В сердце тумана

Глава 9

Мы сидим рядом. Близко, как голубки на холодном ветру – жмемся друг к другу, ищем тепло. Белла разливает чай по кружкам, пододвигает ко мне печенье, рассказывает какие-то пустяки о работе, о Сьюзен, о том, что в городе открылась новая кофейня.

Я слушаю вполуха. Киваю. Улыбаюсь в нужных местах.

Но мысли – там. Под диваном. В той темноте, где лежит дневник с чужой болью.

Слова той девушки въелись в память. Ее отчаяние. Ее слепая вера. Ее согласие на фиктивный брак. И вопрос, который она так и не задала вслух, но который кричал с каждой страницы: почему? Почему тот, кто любит, отправляет меня в пасть зверя?

Я смотрю на Беллу. На ее улыбку. На то, как она поправляет волосы, как смеется, как глаза ее светятся теплом.

И внутри вдруг всплывает то, о чем я раньше не задумывалась.

У нее есть жених.

Я знаю, ее отец любит. Все знают. Он не отдаст ее в плохие руки. Она из хорошей семьи. Идеальная жена, с детства воспитывавшаяся как благородная хозяйка дома.Но…

Мысль приходит внезапно и обжигает, как пощечина.Я смотрю на подругу. На ее беззаботное лицо. На то, как она размешивает сахар в чае, мурлыча какую-то песенку.

А если… если ее ждет та же судьба, что и ту девушку из дневника?Если она тоже пешка в чужой игре? Если ее тоже готовят в жертву, в трофей, в функцию?

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Тихие. Осторожные. Но в них – весь ужас последних дней, все вопросы, на которые нет ответов.

– Белла…

Она поднимает глаза, все еще улыбаясь.

– Тебе нравится твой… жених?

Улыбка застывает. Всего на секунду. На миг, который длится вечность.

А потом Белла опускает взгляд в кружку и тихо говорит:

– Почему ты спрашиваешь?– Я… просто беспокоюсь за тебя, – начинаю я, и голос предательски дрожит. – Я переживаю, что ты поневоле идешь на это. В угоду чужих желаний и целей.

Слова падают в тишину комнаты, тяжелые, неловкие. Я сама не понимаю, откуда они взялись – из дневника ли или из моих ли собственных страхов.

Белла смотрит на меня. Долго. Пристально. Потом отводит глаза в кружку с чаем и тихо вздыхает.

– Всё хорошо.

Она говорит это спокойно. Ровно. Будто отвечает на вопрос о погоде.

– Я с детства об этом знала. Тем более мне подобрали неплохую партию, – продолжает Белла, и в голосе проскальзывают нотки… Гордости? Оправдания? – Он из достаточно влиятельной семьи… Тем более на этом браке настояла мама, – Белла помешивает чай, хотя сахар давно растаял. – Хоть наши отношения с ней холодны, но я верю: она не стала бы так упорно сватать ему меня, если бы…

Она замолкает, не договорив.

Если бы что? Если бы не было выгоды? Если бы не было расчета? Если бы он не был идеальной партией для ее дочери?

Я смотрю на Беллу и вижу перед собой ту девушку из дневника. Ту, что сидела за ужином и слушала приговор отца. Ту, что бежала ночью к любимому и услышала: «Ты должна выйти за него».Только у той девушки был Артур. Был тот, ради кого она соглашалась на всё.

А у Беллы?

– Белла… – я не знаю, что сказать. – Ты точно этого хочешь?

Она поднимает глаза. В них – усталость. Такая глубокая, взрослая, не по годам.

– Любовь… – она пожимает плечами. – Любовь приходит после свадьбы, так говорят. Или не приходит. Но это не главное. Главное – долг. Семья. Традиции… Так что да, я хочу.

Белла вдруг оживляется. Тема разговора меняется так резко, что я на секунду теряюсь – только что говорили о долге и традициях, и вот уже она светится, как ребенок перед праздником.

– Тем более, – говорит она, и в голосе появляются живые, теплые нотки, – пока ты эти дни болела, мне прислали каталоги платьев.

Она тянется куда-то в сторону, к столику у стены, и возвращается с толстым глянцевым журналом. Свадебные платья. Белоснежные страницы, кружево, фата, модели с идеальными улыбками.

– Я хочу заказать самое красивое платье, – Белла кладет каталог мне на колени и смотрит с надеждой. – И ты мне с этим поможешь.

Она не спрашивает. Она просит. Так искренне, так по-детски доверчиво, что у меня сжимается сердце.Я смотрю на каталог. На кружево, на шелк, на белые атласные ленты. Смотрю на Беллу – на ее сияющие глаза, на румянец, выступивший на щеках.Она хочет быть красивой. Хочет праздника. Хочет верить, что всё будет хорошо.

Может быть, это и есть счастье? Не видеть. Не знать. Просто плыть по течению, доверяя тем, кто обещает, что всё к лучшему?

Я перевожу взгляд на каталог. Провожу пальцем по обложке.

– Конечно, – говорю тихо. – Помогу.

Белла взвизгивает и обнимает меня так крепко, что я чуть не падаю с дивана.

– Ты лучшая! Я уже присмотрела несколько фасонов, но без тебя не решу. Ты же знаешь, я вечно сомневаюсь.

Она уже листает страницы, тычет пальцем в модели, что-то щебечет о шлейфе, о вырезе, о фате. А я сижу рядом, смотря на Беллу и молюсь всем богам, чтобы она была по настоящему счастлива в этом браке.

До темной ночи мы щебетали о разных мелочах.

Каталог платьев кочевал от меня к Белле и обратно, страницы шелестели, загибались уголки, отмеченные самыми красивыми фасонами. Мы выбирали всё – от фасона корсета до последнего крошечного камушка на туфлях. Белла спорила сама с собой, прикладывала страницы к груди, крутилась перед воображаемым зеркалом. Я поддакивала, советовала, иногда смеялась над ее метаниями.

Какое же муторное занятие – выбирать платье для чужой свадьбы.

Но я рада.

Потому что вместе с проведенными часами уходили мои грустные мысли. Растворялись в шелесте страниц, в спорах о кружеве, в Беллином смехе.Глаза слипались. Чай давно остыл. Печенье закончилось.Мы кое-как устроились на небольшом диване. Он был тесноват для двоих, но мы прижались друг к другу, как в детстве, как когда-то давно на ночевках. Белла натянула на нас плед, что висел на спинке кресла, сунула подушку мне под голову, другую зажала под боком.

Над нами – стеклянный купол.Он пропускал свет звезд, и они рассыпались по комнате серебряными дорожками. Красиво. Даже волшебно. Как в детской сказке, где всё заканчивается хорошо.Я смотрела в звездное небо и чувствовала, как тяжесть последних дней потихоньку отпускает.Я засыпала под лунным светом, прижимаясь к плечу подруги, и впервые за несколько дней моя дрема была сладкой и безмятежной.

Мягкое тепло легло на наши лица.

Рассветное солнце – еще робкое, сонное – нежно целовало нас сквозь стеклянный купол. Золотистые лучи скользили по дивану, по спутанным волосам, по сбившемуся пледу. Где-то за окнами просыпались птицы, и их щебет вплетался в утреннюю тишину.

Я открыла глаза первой.

Несколько секунд просто лежала, глядя, как солнечные зайчики пляшут на стекле над головой. Рядом тихо посапывала Белла, уткнувшись носом в подушку. Мирно. Спокойно.

На душе было легко. Впервые за много дней.

Я осторожно, стараясь не разбудить подругу, выбралась из-под пледа. Белла что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок и затихла.Нужно успеть выскользнуть из особняка до того, как Сьюзен хватится. Приготовиться к рабочему дню. Привести себя в порядок. Вернуться в реальность.Я спускалась по ступеням аккуратно, стараясь ступать бесшумно. Кардиган, в котором я вчера пришла и так и проспала всю ночь, норовил соскользнуть с плеча. Я то и дело подтягивала его, но мягкая пряжа не слушалась, открывала то одно плечо, то другое.

Вот и кухня. Знакомая дверь. Ручка.Я закрыла за собой дверцу, ведущую на улицу, и вышла наружу.

И вдохнула.

Свежий утренний воздух наполнил легкие – чистый, прохладный, пахнущий росой и опавшими листьями. Осень. Настоящая, золотая, прозрачная. Солнце уже поднялось чуть выше и теперь золотило верхушки деревьев.

Я закрыла глаза на секунду, подставляя лицо первым лучам. Хорошо. Как же хорошо. Ни страха. Ни тяжести. Ни той липкой жути, что преследовала меня все эти дни. Только утро. Только я. Только свежий воздух и чувство, что жизнь налаживается.Я поправила кардиган, запахнулась поплотнее и бодрым шагом направилась к домику.Впереди был обычный рабочий день. Самый обычный. И это было прекрасно.

Я шла к домику, и каждый шаг давался легко, будто и не было этих дней, проведенных в гнезде из одеял. Воздух пьянил, солнце грело, птицы заливались на все лады. Я выспалась. Отдохнула. Вчера провела чудесный вечер с Беллой, мы болтали, выбирали платья, смеялись, а потом уснули под звездами.

Всё налаживается.

Я почти бежала по тропинке, кардиган развевался за спиной, волосы растрепались от быстрого шага. В голове крутились планы на день: умыться, переодеться, выпить кофе и успеть на работу. Обычные, приятные, житейские планы.

Я будто боялась даже задуматься о плохом.Стоило какому-то обрывку памяти – случайному, незваному – попытаться всплыть, я щурилась, отгоняла его прочь. Как отмахиваются от назойливой мухи. Как зажмуриваются от солнца, чтобы не ослепнуть.

Тот вечер у леса? Нет, не помню, не было.

Его глаза? Его руки? Его шепот?

Нет. Нет. Нет.

Я щурюсь от любого малейшего воспоминания, от любой тени, что пытается выползти из темноты. Не сегодня. Не сейчас. Сегодня хороший день, и я не позволю ничему его испортить.

…

Я монотонно вытираю полки.

Тряпка скользит по дереву, собирает серую пыль, оставляет влажные разводы. Движение за движением – и это успокаивает. Руки заняты, мысли затихают.За несколько дней пыль успела нахвататься везде. На книжных корешках, на подоконниках, на стеклянных дверцах шкафов. Будто время здесь текло быстрее, пока я пряталась в своей комнате.

Бедная Сьюзен. Я усмехаюсь своим мыслям. Бедная – это громко сказано. Эти дни она работала за двоих, это правда. Но я знаю Сьюзен. Зная ее, она успевала как работать за двоих, так и отдыхать. И кормить меня супом. И заглядывать с обеспокоенным лицом. И, подозреваю, еще и вязать свои бесконечные носки перед телевизором.Она из той породы людей, для которых отдых – просто смена деятельности. Целый день на ногах, а вечером начнет делать генеральную уборку комнаты со словами: "Ну вот, наконец-то отдохну".

Я улыбаюсь, представляя ее лицо.Надо будет поблагодарить. Купить ей что-нибудь и обнять покрепче. Сьюзен любит объятия, хотя делает вид, что она слишком суровая для нежностей.

Тряпка ползет дальше. Порядок возвращается в дом, и вместе с ним возвращается порядок в голове.

…

– Мэри, моя любимая кухонная фея, – воркую я, заходя на кухню, – ты сегодня прекрасна как никогда.

Мэри, полноватая женщина лет шестидесяти с вечно раскрасневшимися от плиты щеками, фыркает и закатывает глаза, но я вижу, как дергаются уголки губ.

– Льсти, не льсти, а помочь придется, – она кивает на два здоровенных мусорных пакета у двери. – Сама не дотащу, спина проклятая.

Я вздыхаю театрально, но на самом деле только рада. Побыть с Мэри, поболтать о пустяках, послушать ее ворчание – это лучше всякой терапии.

– Конечно помогу. Куда без меня.

Я подхватываю один из пакетов и сразу чувствую вес. Тяжелый. Мэри, как всегда, разложила все – крупы по стеклянным банкам, все приправы по контейнерам, а все остальное по шкафчикам

– Ты бы хоть меня подождала, – кряхчу я, перехватывая пакет поудобнее. – Одна бы надорвалась.

– А то я не знаю, – Мэри уже открывает дверь. – Потому и позвала. Давай, солнце мое, до угла и направо, там баки.

Мы выходим на улицу. Солнце уже поднялось выше, но воздух все еще свежий, прозрачный. Я тащу свой пакет, Мэри семенит рядом со своим, и мы перекидываемся ничего не значащими фразами. О погоде. О том, что Сьюзен опять не выспалась. О том, что Белла вчера допоздна сидела в библиотеке.

– А ты, я смотрю, ожила, – Мэри бросает на меня быстрый взгляд. – А то ходила как тень последние дни.

– Ожила, – улыбаюсь я. – Выспалась.

– Ну и славно. А то Сьюзен извелась вся, переживала.

Мы подходим к бакам. Я забрасываю свой пакет в контейнер, Мэри – свой. Хлопают крышки.

– Спасибо, золотце, – Мэри чмокает меня в щеку. – Беги, работай. А я на кухню, пирог затеяла.

Я улыбаюсь и иду обратно к дому. И вдруг замираю.Черная машина. Одна из тех, что была в тот вечер. И рядом с ней – он. Мужчина, что был с пистолетом. Тот кто давал зажигалку Кристиану…Он стоит, опершись на капот, и скучающе смотрит прямо. Я замираю и чувствую, как хороший день рассыпается в пыль.

Мы заходим обратно на кухню.Мэри уже гремит кастрюлями, напевая что-то себе под нос. Она не заметила. Не видела, как я замерла. Я подхожу к столу, делаю вид, что поправляю салфетки. Руки дрожат, пришлось сжать их в кулаки, чтобы унять эту дрожь.Голос звучит на удивление ровно, когда я спрашиваю:

– Мэри, а кто это там… у машины? Черная такая, дорогая. Я раньше не видела его.

Мэри оборачивается от плиты, вытирает руки о фартук и выглядывает в окно. Я слежу за ее лицом.Она видит его. И на ее лице появляется ухмылка.

– А, этот, – Мэри отворачивается от окна и снова берется за кастрюлю. – Это личный телохранитель Кристиана. Солидный господин.

– Чего он там стоит? – Мэри пожимает плечами. – Может, Кристиана ждет. Или господина Антонио. У них там дела какие-то, наверное. Не наше дело.Она говорит это спокойно, буднично. Для нее это просто еще один мужчина-охранник. А я стою у стола, вцепившись в салфетку, и пытаюсь вспомнить, как дышать.

– А сам Кристиан? – голос звучит хрипло, приходится откашляться. – Он тоже здесь?

– Да вон, – Мэри кивает в сторону окна, выходящего на парадный вход. – Только что Кристиан в дом пошел, к отцу наверное. А этот – Майкл, Марк, как там его – остался у черной машины. Тачка у них, я тебе скажу… – она качает головой с уважением. – Я такие только в кино видела.

Я подхожу к окну. Осторожно, стараясь не привлекать внимания, выглядываю из-за жалюзи. Да, теперь видно. Там, у парадного входа, стоит еще одна машина. Темно-синяя, не менее внушительная. Возле нее никого.

Значит, Кристиан уже внутри.

– Пойду я, – бормочу я, отступая от окна. – Дела.

– Беги, – Мэри машет рукой. – Если что, я пирог испеку, зайдешь попробовать.

Я выскальзываю с кухни и несусь по коридору прочь от окон, прочь от дверей, прочь от него.

Глава 10

Я не готова.

Не готова к даже случайной встрече с ними. С Кристианом. С причиной моих кошмаров. С человеком, которого мой больной мозг превратил в монстра из ночных страхов.

Я просто не смогу вести себя адекватно. Не смогу улыбаться и делать вид, что ничего не было. Не смогу смотреть в его глаза и помнить – помнить те нелепицы, что мне снились. Как я там его представляла. Что я там чувствовала.

Это был сон. Просто сон. Но тело помнит.

Я лихорадочно соображаю, куда бежать. Где спрятаться так, чтобы меня не нашли, не увидели, не позвали.

И тут меня осеняет.

Барон.

Любимый мохнатый друг. Огромный, лохматый, добрый пёс, который занимает отдельную комнату, потому что Сьюзен считает, что собаке нужно личное пространство. А ещё потому, что Барон – существо с характером, и не всех пускает в свои владения.

Меня пускает. Я для него своя.

Я крадусь по коридору, прижимаясь к стенам, выглядывая из-за углов. Молюсь всем богам, чтобы не столкнуться ни с Кристианом, ни с его охранником, ни с кем-то из прислуги, кто может меня окликнуть и выдать.

Прошмыгнув мимо всех опасных зон, я наконец добираюсь до заветной двери.

Ручка. Щелчок. Я внутри.

Барон поднимает голову с огромной подушки, которая служит ему лежанкой. Смотрит на меня своими умными глазами. И вдруг весь его мохнатый корпус приходит в движение – он вскакивает, виляя хвостом так, что он стучит по полу, как метроном.

Пёс радуется мне так, будто уже и не ожидал меня больше увидеть.

Он подбегает, тычется мокрым носом в ладонь, лезет лизаться, поскуливает от счастья. Я опускаюсь на колени и обнимаю его за лохматую шею, зарываюсь лицом в густую шерсть.

– Здравствуй, мальчик, – шепчу я. – Соскучился? Я тоже скучала.

Барон лижет меня в ухо, и я почти смеюсь сквозь подступающие слёзы.

Я сажусь на пол, привалившись спиной к его огромной подушке, и Барон тут же укладывается рядом, кладёт тяжёлую голову мне на колени. Очень кстати рядом большое окно, огромное, почти во всю стену. Белла специально сделала такое для Барона, чтобы у пса было своё окно в мир, чтобы мог наблюдать за садом, за птицами, за всем, что движется.

Я смотрю в него почти машинально – просто потому что взгляд упал.

Сад. Дорожки. Кусты. А дальше – та часть территории, где оставляют машины.

Он еще там. Черный силуэт у черной машины. Просто ждет. Терпеливо. Спокойно. Как волк, который караулит добычу.

Я отворачиваюсь.

Я здесь, в безопасности, с мохнатым другом, который не задает вопросов и не лезет в душу.

Барон, почувствовав, что я отвлеклась от него, недовольно сует нос мне в ладонь. Толкает, требует внимания. Я смотрю на него и улыбаюсь.

– Ладно, ладно, прости.

И тут начинается.

Его шальной характер не позволяет долго лежать спокойно. Минуту назад он был сонным и расслабленным, а теперь в его глазах загорается знакомый огонек. Нужно обязательно напакостить. Барон вскакивает, кружится на месте, хватает зубами свою игрушку – старого зайца без уха – и трясет им с таким остервенением, будто это его заклятый враг. Потом бросает зайца, подбегает ко мне и сует морду под руку, требуя, чтобы я встала.

– Чего тебе? – смеюсь я.

Он отбегает, снова подбегает, гавкает – один раз, звонко. Приглашает играть.

Я сдаюсь.

Мы носится по комнате. Барон огромный, лохматый, неуклюжий, но быстрый, как молния. Я пытаюсь отобрать у него зайца, он делает вид, что отдает, а потом уворачивается и скачет по комнате, гордый собой.

Я хохочу.

Впервые за долгое время – настоящим, свободным смехом. Через некоторое время наши игры прервал негромкий шум.

Барон первым навострил уши – замер, прислушиваясь, даже игрушку выронил. Я тоже замерла, прижимаясь к стене рядом с окном, выглядывая осторожно, чтобы не выдать себя. Черный внедорожник медленно выезжает с территории. Тот самый, на котором приехал Кристиан. Я смотрю, как он плавно катит по дорожке, как исчезает за поворотом, за деревьями, за воротами.

Слава богу.

Выдох облегчения вырывается сам собой. Плечи опускаются, напряжение уходит.

– Уехал, – шепчу я Барону, который уже потерял интерес к машине и снова тычется носом в мою ладонь.

Должно быть, Кристиан покинул особняк. Последние дни, как рассказывала Сьюзен, он почти не появлялся дома. Дела, встречи, переговоры. Такая жизнь.

Я смотрю в окно на опустевшую дорожку и думаю о том, что Белла говорила. О его семье. О том, как устроен их мир.

Видимо, всё же не просто родиться в такой семье.

В ней у каждого своя роль и долг. Будто они рождены не людьми, а шахматными фигурами. Каждый со своей функцией, со своим предназначением. И ни шагу в сторону, иначе – с доски.

Я чмокаю Барона в мокрый, холодный нос. Он довольно жмурится и тычется мордой мне в ладонь, требуя еще ласки.

– Всё, мальчик, – шепчу я. – Мне пора. Спасибо, что спрятал.

Пес провожает меня до двери, ложится на пороге и кладет голову на лапы – будет ждать. Я знаю эту его привычку.

Со спокойной душой выхожу из убежища. Коридоры пусты. Тишина. Никто не бродит, не окликает, не таится по углам. Видимо, Кристиан и правда уехал, а с ним и его тень. Можно выдохнуть.

Я беру ведро с водой, тряпки, чистящие средства. На сегодня в планах – уборка кабинета господина Антонио. Мысль об этом всегда вызывает смешанные чувства. Мы не любили этим заниматься. И проблема здесь не в самой работе – работа как работа. Убрать, протереть, проветрить. Дело в другом.

Кабинет ощущался … странно, правильнее будет сказать неуютно.

Я открываю тяжелую дубовую дверь и вхожу внутрь. И каждый раз, как в первый, меня накрывает этим тягучим чувством.

Это был кабинет человека, который давно сделал выбор в пользу власти, а не уюта. Высокие стрельчатые окна были задрапированы тяжелым бордовым бархатом, который не пропускал шум и делал электрический свет густым, почти осязаемым. Стены от пола до потолка закрывал строгий деревянный панели – темный орех, без единой трещины, без единой царапины.

Вместо картин – ровные ряды книг в кожаных переплетах, больше похожие на декорацию, чем на библиотеку: корешки не выцвели на солнце, значит, их открывали редко. Громоздкий стол из цельного массива стоял в почти в центре – так, чтобы видеть каждого, кто входит. Бар подсвеченный снизу теплым светом, напоминал алтарь. Хрусталь играл гранями, отражая огоньки от бутылок. Здесь не пили для веселья – здесь пили для забвения.

Единственное, что нарушало стерильность геометрии, – это запах. Смесь хорошего табака, дорогого одеколона с нотками бергамота и старой кожи. Казалось, этот запах впитался в портьеры, в бумагу, в дерево. Он был главным хозяином этого кабинета. Комната дышала им, даже когда внутри было пусто.

Я начинаю уборку, и каждый предмет под моими руками словно рассказывает историю. Эта комната говорила о хозяине больше, чем он сам мог бы рассказать. Здесь нет семейных фотографий. Нет безделушек. Нет ничего личного – только функциональное, нужное, дорогое.

Тут— царство полумрака, благородного дерева и чужих тайн.

А за окном – сад. Солнце. Осень.

Как раз дубовый стол привлек мое внимание. Огромный, темного дерева— на нем грудой сложены стопки бумаг. Папки, документы, какие-то перевязанные бечевкой конверты. Я не смею их трогать – не моего ума дело, что здесь лежит. Но пыль убрать обязана. Тряпка в моих руках прыгает из стороны в сторону, осторожно обходит бумажные стопки, собирает серый налет. Бумаги, видимо, лежавшие здесь несколько дней, при малейшем движении поднимают пыль – она кружится в солнечных лучах, золотистая, почти красивая.

Я словно в медитации.

Движение за движением. Протереть – переложить – протереть рядом – вернуть. Снова и снова. Руки заняты, голова пуста. Хорошо. Спокойно.

За окном осенний сад, тишина, солнце.

И вдруг – тихий щелчок.

Стук собственного сердца гулким эхом отдавался в ушах, заглушая шелест осенних листьев за окном. Щелчок дверной ручки прозвучал как выстрел. Рефлекс сработал быстрее мысли – я не присела, я рухнула вниз, вжимаясь в темное пространство под массивной столешницей так сильно, что дерево, казалось, вдавилось в позвоночник.

Кристиан. Он вернулся. Сейчас увидит меня, убирающую его кабинет, и…

Что "и" – додумать я не успела. Потому что в следующую секунду воздух разрезал другой запах. Не терпкий табак и бергамот. Тонкий, цветочный, с холодной ноткой чего-то цитрусового – парфюм, который мог принадлежать только одной женщине в этом доме.

Госпожа Айлин.

Лопатки заныли от неестественного угла, в котором я застыла. Колени упирались в ковер, ладони – в пол, голова прижата к внутренней стенке стола, и каждый вдох давался с усилием, чтобы не выдать себя шорохом. Темнота под столом была спасительной и одновременно душной, как саван.

Я слышала, как каблуки ее туфель – легкие, дорогие, чуть постукивающие – прошли по паркету. Остановились. Потом снова зацокали – уже ближе. К столу.