Цена твоей жизни

Глава 3

На парковку больницы я въехал за три минуты до начала смены, что по моим меркам вполне считалось вовремя. Обычно минут за двадцать до начала первого обхода уже находился в отделении и успевал переодеться без необходимости куда-то торопиться. Но именно сегодня всё складывалось так, что к девяти добраться туда получалось в лучшем случае впритык.

У входа, перегородив половину первого ряда, стояла машина доставки. Водитель куда-то исчез вместе с тележкой, оставив включённую аварийку и достаточно места для проезда только с одной стороны, поэтому пришлось ехать дальше. Свободное место нашлось в следующем ряду, ближе к концу, так что хотя бы парковка решила больше не усложнять мне утро. Я поставил машину между двумя седанами, заглушил двигатель и посмотрел на часы приборной панели.

Ещё по дороге сюда запас был немного больше, пока на первом перекрёстке красный всё-таки загорелся передо мной. Я остановился у стоп-линии и посмотрел на таймер. Ждать оставалось достаточно долго, чтобы просто сидеть и наблюдать, как меняются цифры. Поэтому я достал из внутреннего кармана пальто бумажник, в котором лежала салфетка с номером Джейн.

Я вытащил её, взял телефон с передней панели и переписал номер в контакты. Потом сверил их с написанными ею ещё раз. Ошибиться в десяти цифрах было несложно, а обнаружить это после первого сообщения было бы значительно неприятнее, чем потратить время сейчас. Когда я поднял глаза, красный уже сменился зелёным. Машина позади коротко посигналила, хотя одного раза вполне хватило бы и без напоминания, поэтому пришлось тронуться, бросив всё на пассажирское сиденье.

Следующие два перекрёстка я проехал без остановки, и какое-то время дорога наконец перестала требовать от меня лишнего внимания. Но на повороте стакан качнулся в подстаканнике, крышка приподнялась с одного края, и часть американо выплеснулась внутрь консоли. Я успел придержать его прежде, чем кофе добрался до сиденья, но несколько капель всё равно попали.

На светлой обивке они выглядели заметнее, поэтому оставлять их до вечера не хотелось. Я достал из бардачка влажные салфетки и провёл сначала по консоли, потом по сиденью. Кофе сходил без особого сопротивления, что хотя бы немного улучшало моё мнение о нём. Вкус с этой задачей справился значительно хуже.

Я уже собирал мокрые салфетки вместе почти с пустым стаканом и чеком, когда заметил ещё пару капель на бумажнике. Одна досталась и салфетке Джейн — совсем у края, не задев при этом чернила. Логичнее всего было отправить её в мусор, она своё назначение давно выполнила. Я сложил её по прежнему сгибу и убрал обратно в бумажник.

Телефон отправился во внутренний карман пальто следом за бумажником. Пакет с выпечкой пришлось взять другой рукой, а мусор прижать к стакану, чтобы ничего не рассыпалось по парковке.

Дверь захлопнулась за спиной, машина пискнула после нажатия на брелок. До входа отсюда оставалось меньше минуты, ускоряться смысла не было. Главное — к трём закончить всё, что зависело от меня, передать оставшееся кому-нибудь из отделения и не оставить работе повода задержать меня дольше.

Джейн сказала, что освобождается после четырёх. И мы вообще ни о чём не договаривались, так что торопиться с сообщением через десять минут после нашей встречи было необязательно. За несколько часов у неё вряд ли успеют появиться другие планы на вечер. Так что написать можно было после обеда, и тогда это уже не будет выглядеть так, будто я только и ждал подходящего момента.

В стакане осталось совсем немного американо, но допивать его только потому, что за него уже заплачено, мне не хотелось. У входа стояла урна, туда всё и отправилось. Обычно одного такого напитка мне хватало, чтобы больше не возвращаться в заведение. В городе было достаточно мест, где не требовалось проверять, случайно ли тебе приготовили плохо в первый раз.

Но теперь за стойкой была Джейн. И ради неё можно было дать кофейне второй шанс.

В окнах мелькнуло моё отражение. Синяк за дорогу лучше не стал. Скорее наоборот: след на скуле потемнел, а под глазом поступил заметнее. Так что теперь рассчитывать на внимание любого человека, способного смотреть мне в лицо дольше пары секунд, было довольно самонадеянно.

Автоматические двери разъехались передо мной, и почти сразу над стойкой регистрации я заметил часы. Они показывали 8:59 — по крайней мере, в саму больницу я пришёл вовремя. Ортопедическое отделение находилось на третьем этаже, поэтому дальше всё зависело от того, насколько мне повезёт с лифтом. Если кабина окажется где-нибудь поблизости, то у поста я буду с опозданием не больше чем на минуту. Если нет, оставалась лестница и возможность вообще избежать разговора о времени.

У стойки регистрации уже собралась небольшая очередь, но сотрудники проходили сбоку, через отдельный турникет. Я достал бейдж ещё на подходе и приложил его к считывателю. Обычно на этом всё происходящее вокруг снова становилось привычным: короткий сигнал, проход, несколько привычных лиц, которые видишь достаточно часто, чтобы перестать каждый раз их замечать.

— Доброе утро, доктор Уайт.

Голос охранника заставил меня повернуть голову. Мы здоровались каждое утро, хотя дальше этого разговор обычно не заходил. Он знал моё имя, я знал, что его смена начинается раньше моей, и обоим этой информации вполне хватало.

— Доброе.

Его взгляд задержался на мне чуть дольше обычного. Сначала на глазах, потом ниже, на скуле.

— Как вас так?

На этом месте врать уже оказалось сложнее, чем я рассчитывал. Не потому, что подходящего объяснения не существовало, как раз наоборот, придумать можно было что угодно. Проблема начиналась потом, когда к одному ответу добавлялся следующий вопрос, а за ним ещё один, и простая история постепенно требовала деталей, которых изначально в ней не было.

— Дверца шкафа, — сказал я.

Охранник покачал головой, но уточнять не стал. Видимо, объяснение показалось ему достаточно правдоподобным, либо ему не хватило любопытства, чтобы проверять меня дальше. Он вернулся к мониторам, и я невольно посмотрел туда же.

На экранах больница существовала сразу в нескольких десятках маленьких сероватых изображений: коридоры, приёмное отделение, лифтовый холл, люди в форме, возникавшие в одном кадре и вскоре исчезавшие из другого. Камеры исправно сохраняли всё это, хотя большая часть записей вряд ли когда-нибудь кому-нибудь понадобится. В основном они отличались друг от друга только лицами и цифрами в углу экрана. Но достаточно одного момента, чтобы потом захотелось знать, где именно находился каждый человек и что делал за несколько секунд до него.

Убрав бейджик, я направился дальше. У лифтов уже стояли трое: девушка с бумажным стаканчиком, санитар с пустой каталкой и мужчина в тёмной куртке, который нажал кнопку вызова как раз в тот момент, когда я подошёл. Она уже горела, но это его, похоже, не убедило. Над дверьми светилась четвёрка — кабина спускалась, ждать оставалось не так уж долго.

— Он уже едет, — сказал я.

Мужчина повернул голову.

— Вижу.

И снова ткнул пальцем в панель, будто лифт мог воспринять это как дополнительную просьбу поторопиться.

Кабина остановилась на первом этаже, и из неё вышли двое врачей из моего отделения. Оба с ночного дежурства. У одного куртка была расстёгнута поверх помятой формы, второй держал свою в руке и смотрел куда-то мимо нас, в сторону выхода. Такой взгляд трудно с чем-то спутать: после двенадцати часов в больнице до дома хотелось добраться раньше, чем голова начнёт по кругу разбирать всё, что произошло за смену.

Заметив меня, они всё же улыбнулись и кивнули. Я ответил тем же и посторонился, убирая пакет за спину, чтобы освободить проход. На младших годах таких дежурств у меня было достаточно, чтобы привыкнуть и к недосыпу, как к больничному кофе и попыткам заснуть среди бела дня.

Некоторые вещи, впрочем, со временем никуда не исчезли. Если из палаты доносилось сбившееся дыхание, я до сих пор замедлял шаг и прислушивался, даже когда пациент не имел ко мне никакого отношения. Я прекрасно понимал, откуда взялась эта привычка. Просто за все эти годы она ни разу не показалась мне настолько бесполезной, чтобы от неё избавиться.

Санитар первым закатил в освободившуюся кабину пустую каталку. Раньше я его не встречал, а то, что он направился сюда с таким оборудованием, только подтвердило, что работает он здесь недавно. Обычно для этого пользовались служебным лифтом. Но сообщать ему об этом сейчас, означало дождаться, пока он развернётся, выкатит её обратно и отправится искать нужный. Эту часть обучения вполне можно было оставить кому-нибудь после меня.

Девушка зашла следом, продолжая пить кофе. На её месте я сначала убедился бы, что осталось достаточно места, чтобы не провести остаток поездки, прижавшись к чужому плечу, но её это, похоже, не беспокоило. Мужчина в тёмной куртке вошёл за ней и повернулся боком, чтобы обойти металлический борт, и оказался как раз рядом с панелью. Я зашёл последним, прижал пакет с выпечкой ближе к боку и остался у дверей.

Мужчина уже потянулся к кнопкам, но вдруг посмотрел на санитара.

— Для этого вообще-то есть служебный лифт.

— Какой служебный? — нахмурившись поинтересовался парень.

И тут же перехватил ручку поудобнее и посмотрел в сторону ещё открытых дверей. Я поднял ладонь прежде, чем он успел сдвинуться с места, и коснулся его плеча.

— В следующий раз.

Мужчина повернулся ко мне.

— А сейчас мы все будем протискиваться вдоль стены?

— Мы уже внутри, — сказал я. — Так что не вижу смысла задерживаться.

Он собирался что-то добавить, но, заметив синяк, почему-то передумал и отвернулся к панели.

— Мне на второй, — сказала девушка.

— Третий, — добавил я.

Санитар попросил пятый. Мужчина нажал три кнопки подряд, затем четвёртый для себя и отступил от панели настолько, насколько позволяло место. Но он ещё какое-то время смотрел в сторону парня. Судя по тому, как парень после этого вцепился обеими руками в металлический край и больше ни на кого не поднимал глаз, замечания ему вполне хватило и без дополнительной проверки.

Первый этаж сменился вторым почти сразу, хотя мне всё равно казалось, что мы движемся медленнее обычного. Девушка заранее придвинулась ближе к выходу и, когда двери разошлись, протиснулась между нами, едва задев меня плечом. Стакан в её руке качнулся опасно близко к пакету, и я машинально отвёл его в сторону. Одного пролитого кофе за утро мне хватало.

— Извините, — бросила она уже из коридора.

На освободившееся место зашёл сотрудник лаборатории. Я уже рассчитывал, что двери закроются, но он придержал створку ладонью, глядя в коридор. К нам торопилась его коллега и последние несколько метров она почти пробежала — с той неловкой поспешностью человека, который слишком поздно понял, что теперь его ждут все.

Именно в этот момент лестница впервые показалась значительно более удачным решением. Можно было выйти и сейчас, до третьего оставался всего один пролёт. Но искать лестничную клетку после нескольких минут, проведённых в лифте, означало признать, что ошибся я ещё на первом этаже. Ради пары минут настолько далеко в самокритику заходить пока не хотелось.

Девушка ускорилась ещё немного и, добравшись до нас, извинилась. Такое же «простите» я уже слышал утром у кофейни — от девушки, которая сначала испуганно смотрела на парня, когда тот дёрнулся к ней, а после почему-то извинялась передо мной. Я так и не понял, за что именно: за него, за себя или за то, что мне пришлось вмешаться. Ещё меньше смысла было в том, что после всего случившегося она всё равно пошла за ним.

Оставшийся этаж мы проехали молча без задержек, и когда створки снова разошлись, было уже 9:02. Я вышел первым и свернул направо, больше не пытаясь подобрать для этих двух минут определение, при котором они переставали считаться опозданием.

Справа тянулся ряд палат, напротив — рабочие ниши с компьютерами и шкафами для расходников; у стены уже стояли несколько ходунков, которые к обеду наверняка разберут пациенты. В коридоре начиналось обычное утро отделения: медсестра выходила из палаты с планшетом в руке, физиотерапевт медленно вёл пожилого мужчину вдоль поручня, кто-то из младших резидентов остановился у компьютера и просматривал анализы.

По пути несколько человек успели обратить внимание на моё лицо, но спрашивать никто не стал. После охранника было нетрудно представить, что последует дальше: почему после такого я спокойно сел за руль, не кружилась ли голова, не тошнило ли, не терял сознание, прикладывал ли холодное. Все эти вопросы я сам не раз задавал пациентам, когда нужно было убедиться, что за очевидной травмой не скрывается что-нибудь менее безобидное.

Тереза, старшая медсестра отделения, скорее ограничилась бы тем, что убедилась, что я способен самостоятельно ходить, разговаривать и не падаю в обморок у неё перед стойкой. Она слишком давно работает с врачами, чтобы пытаться лечить каждого из нас против нашей воли, если для этого не находилось действительно веской причины. С Меган всё было несколько сложнее.

Когда несколько лет назад она узнала, что я живу один, а родители находятся за тысячу километров и наши разговоры по телефон случаются значительно реже, чем ей казалось. Этого хватило, чтобы взять часть ответственности за мою жизнь на себя. С тех пор её интересовало, ел ли я, сколько спал и почему снова пришёл на работу с головной болью. Причём довольно быстро выяснилось, что моего согласия для этой системы вообще не требовалось.

Сегодня к её заботам добавится синяк.

Я расстегнул пальто на ходу и стянул его с плеч, не сбавляя шага. У поста всё же пришлось остановиться. Тереза сидела за одним из компьютеров, прижав телефон к уху плечом, и рассматривая карту пациента. На экране была открыта история назначений; она покрутила её выше, сверилась со временем последней дозы и что-то быстро внесла в заметку.

— Ничего сверх назначенного пока не давайте, — сказала она в трубку. — Когда его последний раз осматривали?

Ответ ей явно не понравился. Тереза открыла другую вкладку, нашла последнюю запись врача и поджала губы.

— Хорошо. Пока оставьте всё по схеме, я передам, что боль усилилась. Если что-нибудь изменится — звоните сразу.

Она закончила разговор, положила телефон рядом с клавиатурой и допечатала начатую строку. Только после этого развернулась ко мне, скользнула взглядом по синяку и тут же подняла запястье с часами. Два коротких удара пальцем по стеклу объяснили всё без слов.

— Три минуты, — раздался знакомый голос справа.

Рядом с моим локтем на стойку лёг планшет. Я заметил его раньше, чем человека, который его положил. В больнице к таким жестам довольно быстро вырабатывался рефлекс. Если кто-то достаточно уверенно оставлял возле тебя планшет, папку или историю болезни, существовала неплохая вероятность, что через минуту выяснится, что заниматься этим должен именно ты.

— Спасибо, Меган.

— Всегда пожалуйста, Бэмби.

Прозвище появилось несколько лет назад и поначалу хотя бы имело определённый повод. Со временем Меган настолько расширила область его применения, что Бэмби стал подходить практически к любой ситуации, в которой, по её мнению, я недостаточно хорошо справлялся. Попытки напомнить ей, что медицинскую школу я всё-таки окончил без её помощи, почему-то только укрепляли моё оленячье положение.

Я поставил пакет с выпечкой на свободный край стойки. Тереза сразу заметила знакомый логотип, а Меган придвинулась ближе и уже потянулась к бумажным ручкам.

— Что там? — спросила Тереза.

Ответить мне всё равно не дали. Пакет уже был открыт, и через секунду оттуда появилась коробка.

— Выпечка, — сообщила она.

Тереза оставила содержимое на её попечение и вернулась ко мне.

— В девять ты должен быть здесь уже переодетым.

Я перехватил пальто поудобнее.

— Я был в больнице ровно в девять и как раз собираюсь идти переодеваться.

— В больнице и в отделении — не одно и то же, Уайт.

Тут возразить было сложно. По расписанию к этому моменту я действительно должен был успеть переодеться, посмотреть ночные записи по своим пациентам и добраться до первого осмотра, а разговор у стойки продолжал понемногу съедать оставшийся запас. Впрочем, если больше никому не придёт в голову меня задерживать, времени всё ещё хватало.

— Я успею.

Она лишь покачала головой, но спор продолжать не стала.

— Тут твой любимый кремовый круассан, — донеслось слева.

И он почти сразу перекочевал на другую сторону стойки. Я решил, что моё участие наконец закончилось. Подхватил пальто и уже собирался идти к раздевалке, когда Меган успела откусить кусок маффина и замерла.

— Боже, Бэмби! Что у тебя с лицом?!

Я остановился и на мгновение прикрыв глаза. Синяк всё же дождался своей очереди. Она отложила сладость и взяла меня за подбородок, повернув голову к верхнему свету. Сопротивляться смысла не было: повреждение она уже увидела, а попытка отстраниться только растянула бы осмотр, который и без того начинался в самый неподходящий момент. Гораздо проще было дать ей убедиться, что ничего серьёзного не произошло.

Она слегка надавила большим пальцем у края гематомы.

— Больно?

Я поморщился скорее от самого прикосновения.

— Если нажимать — да.

— Очень полезное уточнение.

Палец сместился чуть ниже, туда, где кожа с утра успела потемнеть сильнее. Так как я знал последовательность вопросов, к которой сейчас всё приведёт, то решил опередить её.

— Зрачки одинаковые, сознание не терял, тошноты не было, голова не кружится.

— Не двоится? — уточнила Тереза.

— Нет.

Меган отпустила мой подбородок.

— Голова точно не болит?

— Нет.

Тереза откусила круассан и кивнула в сторону коридора.

— Тогда отпусти его переодеваться. У него скоро первый осмотр.

Вот с этим я был полностью согласен.

— Видишь? — сказал я. — Даже Тереза считает, что я переживу.

Я сразу потянулся за пальто.

— Кто тебя ударил?

Рука остановилась на полпути. Джейн в этот разговор я впускать не собирался: стоило всплыть кофейне и обстоятельствам драки, как следом неизбежно появится вопрос, зачем я вообще там оказался. А если ещё и всплывёт её имя, просьба после трёх будет выглядеть слишком очевидной для Меган.

— Один парень.

— Какой ещё парень? — перестав жевать, спросила Тереза. — Незнакомый?

Теперь отвечать приходилось уже двоим. Пока вопросами занималась только Меган, ещё можно было выбирать, на каком месте закончить рассказ. Тереза же обладала неприятной способностью запоминать случайно услышанные подробности. Поэтому чем короче получится версия сейчас, тем меньше шансов, что к обеду она обрастёт своей версией реальности.