Кости белого Харгата

Рыбка и чёрные шарики

Дверь открылась. Лом, служивший засовом, отъехал в сторону с противным скрежетом, будто кто-то провёл ногтем по бетону. Жень-Шень дёрнулся.

В дверном проёме, на фоне серой стены, стояла фигура. Невысокая, щуплая, закутанная в лохмотья, наслоённые друг на друга так, что невозможно было угадать очертаний тела. На плечах позвякивали какие-то подвески, брелоки, цепочки. Голову венчала маска будто выросшая сама собой из десятков ржавых шариков, облепивших лицо. Хоровые. Мёртвые хоровые, потерявшие магнетизм, но всё ещё хранящие следы былой структуры.

Маска не была мёртвой. Она едва заметно шевелилась, шарики перекатывались по скулам и лбу, перегруппировываясь, подстраиваясь под мимику носителя. Или носительницы. Или…

— Живой ты, что ли? — спросило существо.

Голос был странный. Не мужской. Не женский. Чистый, как звон стеклянного колокольчика, и в то же время хрипловатый, будто динамик, забитый песком. На лице, там, где должен быть рот, шарики разошлись, обнажая бледные губы.

— Спал, — осторожно ответил Жень, не двигаясь. — Пока дверь не сломали.

— Дверь не сломали, — возразило существо, перешагивая порог. — Дверь открыли. Разница огромная. Я не ломаю дверей. Я открываю их. Это вежливость называется. Мама учила.

Существо прошло в центр закутка и уселось на корточки, по-звериному, но без звериной угрозы — скорее с любопытством. Маска на лице снова перегруппировалась, шарики перетекли к вискам, открывая взгляду узкое лицо с острым подбородком, большими глазами неопределённого цвета и носом, усыпанным веснушками. Или это была не веснушки, а крошечные точки ржавчины от соприкосновения с металлом. Трудно сказать.

Жень рассматривал гостя, или гостью, молча. Одежда: слои тряпья, но не бесформенные, а подогнанные, стянутые ремешками, с карманами и петлями. На поясе болталась связка странных предметов: зеркальце в розовой оправе, брелок с белой звериной мордочкой (круглые уши, бантик у левого уха, глаза-пуговки — Жень таких зверей не знал, в пустошах не водились), ещё что-то блестящее и непонятное. Всё это позвякивало и постукивало при каждом движении.

— Ты пялишься, — констатировало существо. — Это невежливо. Но я разрешаю. Меня зовут Килька. Как рыбу.

— Рыбу? — переспросил Жень.

— Ну да. Раньше в морях водились такие маленькие серебристые звери. Их солили и ели. Или не солили. Я не застала. Отшельник рассказывал.

Услышав имя Отшельника, Жень вздрогнул. Отшельник. Старик из Светлой Долины. Единственный, кто ещё помнил мир Предтеч — не по книгам, не по обрывкам записей, а сам, лично, проживший в том мире достаточно долго, чтобы видеть закат. Он рассказывал Женю о вечном поезде, который ходит под песками, о городах, где свет сам зажигался по вечерам, о людях, которые могли говорить друг с другом через маленькие светящиеся пластинки. И о своём теле, которое когда-то было улучшено нанороботами, а потом… разбежалось. В прямом смысле. Части тела переродились в отдельных существ (следствия экспериментов) неразумных, но живых, органическо-механических. Отшельник показывал их Женю: дрожащие комки плоти и металла, ползающие по траве. Последнее, что он сказал перед уходом Женя, было о вечном поезде. «Найди его, парень. Там интересно. Там ещё могут помнить, как жить».

— Ты знала Отшельника? — спросил Жень.

— Все знали Отшельника, — Килька пожала плечами, и брелоки на одежде зазвенели. — Только все по-разному. Кто-то боялся. Кто-то поклонялся. А я просто слушала, что он говорит. Он говорил много. Иногда полезно. Иногда бред. Но всегда интересно.

Она — или он? Жень всё ещё не мог определить, но решил думать как «она», потому что имя Килька звучало скорее как женское, — наклонилась вперёд, разглядывая останки хорового, рассыпанные по полу.

— Ты его убил? Сам? Чем?

— Красной указкой, — честно ответил Жень.

Килька замерла. Затем издала звук, похожий на смех, но сухой, шелестящий, будто ветер гнал песок по жестяной крыше. Шарики на её маске задвигались быстрее, заколыхались, передавая веселье.

— Красной указкой! — повторила она. — Это прекрасно. Это лучший способ, который я слышала за последние полгода. Обычно хоровых глушат звуком или жгут. Но указка! Тонко. Изысканно. Ты мне нравишься.

— Спасибо, — Жень не знал, что ещё сказать.

— Я слежу за хоровыми, — продолжала Килька, перебирая шарики на полу. — Они охотятся на раненых. На слабых. На тех, кто истекает кровью и не может идти. А я иду следом. Собираю то, что остаётся. Трофеи. — Она кивнула на свои подвески. — Всё это — вещи мёртвых. Тех, кого хоровые нашли первыми.

— Зачем ты их носишь?

— Чтобы было, — Килька подняла глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то острое, колючее. — И чтобы хоровые думали, что я — своя. Маска обманывает их сенсоры. Они чуют ржавчину, старый металл, мёртвые голосовые модули. Они не чуют живого, если живое пахнет, как мёртвое. Простая наука.

Жень кивнул. Он понимал науку. Книга под подушкой уже научила его кое-чему.

— Ты шла за этим? — он указал на рассыпанные шарики.

— За этим конкретным — да. Три дня шла. Он был старый, большой, опасный. Я думала, он кого-то убьёт, и мне достанется добыча. А он полез к тебе. И ты его — указкой. — Она снова рассмеялась. — Судьба — странная зверюга.

Килька поднялась. Отряхнула колени от пыли.

— Ладно. Город большой. Нам же по пути?

— А куда ты идёшь? — спросил Жень.

— Туда же, куда и ты, судя по твоим глазам. К вечному поезду.

Жень насторожился. Он никому не говорил про поезд. Никто не знал, кроме Отшельника. А Отшельник…

— Отшельник сказал тебе, где меня искать? — спросил он.

— Отшельник уже вроде как не говорит, — Килька покачала головой, и шарики маски зашуршали. — Он разбежался окончательно. Последние куски уползли в траву. Теперь там просто поляна с железными цветами. Красиво, кстати. Но не разговорчиво.

У Женя защемило в груди. Отшельник. Ещё один ушедший. Ещё один голос, который больше не зазвучит.

— Но перед тем как разбежаться, он сказал одну вещь. О тебе. Что ты пойдёшь к поезду. И что тебе нужен попутчик. Или попутчица. Он не уточнил.

— И ты решила, что это ты?

— Я решила, что попробую, — Килька направилась к выходу. — Если не срастётся — разойдёмся. Город большой, места хватит. Но если срастётся — вдвоём веселее. И безопаснее. Я знаю тропы. Ты знаешь, как выжигать хоровых указкой. Симбиоз.

Жень поднялся. Плечо ещё ныло, но нанороботы работали, и рука слушалась уже лучше. Он сунул книгу в заплечный мешок, проверил указку в кармане, закинул за спину посох.

— Ладно, Килька, — сказал он. — Пошли. Только учти: если вздумаешь украсть книгу…

— Книгу? — она обернулась на ходу. — Какую книгу?

— Детскую. По робототехнике.

Килька остановилась. Медленно повернулась всем корпусом. Глаза под маской блеснули неподдельным интересом.

— По робототехнике? Для детей?

— Для детей от пяти лет.

— Пять лет… — она произнесла это так, будто пробовала слова на вкус. — Знаешь, сколько мне лет, Жень-Шень?

— Понятия не имею.

— И никто не имеет. Может, пять. Может, пятьдесят. Может, пятьсот. Но книгу для детей я у тебя украду только в одном случае.

— В каком?

— Если ты не дашь почитать добровольно. — Она снова засмеялась и зашагала вниз по лестнице, ловко перепрыгивая через провалы в ступенях. — Догоняй, конусоголовый!

Они шли через город. Вернее, через то, что от него осталось. Улицы были засыпаны песком, дома стояли с выпотрошенными внутренностями, будто дохлые звери с выеденным нутром. Где-то наверху, на уцелевших этажах, ветер гулял в пустых проёмах, и звук был похож на дыхание.

Килька шагала впереди. Она знала дорогу — это было очевидно. Ни разу не остановилась в нерешительности, ни разу не сверилась с ориентирами. Просто шла, перепрыгивала, подныривала под рухнувшие балки, и её брелоки позвякивали в такт шагам.

— Видишь вон то здание? — она указала на остов высотки, торчащий из песка, как сломанное ребро. — Там я нашла вот это. — Она подняла руку, показывая брелок с белой звериной мордочкой. — Не знаю, что это за зверь. Но он милый. У него бантик. И глаза-пуговки. И усы. Знаю, что таких зверей называли «хеллоу китти». Язык сломаешь.

— Зачем тебе это? — спросил Жень. — Оно не работает. Не светит. Не стреляет.

— Оно красивое, — ответила Килька так, будто это всё объясняло. — В старом мире было много красивого. Бесполезного, но красивого.

Они прошли мимо провала, на дне которого тускло блестела вода — грязная, с радужной плёнкой, но всё же вода. Килька остановилась, посмотрела вниз.

— Я как-то ночевала в таком провале. Думала, безопасно. А там жили «сосунки». Три штуки. Пришлось драться.

— И как? — спросил Жень, вспоминая свой собственный бой.

— Сосунки тупые, — она пожала плечами. — Их ковши — главная сила и главная слабость. Если заклинить ковш, сосунок становится просто куском металла на ножках. Я заклинила. Сначала одному. Потом второму. Третий убежал.

— Чем заклинила?