночью я лежу в темноте и думаю о двух вещах.
Первая: Тервин потратил два дня на подготовку. Два дня — на что? Выбрать время? Договориться с однокурсником? Выследить маршрут? Это много для «просто пакости». Это мало для «серьёзного намерения». Где граница — я не знаю. Кай говорил: долгая память и скверное воображение. Привычка делать так, чтобы неприятность выглядела случайностью. Одна неприятность или следующая в ряду?
Вторая вещь — злость Дариана. Та, которую он назвал «зоной ответственности» и которая не совсем это. Не потому что я думаю о нём лучше, чем стоит. А потому что пять лет работы с людьми учат различать, когда человек злится по долгу — и когда злится вопреки себе.
Он злился вопреки себе. Это интересно. Это очень неудобно — для него, кажется, в первую очередь.
Тень лежит у моего плеча. Тяжёлый, тёплый, живой. Я провожу рукой по его спине — он не мурлычет, просто позволяет. Коты академии, видимо, мурлыкают только по особым случаям.
— Ты мне жизнь спас, — говорю я ему тихо.
Он открывает один глаз. Зелёный, блестящий, внимательный.
— Или плечо. Но всё равно. Спасибо.
Кот закрывает глаз.
Я смотрю в потолок и думаю: это была случайность? Или первая попытка? И если первая — что значит, что будет вторая?
Ответа нет. Пока. Но вопрос уже лежит на той самой полке рядом с ректором, аркой, вырванными страницами и тишиной в запястье при чужих пальцах.
Полка трещит.
Глава 9. Что делают с вырванными страницами
Библиотека Эверхолла не любит студентов с вопросами.
Это не метафора. Это наблюдение, которое я сделала за три недели: библиотека любит студентов с заданиями, со списками обязательной литературы, с конкретными шифрами на бумажке. Такие студенты приходят, берут нужное, уходят — и библиотека им довольна. Студенты с вопросами нарушают какой-то внутренний порядок, который я не совсем понимаю, но чувствую в том, как полки чуть сдвигаются, когда проходишь мимо, как свет между рядами меняется — становится теплее там, где тебе не нужно, холоднее там, где нужно именно сейчас.
Три раза я теряла нужный раздел. Находила его там, где его точно не было пять минут назад.
Сегодня я пришла с конкретной задачей. Что не отменяет того, что библиотека, судя по всему, считает иначе.
Нулевые.
Слово, которого не существует в официальном словаре. Раздел «классификация магических дарований» в учебнике истории — с вырванными страницами между «разрушительными» и «прочими». Альдра, которая говорила об амулетах, не живущих на мне, и смотрела так, как смотрят на что-то, о существовании чего давно знали и всё равно не ожидали увидеть. Дариан, у которого при касании моей кожи уходит сила — и который говорит «берёт», и молчит, и систематически проверяет гипотезу.
Я прихожу в библиотеку в час дня — между лекциями, сорок минут свободных — и иду прямо в исторический отдел. Тень следует за мной по пятам, хотя в библиотеку котов, судя по всему, не пускают. Тень об этом не знает. Или знает — и специально не замечает.
Первая книга: «Полный каталог магических дарований Альдора, том второй, расширенное издание». Хороший заголовок, многообещающий. Открываю оглавление — есть всё, вплоть до «малых дарований сельских линий». Ищу «н»: «направленный дар», «неактивный дар», «ночное зрение» — дальше сразу «о». Нет нулевых. Нет пробела, нет «см. также», нет ничего. Просто — нет.
Вторая книга: «История магических родов Альдора, главы 1-15». Ищу упоминания об истреблении какого-либо дара. Нахожу главу про «Великое разделение» — раскол двести лет назад. Причины: «расхождение в методологии», «политические противоречия», «несовместимые интерпретации магической природы». Три строки, потом — «мирное урегулирование, подробности утрачены». Подробности утрачены. Само собой.
Третья книга: «Редкие и исчезнувшие дары: практическое руководство для архивариусов». Вот это уже интереснее. Открываю посередине, листаю — «дар предвидения», «дар мирного убеждения», «дар изменения формы (частичный)». Добираюсь до раздела «Дары, более не фиксируемые». И нахожу:
«Поглощение. Дар, зафиксированный в исторических источниках до периода, известного как…»
Страница обрывается.
Не вырвана — оборвана. Прямо в середине предложения, по буквам «из», будто кто-то тянул и не рассчитал. Следующая страница — уже «Дары малых линий, глава вторая». Между ними — пусто.
Я смотрю на это «из» в конце страницы. Смотрю долго. Потом смотрю на Тень — он сидит на полке рядом с той самой книгой и смотрит на страницу вместе со мной, с выражением, которое у кота означает или сочувствие, или «я знаю продолжение, но не скажу».
— Поглощение, — говорю я тихо.
Тень моргает.
— Он сказал «берёт». Что я «беру» его силу. Это и есть поглощение.
Кот закрывает глаза. Это либо согласие, либо он засыпает. С ним иногда трудно различить.
Я кладу книгу обратно. Берусь за следующую — «Магия и власть: социальная история Альдора». Ищу любое упоминание о «гасителях», о «нулевых», о любом слове, которое могло бы обозначать человека без магии. Или с магией наоборот. Нахожу одно предложение в сноске к главе о реформах двухсотлетней давности: «Была также проведена зачистка ряда нелегитимных магических практик, не оставивших следа в официальных хрониках». Всё. Сноска семнадцать к главе пятой. Нелегитимных практик.
Я не практика. Я человек.
Я сижу за столом и смотрю в стену, за которой что-то такое, чего я не вижу, но чувствую краем, как чувствуешь сквозняк через закрытую дверь. Ректор у портала. Амулеты, которые не работают. Альдра с её «бегайте быстрее». Дариан с его «берёт». И Тень, который сидит рядом со мной уже двести лет условных — и ждёт. Чего?
— Вы ищете что-то конкретное?
Голос сзади — спокойный, без особой интонации. Я не вздрагиваю, потому что за три недели научилась не вздрагивать рефлекторно. Поворачиваюсь.
Альдра стоит между полками с небольшой стопкой книг под мышкой. Серые волосы, прямая осанка, взгляд человека, который видит больше, чем спрашивает. Она смотрит на стол — на раскрытый «Редкий каталог», на страницу с оборванной строкой, на Тень, который на полке делает вид, что просто отдыхает.
— Историю, — говорю я.
— Вижу. — Она кладёт свои книги на соседний стол и садится напротив меня. Не рядом, не небрежно — именно напротив, с намерением. — Какую именно?
— Ту, которой нет в каталогах.
Молчание. Библиотека вокруг нас живёт своей жизнью — где-то скрипит стул, шелестит страница, кто-то шёпотом переговаривается в соседнем ряду. Альдра смотрит на меня.
— Страницы вырваны, — говорю я. — Не в одной книге. В нескольких. Всегда в одних и тех же местах.
— Это заметный факт.
— Вы знали?
— Я заметила. — Она чуть наклоняет голову. — Три года назад. Тогда их было меньше. Сейчас больше.
Это звучит как «кто-то планомерно чистит», и мы обе это слышим.
— Что я ищу? — спрашиваю я прямо. — Вы понимаете, что именно. Дайте мне слово.
Альдра смотрит на меня долго — тем взглядом, которым смотрят, когда решение уже принято, но его проверяют на прочность последний раз.
— Нулевые, — говорит она наконец. Тихо. Одно слово, произнесённое без интонации, как произносят то, у чего нет безопасного звучания.
Воздух между нами меняется.
— Это слово? — спрашиваю я.
— Одно из нескольких. В разные эпохи — разные названия. «Гасители» в эпоху Разделения. «Живые щиты» — раньше, при старых королях. «Нулевые» — это современный термин. Неофициальный. Из тех, что не произносят вслух.
Я смотрю на оборванную строку в книге. «Поглощение. Дар, зафиксированный в исторических источниках до периода, известного как…»
— До периода, — повторяю я. — До какого именно?
— Мятежа Гасителей. — Альдра складывает руки на столе. Спокойный жест человека, который давно принял решение и теперь просто его выполняет. — Двести лет назад. Публично — их обвинили в попытке уничтожить магию. Официально — уничтожили их самих. Вместе с документами, упоминаниями, любыми следами в хрониках.
— А неофициально?
— Неофициально — это не мне говорить здесь. — Она смотрит на меня ровно. — Не потому что я не знаю. А потому что это не та информация, которую стоит получать в библиотеке в час дня.
Я понимаю, что это значит. Другое место, другое время, другой контекст. Разговор без свидетелей.
— Хорошо, — говорю я.
— Воронова. — Она встаёт, подбирает свои книги. — То, что вы ищете — этого не существует в официальных источниках. Это намеренно. Понимаете?
— Понимаю.
— Значит, вопрос не «найти информацию в книге». Вопрос другой.
— Какой?
— Зачем вам это нужно, — говорит она. — И что вы будете делать, когда найдёте.
Она уходит между полками. Тень провожает её взглядом — долгим, внимательным, совсем не кошачьим по интенсивности. Как будто узнал кого-то.
Я сижу ещё несколько минут. Потом смотрю на кота.
— Она знает, кто я, — говорю я тихо.
Тень моргает — медленно, один раз.
— Ты тоже знаешь.
Кот смотрит на меня. В зелёных глазах — что-то, что я назвала бы подтверждением, если бы не боялась приписывать котам слишком много. Но Тень — это не просто кот. Это я уже поняла.
Сорок минут заканчиваются. Я собираю сумку. Напоследок листаю «Редкий каталог» от начала до конца — не потому что ожидаю найти новое, а потому что думаю лучше, когда руки заняты. На последней странице — штамп академии и дата последней сдачи: двадцать два года назад. Эта книга не выходила из библиотеки больше двадцати двух лет.
Страница была оборвана давно.
— --
Вечером я иду к Мире — не чтобы рассказать, а чтобы не думать об этом в одиночку. Мира — человек с инстинктом «помоги», с нулевым уровнем злого умысла и неожиданно высоким уровнем практической мудрости.
— Альдра, — говорю я. — Что ты о ней знаешь?
Мира откладывает конспект.
— Много. Она здесь дольше всех. Дольше некоторых стен, шутят студенты старших курсов. Знает всё, что происходило в Эверхолле.
— Она читала запрещённые книги?
Мира смотрит на меня с выражением человека, который отмечает вопрос и не комментирует.
— Говорят, — осторожно. — Не официально. В молодости занималась историей «запечатанного периода». Её за это не наказали — потому что она ничего не публиковала.
— Почему не публиковала?
— Потому что понимала, что будет, если опубликует. — Мира смотрит на меня внимательно. — Алис. Зачем тебе это?
— Исторический интерес.
— У тебя нет исторического интереса к академической истории Альдора. Ты три недели назад не знала, что магия существует.
Это справедливо.
— Тогда назовём это инстинктом выживания. Я привыкла понимать среду, в которой нахожусь.
Мира молчит секунду. Потом кивает — медленно.
— Альдра — безопасный человек, — говорит она наконец. — Насколько кто-то в этой академии бывает безопасным. За двадцать лет — ни одного случая, когда она подставила студента. И ещё: она единственная, кто читает лекции без единого упоминания ректора в списке источников. Все остальные преподаватели его цитируют. Она — нет.
Я отмечаю это.
Тень, устроившийся у окна, открывает один глаз и смотрит на меня с видом существа, у которого мнение есть, но оно его при себе оставит.
Полка с вопросами снова пополнилась. Но теперь на ней есть первый настоящий ответ — маленький, обрывочный, как та страница с «из», — и он называется: нулевые существовали. Их уничтожили намеренно. Альдра знает почему. И кто-то, очень аккуратно, последние три года убирает из библиотеки всё, что могло бы это доказать.
Мне не нравится то, что следует из этого вывода.
Я смотрю на Тень.
— Ты ждал двести лет, — говорю я тихо. — Ждал именно меня.
Кот смотрит в окно. Осенний двор, первые жёлтые листья на парапете, ворона, которая уже стала привычной деталью пейзажа. Обычный вечер.
— Тогда у меня вопрос, — говорю я. — Что именно ты ждал?
Тень не отвечает. Но в этот раз я готова поклясться, что в изгибе его спины есть что-то, похожее на «ты уже знаешь, просто ещё не разрешила себе это вслух».
Я знаю. Мне просто нужно ещё немного времени, чтобы принять то, что это означает для меня.
Для всех нас.
Глава 10. Бал, на котором всё пошло не по плану
О бале осеннего равноденствия мне говорят за три дня.
Мира говорит с видом человека, который не может поверить, что я ещё не знала.
— Ежегодный бал. Традиция с основания академии. Обязательно для всех студентов, — перечисляет она, пока мы идём из трапезной. — Парадная форма или вечерний наряд — по выбору. Зал украшают так, что…
— Стоп, — говорю я. — «Вечерний наряд».
— Да.
— У меня нет вечернего наряда.
Мира смотрит на меня.
— Совсем?
— Я прибыла через портальный сбой с рюкзаком и ключами от московской квартиры. Вечернего наряда в комплект не входило.
Она моргает. Потом произносит:
— Хорошо. Мы это решим.
«Мы это решим» оборачивается двумя часами в закромах академического магазина при хозяйственном корпусе — места, о существовании которого я не подозревала. Там обнаруживается примерно всё, включая одежду на случай официальных мероприятий. Мира перебирает вешалки с энергией человека, которому дали задачу и сроки.
Я стою у зеркала и чувствую себя персонажем сцены, которую уже видела в десятках романов — примерка перед балом, преображение, все дела. Разница в том, что в романах героиня обычно знает, чего хочет. Я хочу, чтобы никто не смотрел в мою сторону. Это, к сожалению, реалистичной опцией не является.
Мира останавливается на тёмно-синем платье — простом, без магических украшений, с открытыми плечами.
— Вот, — говорит она. — Это тебе.
— Почему?
— Потому что остальные платья с магической отделкой. Она светится, пульсирует, меняет цвет. Это красиво. Но я не знаю, как отделка поведёт себя на тебе.