В сердце тумана

Писк мобильного в кармане вырывает меня из оцепенения.

Я смотрю на экран – Сьюзи.

Сообщение короткое: "Гости потихоньку разбегаются. Спускайся, поможешь убрать этот хаос". Я выдыхаю. И слава богу. Спрыгиваю , поправляя одежду, смотрю на себя в маленькое мутное зеркало, висящее на стене. Растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, дикий блеск в глазах. Смотрю на руки – костяшки всё еще красные, содранные. Ладно, прикрою, если спросят. Скажу, упала. Задуваю лампу. Кладовка погружается во тьму.

Выхожу в коридор. Внизу всё еще слышны голоса, но уже не так громко – вечеринка затихает. Пора. Мне нужно спуститься и помочь Сьюзи прибрать тот хаос, который с собой привезли эти особы.

Гостиная встречает меня разгромом. Бокалы везде – на столах, на подоконниках, на полу. Недопитое шампанское, объедки канапе, салфетки, разбросанные как конфетти. Диван сдвинут, подушки валяются, где-то валяется забытая туфля на каблуке.

Сьюзи уже собирает посуду, качая головой.

– Ну и свинарник, – ворчит она, заметив меня. – Как будто стадо слонов пробежало.

Закончив с уборкой, мы устало брели к домику. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Долгожданная кровать звала нас, как сирены моряков – обещанием покоя, тепла, забытья. Поздняя ночь обнимала нас прохладой. Высокие деревья вдоль дорожки тянулись к темному небу, шептались листвой, провожали нас до самого крыльца. Тишина. Покой. Почти счастье. Боковым зрением я заметила движение. Уже не удивляюсь.

Черная машина бесшумно заехала на территорию, погасила фары, остановилась у бокового входа. Дверь открылась, и из нее вышел Майкл. Мой новый знакомый. Тень Кристиана.

– Еще раз добрый вечер, – сказала я, пытаясь быть дружелюбной. Голос звучал устало, но я старалась.– Чего же вы так поздно за работой?

Майкл остановился, посмотрел на нас. На Сьюзи, на меня. В темноте его лица почти не видно – только очертания, только этот спокойный, ровный силуэт.

– Добрый, – ответил он коротко. Помолчал и добавил: – Отвозил мисс Ганн в поместье. Ее охранник запропастился, видимо, дела.

Он говорил ровно, но я почувствовала фальшь. Слишком гладко. Слишком подготовлено. Я посмотрела на него. Он на меня. И по моему лицу он понял, что его неумелая ложь не удалась. Опустил взгляд, не стал продолжать. Сьюзи рядом зевнула, прикрывая рот ладонью. Она ничего не заметила. Усталость брала свое. Я похлопала по карманам пальто. Изобразила на лице легкую панику.

– Сьюзен, – защебетала я, – я забыла в доме телефон, кажется. Возвращайся одна, не жди меня. Господин Майкл проводит меня до дома.

Сьюзи посмотрела на меня, на Майкла, снова на меня. В ее глазах мелькнуло что-то – беспокойство? подозрение? – но она была слишком уставшей, чтобы спорить.

– Осторожнее, – только и сказала она. Кивнула Майклу и побрела дальше к домику.

Я осталась одна.

Мы развернулись в сторону главного дома. Ночной ветер трепал полы моего пальто, бросал в лицо пряди волос. Я шла рядом с Майклом, чувствуя его присутствие каждым нервом – высокий, молчаливый, опасный. Но сейчас от него не исходило угрозы. Только усталость.

Я подождала, пока мы отойдем подальше от тропинки к домику. Убедилась, что Сьюзи уже скрылась за дверью. Оглянулась – вокруг ни души. Только деревья, только ночь, только мы. Тихо. Чтобы ветер не донес даже отголоски наших слов, я начала расспрашивать.

– Что с ним случилось? – спросила я, глядя прямо перед собой на освещенные окна особняка.

Майкл не ответил сразу. Несколько шагов мы прошли в молчании. Потом он коротко вздохнул.

– С кем именно?

Я усмехнулась.

– С тем уродом, который ко мне приставал. Которого Кристиан… – я запнулась, подбирая слово. – Которого Кристиан утихомирил.

Майкл покосился на меня. В темноте его лица почти не видно, но я почувствовала этот взгляд – изучающий, оценивающий.

– В больнице, – сказал он коротко. – С переломом челюсти и сотрясением. Выживет.

Я кивнула. Хорошо.

– А Кристиан?

Майкл усмехнулся. Коротко, без веселья.

– А что Кристиан? С ним всё в порядке. Он всегда в порядке.

Мы снова замолчали. Я переваривала информацию.

Майкл остановился. Резко. Я тоже замерла, повернулась к нему. Он смотрел на меня. Долго. Пристально.

– Лисси, – сказал он тихо, – вам лучше не лезть в это. Правда. Ваша задача – заниматься домом, не совать нос куда не надо. Женщина должна жить, занимаясь бытом.

Ветер шумел в ветвях, качал верхушки деревьев, бросал в лицо холодные порывы. Я замерла. Второй раз за день. Второй раз за день меня пытаются принизить тем, что я не имею права ни на что. Что я женщина, а значит, должна сидеть тихо. Принимать. Слушаться. Ждать. Сначала тот урод у машин – "ты обычная прачка, чего нос вздернула?". Теперь Майкл – "женщина должна жить, занимаясь бытом". Меня раздражают надменные мужчины. Все до одного.

– Стойте, – сказала я резко.

Майкл замер. Обернулся.

Я подошла к нему. Встала прямо напротив, задрав голову, чтобы смотреть в глаза. В темноте они блестели – отражали свет от окон.

– Послушайте меня, господин Майкл, – начала я тихо, но в голосе звенела сталь. Холодная, злая, настоящая. – Я понимаю, что тот урод хотел меня изнасиловать. Я понимаю, что Кристиан вмешался. Я понимаю, что господин спас меня.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала. Шагнула ближе. Еще ближе. Между нами – ладонь.

– Но не смейте говорить мне, что я не имею права голоса. – Мой голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Не смейте решать за меня, что моё, а что нет.

Ветер трепал мои волосы, бросал их на лицо, но я не отводила взгляда.

– И уж точно не смейте решать, что женщина должна.

Майкл молчал. Смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах больше не было той снисходительности, с которой он говорил минуту назад.

– Я не знаю, какие женщины в вашем мире, – продолжила я тише, но не мягче. – Может, они и правда молчат и занимаются бытом. Но я не из вашего мира. Я из того, где женщины дают отпор, когда их трогают без спроса. Где не ждут, пока мужчина решит за них. Где сами выбирают, в какую игру играть.

Я сделала шаг назад. Развернулась и пошла к дому.

– Провожать не надо, – бросила через плечо. – Дорогу знаю.

И ушла в темноту, оставив Майкла стоять одного.

В каждом шаге отдавался стук моего сердца.

Я шла домой яростно и быстро. Ноги сами несли по знакомой тропинке, пальцы сжаты в кулаки, зубы стиснуты. Злость всё еще бурлила в крови, разгоняя адреналин по венам.

Я не включаю свет. Иду в ванную на ощупь, привычным маршрутом. Здесь маленько, тесно, но своё. Закрываю дверь, включаю воду. Холодную. На полную. Мне нужен ледяной душ. Мне нужно смыть всю усталость этого дня. Я раздеваюсь быстро, бросаю одежду прямо на пол. Захожу под ледяные струи и вздрагиваю. Холод обжигает. Перехватывает дыхание. Но это хорошо. Это возвращает в реальность. Я стою под водой, закрыв глаза, и чувствую, как напряжение уходит. Как злость остывает. Как мысли становятся чище.

Выходя из душа, я осознаю – в порыве выплеснуть эмоции не взяла даже сменной одежды. Стою в тесной ванной и смотрю на пустую вешалку. Ни халата, ни пижамы, ни даже старой футболки. Всё осталось в комнате. Вздыхаю. Ладно.

На абсолютно голое тело наматываю полотенце – единственное, чистое, висящее на крючке. Его длины хватает ровно настолько, чтобы закрыть все интимные места. Край затыкаю у груди, проверяю – держится. Вроде надежно. Мокрые волосы тяжелым грузом падают на спину, вода стекает по плечам. Я беру другое полотенце, мягко взбиваю пряди, выцеживая влагу. Движения механические, уставшие. Хочется просто упасть в кровать и забыться.

Бросаю взгляд в маленькое запотевшее зеркало. Раскрасневшееся лицо, мокрые волосы, глаза всё еще горят.

Открываю дверь в коридор. Холодный воздух тут же обнимает влажную кожу. Мурашки бегут по рукам, по ногам, по всему телу. Полотенце – плохая защита от ночной прохлады. Я быстро, стараясь ступать бесшумно, иду к своей комнате.

Коридор длинный. Темный. Я сжимаю край полотенца у груди и ускоряю шаг.

Лунный свет пробивается в конце коридора, рисуя на полу серебристую дорожку.

Я уже почти дошла до своей комнаты, когда взгляд упал на подоконник. Мой любимый подоконник. Тот самый, на котором я иногда сижу ночами, глядя на сад. Мы с девочками никогда ничего не оставляем на подоконниках – правило Сьюзен, порядок превыше всего. Но на нем стоит какая-то коробочка. Не очень большая. Темная. Неприметная. Я замираю.

Интуитивно, будто кто-то тянет за ниточку, я иду к ней. Ноги сами несут. Подсознание ярко подсказывает: я должна заглянуть туда. Должна понять. Коробочка. Простая, картонная, без надписей. Легким движением поднимаю крышку.

Внутри – маленькая записка на картоне. Пластыри. И еще одна коробка.

Беру записку. Всего два слова.

"Для мышки"

Сердце пропускает удар. Это очередной смешок? Его шутка? Издевка?

Я откладываю пластыри в сторону. Беру вторую коробку. Открываю. В нос бьет мерзкий запах. Тошнотворный. Сладковато-гнилостный. Металлический. Я еле сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Внутри лежат три отрубленных пальца. Человеческих. Они лежат на ватном диске, пропитанном чем-то – может, спиртом, может, кровью. Грязные, с обломанными ногтями. Те самые пальцы, что сжимали мое запястье сегодня вечером.

Я узнаю их. Тот урод. Его руки. Его пальцы. Мир плывет перед глазами.

Меня трясет. Крупной дрожью, от которой стучат зубы и подкашиваются ноги. Я захлопываю коробку – резко, будто это может сделать вид, что ничего не было. Будто можно забыть этот запах, этот вид, эти пальцы. Сердце колотится где-то в горле. Я чувствую его удары языком. Это очередной кошмар. Выдуманный мной. Просто сон. Просто игра уставшего мозга. Я давлю на крышку всем телом. Наваливаюсь грудью, прижимаю к подоконнику, будто хочу раздавить, уничтожить, стереть эту коробку из реальности.

Капли с мокрых волос стекают на картон. Темные, круглые пятна расползаются, делают его еще темнее. Еще страшнее.

Я поднимаю глаза. В окно. Туда, где чаща леса скрывала нас с Кристианом в темноте той ночью. Туда, откуда я бежала. Туда, где он стоял и улыбался.

Он там.

Вдали, у самой кромки, темное очертание. Человеческая фигура. Чуть подсвеченная тлением сигареты во рту – маленький оранжевый круг во тьме.

Он смотрит сюда. На меня. На окно. На мою реакцию. Сквозь тьму, сквозь расстояние, сквозь стекло я чувствую это. Он наслаждается. Я вижу, как огонек сигареты ярко вспыхивает – он затягивается. Смакует. Ждет. Он испытывает экстаз. Настоящий, глубокий, темный. Видя мои эмоции, видя, как я дрожу, как сжимаю коробку, как смотрю на него – он получает удовольствие. Ему нравится проверять мои границы. Нравится испытывать меня. Толкать в пропасть и смотреть, полечу я или удержусь на краю.

Я смотрю на него. На эту темную фигуру вдали.

И вдруг понимаю: я не боюсь.

Я в ярости.

Медленно, очень медленно, глядя прямо на него, я поднимаю бумажку. Подношу к губам. И целую записку.

Воздушный поцелуй. В темноту. Ему.

А потом ставлю коробку обратно на подоконник. Разворачиваюсь. И ухожу в свою комнату, не оглядываясь.

Пусть думает. Пусть гадает. Пусть ждет.

Я не сломалась.

Темная спальня встретила меня скучающе. Тяжелое одеяло и пышные подушки приглашали в объятия. Сняв с себя полотенце я просушила им волосы повторно, надела нижнее белье и плюхнулась на кровать. Я лежала с закрытыми глазами, но мозг отказывался отключаться. Перед внутренним взором крутились картинки – темный силуэт у леса, оранжевый огонек сигареты, мой воздушный поцелуй в темноту. Каждый шорох за окном будоражил фантазию. Каждая тень пугала и манила.

Мое разгоряченное тело ворочалось в холодном хлопке простыней.

Я не могла найти покоя. Все клетки тела кричали о разгрузке – о том, чтобы выплеснуть эту бешеную энергию, что кипела внутри после сегодняшнего вечера.

Моя, неожиданно, мстительная натура требовала продолжения этой игры.

Не прятаться. Не замирать. Не ждать.

Играть.

Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Возбуждение. Азарт. Предвкушение.

Он там? Он всё еще там?

Я тихо, прям как и подобает мышке, подкралась к окну в комнате. Выглянула из-за шторы, стараясь не выдать себя.

Он еще там.

Вдалеке, у самой кромки леса, темная тень. Чуть подсвеченная оранжевым огоньком – его дурацкая сигарета. За те несколько минут, что я лежала, он только докуривал. И я чувствовала его злостную натуру рядом – даже сквозь стекло, сквозь расстояние, сквозь ночь. Улыбка тронула губы. Если игра такая, то я одержу в ней победу.

Я отошла от окна. Посмотрела на себя в зеркало. На мне – черные трусики-шортики и такой же топ. Я любила комфорт, и поэтому всё мое белье было таким – простым, удобным, без лишних кружев. Но сейчас, в полумраке, этот простой черный хлопок смотрелся иначе. Соблазнительно. Дерзко.

Я распахнула шторы.

Комната залилась лунным светом. Я стала как на ладони – перед окном, перед ночью, перед ним. Я села на увесистый подоконник. Морозный холод обжег бедра, пронзил до мурашек. Дерево было ледяным, но я не двигалась. Пусть чувствует. Пусть видит, что я готова терпеть. Одна моя нога согнулась, ступня уперлась в поверхность подоконника. Другая спокойно свисала вниз, покачиваясь в такт дыханию.

Я видела боковым зрением его. Этот огонек от сигареты четко давал понять, кто стоит во тьме. Он не двигался. Смотрел. Ждал.

Медленно, очень медленно, я подняла руку. Откинула влажные пряди с лица – волосы всё еще не высохли после душа, тяжелыми волнами падали на плечи, на спину, на грудь. Пусть видит. Пусть разглядит каждую черточку. Я улыбнулась. Медленно, чувственно, победно. Игра продолжается, чудовище. Посмотрим, кто кого.

Я гладила себя нежно, но уверенно. За столько лет, прожитых со своим телом, я знала его лучше любого другого. Знала, где кожа особенно тонкая – на внутренней стороне запястья, на шее, там, где пульс бьется близко к поверхности. Знала, где прикосновение отзывается дрожью – чуть ниже уха, вдоль позвоночника, на пояснице. Знала, где стоит задержаться, а где – скользнуть дальше, дразня, разжигая, заставляя тело выгибаться навстречу собственным пальцам.

Я откинула голову назад, подставляя шею лунному свету. Волосы тяжелой волной упали на спину, щекоча разгоряченную кожу. Глаза прикрыла – но не полностью. Сквозь ресницы видела его тень там, у леса. Огонек сигареты горел ярко – он не отводил взгляда.

Пусть смотрит. Он видит каждый мой вздох, каждое движение. Огонек сигареты ярко вспыхнул – он затянулся. Сильнее. Глубже.

Ладонь скользнула ниже. По животу – медленно, дразняще, очерчивая каждый мускул. Кожа горела под пальцами, будто я касалась не себя, а раскаленного воздуха. Мурашки бежали по рукам, по ногам, по всему телу – от холода подоконника и от жара внутри. От этой мысли внутри разлилось горячее, тягучее тепло. Я выдохнула. Чуть слышно. Чуть театрально. Но это был не театр. Это была игра. Игра, в которой я знала свою партию.

Я провела по себе – через тонкую ткань топа. Мягко. Ласково. Так, как люблю. Так, как умею только я. Обвела сосок по кругу, чувствуя, как он твердеет еще сильнее. Сжала грудь – нежно, но уверенно. Стон сам вырвался из горла. Я знала, как мне нравится. Медленные круги, легкие пощипывания, нарастающее давление. Я знала ритм, который заставляет дыхание сбиваться, а колени – слабеть. Я знала, что сейчас доведу себя до исступления. И он будет смотреть.

Пальцы скользнули ниже. По животу, по бедру, по внутренней стороне ноги – туда, где кожа особенно нежная. Я раздвинула ноги чуть шире, открываясь лунному свету, открываясь его взгляду. Рука проникла под край трусиков-шортиков. Я выдохнула громче, чувствуя, как пальцы касаются самого сокровенного. Влажно. Горячо. Я уже была готова – одно прикосновение, и тело выгнулось дугой.

Я знала, где надавить. Знала, как провести – медленно, по кругу, задевая самый чувствительный бугорок. Знала, когда ускориться, а когда замереть, заставляя себя ждать, томиться, просить. Я закрыла глаза – но только на секунду. Снова открыла, встретившись взглядом с темнотой, где стоял он.

Огонек сигареты погас. Он бросил ее. Он не двигался. Последний источник света потух и скрыл его во тьме. И от этой неизвестности все сжималось слаще, чем от любого прикосновения.

Я двигала пальцами ритмично – медленно, потом быстрее, потом снова замедляясь, дразня себя. Бедра покачивались в такт, дыхание сбилось до частых, рваных вздохов. Я кусала губы, чтобы не застонать в полный голос – но тихие всхлипы все равно срывались в ночную тишину.

Я почти чувствовала его руки на себе – вместо своих. Представляла, как его пальцы касаются меня. Как он смотрит не издалека, а вблизи – тяжело, жадно, собственнически. Это представление подстегнуло сильнее любых прикосновений. Я ускорилась. Пальцы двигались быстрее, увереннее, на грани грубости. Я знала, что близко – это знакомое натяжение внизу живота, жар, разливающийся по телу, дрожь в коленях.

Я смотрела в тьму. На темный силуэт у леса.

И кончила – сладко, выгибаясь на подоконнике, скрывая свои стоны. Тело сотрясала дрожь – долгая, глубокая, удовлетворенная. Я дышала рвано, приходя в себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Даже сквозь расстояние я чувствовала – он хочет меня. Так сильно, что это почти физически ощущалось в воздухе.

Я улыбнулась. Победно. Хищно.

Медленно поднялась с подоконника – плавно, как кошка, как женщина, которая только что получила удовольствие и не знает, что за ней наблюдают. И, не оборачиваясь, задвинула штору. Комната погрузилась в темноту.