Нарисуй меня счастливой

Сирень

За окном гроза – первая весенняя гроза, с проливным дождем, с извилистыми молниями, с головокружительным запахом озона и свежести. Лена вглядывается в стену ливня, приплюснув нос к стеклу, провожает взглядом каждого прохожего, но появление Максима все равно пропускает. Максим вваливается домой с охапкой сирени, такой огромной, что из-за тяжелых фиолетовых кистей не видно лица.

– Сиреневый туман над миром проплыва-ает… Встречай, Ленка!

У Максима ни слуха, ни голоса, и ни одной песни не помнит целиком. Но петь ему это не мешает. Лена ставит сирень в вазу, нюхает – запах свежий, терпкий, на душистых лепестках – крупные, сверкающие капли. Максим и сам вымок насквозь, и Лена улыбается, спрятав лицо в букет: надо же, специально для нее под дождем за цветами бегал! Говорит больше для очистки совести, чем от души:

– И не обязательно было…

– Конечно, не обязательно, – смеется Максим. – Когда обязаловка, это уже не любовь. А я тебя люблю, – и напевает, продолжая песню «отсебятиной»: – А Ленку я люблю, и Ленка это зна-ает…

Хнычет маленький: пора кормить. Лена берет его на руки, все еще улыбаясь. Сейчас она чувствует себя самой счастливой женщиной на свете.

Сейчас ей смешно вспомнить, как она терзалась год назад. «Любит, не любит, а вдруг разлюбит, а вдруг я не люблю, а все себе придумала…» Максим ей нравился, они везде ходили вместе, сокурсники считали их «парочкой». «Парочка, – думала Лена, – это еще не пара. Это несерьезно». Но переходить на более серьезный уровень отношений сама же и не спешила. Мешал затаенный страх: а вдруг окажется не всерьез? Ошибиться в чувствах так легко…

Максим таскал ей охапки сирени – белой, розовой, блекло-сиреневой и ярко-фиолетовой, обычной и махровой: страшно было подумать, где он умудрялся обрывать все это великолепие. Звал замуж. «Подожди», – просила она.

Он ждал. Ходил с ней, носил ее сумку, помогал с лабораторными и конспектами, иногда вытаскивал в кино или в парк. Лена так привыкла, что Максим всегда рядом, будто они и правда стали уже одним целым. Но «замуж» – это все равно было страшно.

А потом вдруг появился Никита. То есть не то чтобы совсем «вдруг» – всегда он был, просто на Лену внимания не обращал. Вокруг Никиты девушек всегда хватало, сегодня с одной, завтра уже с другой, а третья кружит вокруг голодной акулой, выжидает. Как же, золотой мальчик, гордость факультета. Отличник, красавец, активист, да еще и отец где-то там в совете директоров. Жених номер один!

И надо же было так совпасть: Никита подошел к Лене как раз в тот день, когда она поссорилась с Максимом! Глупо поссорилась, из-за ерунды – на неудачную шутку обиделась. Скорей всего, назавтра уже и помирились бы. Но…

Но Никита, как оказалось, очаровывал со сверхзвуковой скоростью.

– Что, – спросил, усмехнувшись, – дала Максу от ворот поворот? Ну и правильно, он не для такой девушки, как ты.

Подхватил под локоть, нашептал комплиментов, пошутил… Лена и опомниться не успела, как уже сидела с Никитой в кафе, ковыряла ложечкой мороженое и слушала, слушала, слушала…

Назавтра она уже понять не могла, что находила в Максиме. Он же такой… такой обыкновенный! Подумаешь, песни поет. Фальшивым голосом. Сирень охапками таскает – неизвестно где оборванную. Замуж зовет, с его-то комнатой в общаге и стипендией в дырявом кармане! Вот Никита…

Никита, правда, замуж пока не звал. Зато обещания нашептывал – одно другого заманчивей. Про стажировку за границей, престижную работу в солидной организации, московскую квартиру, карьеру…

Все это было похоже на сон. Красивый, но слегка безумный сон, от которого никак не получается проснуться. А ведь Лена прекрасно помнила, как обозвала Никиту одна из отставленных подружек: «мастер громких обещаний» и «коллекционер покоренных сердец». Сама же тогда смеялась: неужели, мол, находятся дурехи, которые верят этому Казанове!

Спрашивала себя: я ему верю? И не могла ответить «да». Если уж начистоту, Никита просто заполнял ту пустоту, которая образовалась после ссоры с Максимом. Вот только заполнить – не мог.

А Максим смотрел со стороны, усмехался презрительно – и не подходил. «Я не нужна ему», – горько думала Лена. Значит, у нас с ним и в самом деле было не всерьез, не зря боялась. А Никита – что Никита, сегодня он рядом, а завтра новую найдет, это все знают. Никита – это просто чтоб так обидно не было. Вот только все равно почему-то обидно. Даже если думать о Максиме всякие гадости, все равно. Лена ведь и сама этим гадостям не верит.

Наверное, думала Лена, любовь – это не тогда, когда вместе хорошо. Вместе, вон, и с Никитой неплохо, он интересный, веселый… Но не будет его рядом – и не надо, подумаешь. А любовь – это когда врозь уже невозможно.

Вот только что делать, когда понимаешь это слишком поздно?

Лена плакала ночами, а днем вымученно улыбалась шуточкам Никиты. До тех пор, пока в одно прекрасное утро ее терпение не лопнуло. Да что ж, у нее совсем гордости нет?! Чего ради она терпит рядом с собой человека, который совсем ей не нужен и даже, как оказалось, неприятен? Каждое слово которого раздражает, вызывая в памяти безыскусную улыбку Максима, перевранные до полной отсебятины песни, веселый, искренний голос, так непохожий на вкрадчивый полушепот Никиты…

Если проведенные рядом с Никитой дни и можно было назвать сном, то теперь Лена проснулась. И понять не могла, что же мешало ей проснуться раньше. Глупая ссора с тем единственным, кто оказался для нее важен? Завистливые взгляды сокурсниц, мечтавших о золотом мальчике? Или просто малодушное «все как-нибудь само наладится»? Да она же, наоборот, только испортила все! Максим теперь и глядеть на нее не хочет…

Ладно, решила Лена. Сделаю, что смогу, а дальше – как повезет.

Оказалось, что на глазах у всего курса послать Никиту куда подальше – намного приятней, чем слушать его шуточки. И очень легко. Всего-то улыбнуться и предложить:

– Иди кому-нибудь другому мозги пудри, я от тебя устала.

Никита побагровел и сказал в ответ такое, что теперь уже у Лены покраснели уши и зачесались кулаки влепить хаму в нос. Ясно, золотой мальчик не привык, чтобы его бросали. Удержалась, только улыбнулась еще слаще:

– Не умеешь проигрывать, Никитушка. Не завидую твоей будущей жене.

– Да ты…

Между Никитой и Леной непонятно откуда возник Максим. Сказал негромко, но так уверенно, что у Лены мурашки по спине побежали:

– Отвали от нее, Ник.

Ойкнул кто-то из девчонок. Кто-то, наоборот, протиснулся поближе, не желая пропустить зрелище драки. Но драки не случилось. Никита постоял молча, сжимая и разжимая кулаки, развернулся и ушел.

А Максим спокойно сел рядом с Леной.

Он ничего не сказал. Лена тоже не собиралась объясняться, хотела, чтобы просто все стало как раньше. Но все-таки сказала, потом, когда после занятий они медленно шли к общежитию:

– Извини. Сама не понимаю, что на меня нашло. – Ветер пах скорым дождем, трепал волосы, Лена прикрывалась ладонью от поднятой ветром пыли и почти не видела лица Максима. И может, поэтому ей так легко дались следующие слова: – Я скучала без тебя.

– Ты тоже извини, – вздохнул Максим. – Надо мне было сразу его от тебя отшить.

Лена покачала головой:

– Может, и не надо. Я сама должна была понять, понимаешь?

Максим проводил ее до комнаты, зашел. Лена покраснела, увидев, на что он смотрит: на столе, в трехлитровой банке, стояла поникшая, увядшая белая сирень. Этот букет Максим принес за день до их ссоры.

– Завяла, – Максим дотронулся до грустно склоненной кисти.

– Руки не поднимались выкинуть, – почти шепотом призналась Лена.

– Выкидывай, – усмехнулся Максим. – Я тебе свежей принесу.

И принес, хотя на улице уже вовсю лил дождь, а белая сирень росла на другом конце институтского парка. Ввалился насквозь мокрый, веселый, напевая себе под нос:

– Сиреневый тума-ан над парком проплыва-ает…

– Над нами, – смеясь, поправила Лена.

– Какая разница, – отмахнулся Максим. Смахнул со лба намокшие волосы, стер капли с лица. И вдруг сказал серьезно: – Лен, иди за меня замуж. Сколько можно уже, в самом деле. Пойдешь?

Лена вздохнула глубоко-глубоко, на мгновение затаила дыхание. И ответила, как будто в холодную воду с разбегу бросилась:

– Пойду.

***

Говорят, с маленькими детьми вздохнуть некогда. Но Лене кажется наоборот: никогда у нее не было столько времени, чтобы спокойно подумать. Сынишка сосет, а она смотрит на смешную лысую головку, на оттопыренные уши-лопушки и вспоминает. Ту глупую ссору – честное слово, уже и не вспомнить, из-за чего поссорились! – и тоскливые дни с Никитой, и вымокшего Максима с охапкой белой сирени в руках. И сама не замечает, как начинает напевать:

– Сиреневый туман над нами проплывает…

А в комнате пахнет дождем и сиренью.

Паззл

Иногда Ирине казалось, что ее жизнь похожа на паззл. Так же состоит из разрозненных кусочков со сложно вырезанными краями, и никак не получается подогнать один к другому, а другой к третьему. Мама не складывается с мужем, а сама Ирина – со свекровью, муж – с Ириниными подружками и любовью к новым местам и впечатлениям, свекровь – с детским садиком, куда нужно отводить Ванятку ровно на час позже того времени, когда Ирина уходит на работу…

А самый сложный элемент – два центральных кусочка этой жизненной мозаики: она и муж, Борис. Когда решили пожениться, думали, все будет в их жизни так же солнечно, как было в начале романа. Но погода в доме быстро начала портиться. Сначала набежали облака, потом сгустились тучи, а сейчас и вовсе – гроза за грозой. Очень уж сложными оказались вырезы на тех краях их паззла, которыми они должны были бы сцепиться.

Борис-муж разительно отличался от Бориса-друга и Бориса-жениха. В семейной жизни он был властным и самолюбивым, из тех мужей, которые умеют хорошо зарабатывать и потому считают, что место жены – на кухне и в детской. А Ирина любила свою работу и, даже родив, не собиралась ее бросать. «Домохозяйка» – в этом слове для нее собралось самое страшное, что может с ней случиться: конец интересной, перспективной и важной работе, общению, командировкам…

– Ты с ума сошла, – говорил Борис. – Как можно любить командировки? Я еще понимаю, в отпуск…

– Просто я люблю свою работу, – запальчиво возражала Ирина.

– Какая скука, – фыркал Борис. – Еще и ездишь по всяким отстойникам. Эколог!

У него это «эколог» звучало почти как ругательство. Ирина обижалась, но, пока Ванятка был маленький, терпела. Но, когда сынок подрос и пошел в садик, все испортилось окончательно. Да еще свекровь встала на сторону Бориса, пилила Ирину: ты, мол, плохая мать, сбагрила ребенка в чужие руки! В садике и присмотр не тот, и вкусненьким не накормят, и вообще, «мать есть мать, вот я Бореньку до школы сама воспитывала, и читать учила, и в кружки-секции водила, да и потом…»

Борис кивал, и Ирина чувствовала себя, как между молотом и наковальней. Только на работе и вздохнешь спокойно! Да еще когда к маме в гости вырвешься.

Мама Ирину растила, не отрываясь от работы, и ничего – вырастила. «Квочка! – говорила она о матери Бориса. – Такие до старости детей из-под юбки не выпускают. Погоди, она тебе предложит еще на первое свидание Ванюшку за ручку повести».

Ирина невесело улыбалась. Думала: вот так и разбивается любовь. Было же когда-то все у них хорошо, а теперь – слезы одни.

Как это часто бывает, кризис, хотя и назревал долго, наступил внезапно.

В тот день Ирина купила паззл – смешного львенка Симбу, героя любимого Ваняткиного мультфильма. Поужинав, сели собирать. И, едва успели справиться с половиной, Ирине позвонил начальник.

Вроде и недолго говорила, минут пять, но Ванятка успел потерять один квадратик – это выяснилось, когда сложенный Симба недосчитался левого уха.

Поиски оказались тщетны. Ванятка разревелся, Ирина обняла, поцеловала, шепнула утешающе:

– Ничего, мы завтра купим паззл с доктором Айболитом, соберем, и Айболит Симбу вылечит. Ладно?

Подумала: купить завтра Айболита и еще одного Симбу, заменить коробочку на новую…

И все бы обошлось, но у Бориса было плохое настроение, а у свекрови болела голова.

В детском плаче оказалась виновата Ирина, в потерянном кусочке паззла – ее неуемное и «ненормальное» желание работать, а не сыном заниматься, а в чем ее обвинят еще, Ирина слушать не стала. Обняла Ванятку, сказала тихо:

– Завтра я подаю на развод. Ванюша, пожалуйста, собери свои игрушки, мы с тобой сейчас едем в гости к бабушке.

***

Так ее паззл перемешался окончательно. Ирина с Ваняткой переехала к маме. Теперь приходилось экономить, а на работе оформить короткий день: иначе никак не получалось с садиком. Казалось бы, все стало хуже, и некоторые подруги прямым текстом сказали: ты, мол, совсем сдурела. Но Ирине было хорошо. Она и не подозревала, оказывается, насколько ее давило постоянное напряжение в семье, как мешали жить упреки и скандалы.

Теперь день складывался по-другому. Утром Ванятку вела в садик бабушка, а вот забирать его нужно было Ирине. Она заезжала туда сразу с работы, и все равно получалось немного позже, чем основная масса родителей. Но Ванятка не капризничал, не ныл.

– У него тут компания, – посмеялась однажды воспитательница Светлана Ивановна. – За Анютой тоже поздно приходят.

– Нюта – это я, – важно сообщила кроха в розовом платье. – За мной папа сколо плидет.

– Уже идет, – улыбнулась Светлана Ивановна, – беги, встречай.

– Нюта хорошая, – сказал вслед Ванятка.

– Вы дружите? – спросила Ирина.

– Мама! – с почти взрослой укоризной протянул Ванятка. – Она же девчонка! – И добавил, подумав: – Я ее защищаю.

– Защитник, – рассмеялась Ирина. – Молодец, сынок. Пойдем, скажешь Анюте «до завтра».

За Анютой всегда приходил папа – с того дня они с Ириной встречались часто, здоровались и вскоре даже начали обращаться друг к другу по имени. Андрей тоже заезжал за дочкой прямиком с работы, и Ирина втайне позавидовала его жене: представить Бориса забирающим ребенка из садика было немыслимо. Но вскоре Ванятка проговорился: сказал задумчиво, когда они распрощались, как всегда, на перекрестке, и помахали Нюте вслед.

– Вот ко мне папа не приходит, а к Нюте мама…

– Не приходит? – растерянно переспросила Ирина. Сначала она привычно выловила в словах сына обиду на Бориса: ведь, и правда, совсем о собственном ребенке позабыл, перечисляет алименты и решил, что этого хватит! Но тут же сообразила, что Ванятка говорит сейчас не столько о себе, сколько о своей подружке.

– Они с папой вдвоем живут, – сообщил Ванятка. – Нюте плохо, у нее даже бабушки нет. Мама, давай ее в гости позовем? Я ей подарю свой паровозик. И с бабушкой познакомлю.

– Ты решил поделиться с ней бабушкой? – рассмеялась Ирина. – Конечно, сынок, давай пригласим. Бабушка будет рада.

Так в ее паззле появились два новых кусочка: Андрей и Нюта. Наверное, думала Ирина, то, что у нас сейчас складывается, называется «дружить семьями», вот только со стороны наверняка выглядит иначе. Когда они с Андреем вели в воскресенье детей в парк на аттракционы, их принимали за семью. Это было странно, неловко – особенно неловко потому, что Андрей на такое только смеялся. У него вообще был очень легкий характер, что угодно мог в шутку перевести.

– Ты все шутишь, – сказала как-то Ирина укоризненно. Он рассмеялся в ответ:

– Серьезная у нас Анютка, на двоих хватит. Мороженое будешь?

***

В одно из таких «семейных» воскресений навстречу попался Борис. Окинул внимательным, неприязненным взглядом.

Ванятка кинулся к нему:

– Папа!

Борис натянуло улыбнулся, спросил:

– Как живешь?

Ванятка рассказывал взахлеб: о садике, бабушке, Нюте, новом паровозике и плюшевом медведе… Борис рассеянно кивал, потом вдруг прервал на полуслове:

– Ирина, ты не одумалась?

Ванятка растерянно замолчал.

– Мальчику нужен отец, ты же сама видишь.

Ирина вспыхнула:

– Из тебя отец, как из медведя балерина! Иди уже. Видно, как тебе сын нужен.

Борис усмехнулся:

– Ваня, тебе папа нужен?

Ванятка насупился и обнял Ирину за ногу – крепко, не оторвать.

– Ясно, – Борис натянуто рассмеялся, кивнул и ушел, бросив через плечо: – Желаю счастья.

Ирина смотрела вслед, сжав кулаки и тяжело дыша.

– Мама, – Ванятка дергал ее за руку, – ну ма-а-ма…

Андрей тряхнул ее за плечи:

– Очнись!

Ирина моргнула, уткнулась ему в плечо – и расплакалась. Кажется, в первый раз после развода.

Андрей проводил ее до дома. Перед тем, как попрощаться, задержал ее ладонь в своей, пожал легонько. Сказал:

– Не плачь больше. Ты замечательная, а он – напыщенный индюк.

Ирина улыбнулась сквозь слезы.

В следующее воскресенье они обещали Анюте и Ванятке снова пойти в парк, но погода испортилась, и Ирина просто пригласила Андрея с Нютой в гости. Испекла пирог – побаловать детей, да и себе настроение поднять. За окном шуршал дождь, а они пили чай с пирогом, разговаривали неторопливо, смотрели, как Ваня с Анютой собирают паззл – тот самый, с Симбой. Левое ухо у Симбы было на месте: Ирина все-таки заменила коробочку. Надо же, подумала она, такая мелочь, а всю жизнь перевернула.

Идиллию нарушил звонок в дверь. Ирина пошла открывать – и попятилась: Борис шагнул прямо на нее, не дожидаясь, пока его впустят.

– Я все же хотел бы обсудить. Я долго думал… Ребенку нужен отец.

Ирина сглотнула.

– Я не хочу ничего обсуждать с тобой.

– К тому же у ребенка уже есть отец, – твердые, уверенные руки отодвинули Ирину в сторону. Перед Борисом встал Андрей. – Вас сюда не приглашали. Теперь это не ваша семья, вам лучше уйти.

Ирина сама не поняла, как Борис оказался за дверью. Прислонилась к стене, зябко обхватив себя руками:

– Андрей?

– Прости, – кажется, первый раз она увидела его серьезным. – Не так я хотел тебе это сказать. Но, Ира, тебе не кажется, что до настоящей семьи нам давно уже не хватает только штампиков в паспортах? Может быть, пора?

Может, и пора, растерянно подумала Ирина. Взгляд упал на высунувшихся в коридор детей. Ванятка улыбался – совсем как Андрей, когда только перенять успел?

Кажется, на ее паззле давно уже сложилась новая картинка, а она и не заметила…

– Пойдем в комнату, – вздохнула Ирина. – Нюта, иди умойся, ты вся в креме.

Анюта вытерла измазанную щеку ладошкой. И спросила вдруг:

– Ты плавда будешь моей мамой?

– Буду, – Ирина засмеялась, подхватила Анюту на руки и потащила в ванную.

36 часов

Десятого июня в 7.30 утра Оля собрала сумку и ушла к маме.

«Собрала сумку» – это, конечно, слишком громко сказано. На трезвые сборы не хватило самоконтроля. Оля взяла с собой документы, распечатки к дипломной работе, лэптоп и любимую кружку, и – в последний момент – альбом с фотографиями.

«Дура», – кинул вдогонку Глеб. Она не ответила, только дверью хлопнула от всей души.

Десятого июня в 9.00 Оля плакала.

Она застала маму уходящей на работу и успела сказать только одно: «Мы с Глебом расстались». Она радовалась, что не пришлось объяснять в подробностях. У нее не хватило бы сил повторить маме Глебовы «паршивая нищебродка», «глупая самка» и «привязать решила». Особенно – про «привязать».

Теперь у нее весь день на то, чтобы успокоиться. Вечером все будет по-другому.

В 10.00 Оля вспоминала.

Она сидела на кухне перед остывшим чаем и листала альбом, и фотографии оживали прекрасными, полными счастья картинами навсегда перечеркнутой жизни. Они с Глебом танцуют. Это прошлый Новый год, их первый танец. Он сказал тогда: «Вы чудесно двигаетесь», – а она растерялась, как девчонка, и только улыбнулась в ответ. После он признался: именно эта улыбка его покорила, улыбка и молчание.

Да, он любил, когда она молчала.

Вот лето. Белоснежная глыба отеля, резные балкончики, синее море и белый песок. И смешные лохматые пальмы. Глеб тогда поставил ее перед фактом: «Ты едешь со мной». Добавил, заметив ее неуверенность: «Вот только не надо смущаться! Я готов платить за удовольствие провести отпуск с любимой девушкой». И она согласилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.