В сердце тумана

Я сглатываю. Смотрю в пол. Руки сжаты в кулаки до белизны костяшек.

– Нет, господин. Спасибо, что тревожитесь…

Он тихо смеется. Без веселья – так, обнажает зубы в усмешке.

– Кто сказал про тревогу?

Его пальцы ложатся мне на подбородок. Поднимают лицо. Заставляют смотреть в глаза. Вблизи они оказываются не просто карими— в них плещется огонь, манящий и обжигающий. Его губы почти касаются моего уха. Шепот – горячий, интимный, уничтожающий.

– Мне всего лишь не нравится, что вы притворяетесь порядочной. Почти святой. Тем более после того, как сами сладко стонали в моих руках.

Надменно. С усмешкой. С той самой уверенностью хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

Кровь вскипает в одно мгновение.

Весь страх, который я прожила за эти дни – тот самый, липкий, холодный, парализующий – он просто испаряется. Остается только жар. Только ярость. Только дикое, слепое желание ударить, укусить, уничтожить эту его проклятую усмешку.

Моя рука поднимается сама.

Я не контролирую ее. Не думаю. Не оцениваю последствия. Кровь, бурлящая от гнева и чего-то еще – того самого, от чего внутри всё горит – делает это за меня. Пощечина. Она должна была разорвать эту его надменную улыбку. Но он перехватывает мою руку в долю секунды. Будто я для него – немощная. Будто моя ярость – не более чем комариный писк для хищника.

Мир кувыркается.

Я не понимаю, как это происходит – просто вдруг моя щека прижата к холодной стене, рука заломлена за спину так, что малейшее движение отзывается болью. Его тело вжимается в меня сзади, прижимает, фиксирует, не оставляет ни миллиметра свободы.

Одна его рука держит мою голову – просто ладонь на затылке, но веса в ней столько, что я чувствую себя мухой под прессом. Другая – заламывает ту самую руку, что секунду назад хотела ударить это наглое, но такое… такое сексуальное лицо.

– Будь это кто-то другой, – его голос у самого уха, рычащий, низкий, вибрирующий, – он был бы уже без руки.

Я пытаюсь вырваться. Бесполезно. Он даже не напрягается.

– Но на ваши руки, Лисси, – он выдыхает мне в шею, горячо, интимно, – у меня другие планы.

Пауза. Я чувствую, как его губы почти касаются моей кожи.

– Нехорошо будет, если ими вы не сможете держать мой член.

Ярость. И где-то глубоко – запретное, постыдное, то, от чего хочется сгореть со стыда – возбуждение.

– Отпусти меня, – слезно рычу я.

Голос дрожит. Но это не страх.

– Зачем? – он почти смеется. Почти ласкает. – Меня очень даже устраивает такая поза.

Его бедра чуть заметно двигаются. Трутся о меня сзади. Даже сквозь ткань я чувствую – он возбужден. Сильно.

– Чувствуешь? – шепчет он. – Это ты со мной сделала. Будешь теперь разгребать.

Я зажмуриваюсь. Дышу через рот. Пытаюсь не думать о том, что его тело делает с моим.

– Пусти, – мой голос тихий, хриплый, чужой. – Я тебе не шлюха.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. Они горькие, злые, отчаянные.

Он замирает на секунду. А потом резко разворачивает меня к себе лицом. Теперь мы снова смотрим друг на друга. Вблизи. Слишком близко. Его глаза впиваются в мои, сканируют, прожигают. В них уже нет ленивой усмешки – только голод. Темный, опасный, неприкрытый.

– Твое тело, – говорит он медленно, чеканя каждое слово, – не согласно с тем, что ты говоришь.

Его взгляд опускается ниже. На мою грудь, которая вздымается слишком часто. На мои губы, прикушенные до крови. На то, как дрожат мои руки.

– Я всего лишь беру инициативу в свои руки.

Я сглатываю. Хочу отвести взгляд, но не могу. Он держит меня не руками – глазами.

– Пошел к черту, – выдыхаю я злобно. В голосе – всё: ненависть, бессилие, и где-то на самом дне – то, о чем страшно думать.

Он улыбается. Медленно. Опасно. Будто я подтвердила его самые смелые догадки. Будто я – подарок, который он давно ждал и наконец получил. Его ладонь ложится на мою талию. Тяжелая, горячая даже сквозь ткань платья. Пальцы сжимаются – не больно, но собственнически. Властно.

– Чем больше сопротивляешься, – шепчет он, наклоняясь к самому уху, – тем сильнее меня это заводит.

Его дыхание обжигает кожу. Я чувствую, как мурашки бегут по шее, по рукам, вниз по позвоночнику.

– Ты думаешь, я испугаюсь твоей злости, мышка? – он почти смеется. – Твоих острых зубок?

Он чуть отстраняется, смотрит в глаза.

– Это только разжигает аппетит.

Его рука на талии скользит выше. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я чувствую каждым нервом – каждый миллиметр его ладони, каждое прикосновение пальцев сквозь тонкую ткань платья.

Внутри всё кипит. От злости. От унижения. От того, как мое собственное тело предает меня, отзываясь на его прикосновения дрожью.

– Так иди приставай к кухарке, – шиплю я, и голос взвинчен до предела, готовый сорваться в крик. – К Мэри! Раз так голоден!

Слова вылетают злые, колючие, как еж. В них всё: мое бессилие, мой гнев, моя попытка защититься единственным доступным способом – нападать.

Он тихо, очень тихо смеется. Не обиженно, не зло – с каким-то странным удовольствием.

– Мэри, – повторяет он, смакуя слово. – Ты предлагаешь мне Мэри?

Он наклоняется ближе. Его губы у моего виска. Он вдыхает запах моих волос.

—Я хочу злую, колючую, кусачую. Которая предлагает мне кухарку, потому что боится признаться, что ей нравится.

– Мне ничего не нравится! – выдыхаю я почти в истерике.

– Врешь, – спокойно отвечает он. – Но это ничего. Я люблю, когда мне врут. Потому что правда все равно выходит наружу.

Он отпускает меня.

Руки падают, и я делаю шаг назад, вжимаясь в стену, будто она может меня защитить. Дышу часто, рвано, не могу остановиться. Он смотрит сверху вниз. Спокойно. Изучающе. С этой своей вечной полуулыбкой, от которой хочется то ли ударить его, то ли поцеловать. И вдруг его рука тянется к моему лицу. Я замираю. Не дышу. Большой палец проводит по моим губам – медленно, почти невесомо. Стирает размазанную помаду. Ту, что осталась после того, как я кусала губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Даже в этом маленьком действии кипит жгучая химия.

Его палец – горячий, шероховатый – скользит по нижней губе, задерживается в уголке рта. Смотрит не на глаза – на мои губы. На то, как они дрожат под его прикосновением.

– Тебе идет. – говорит он задумчиво.

– Ты… ты не можешь просто…

– Могу, – перебивает он мягко. – Я здесь всё могу, Лисси. И ты это знаешь. – До вечера, мышка.

Уходит. А я стою, прижавшись спиной к стене, и трогаю свои губы. Там, где только что был его палец, кожа горит.

До вечера.

Это не всё? Он правда думает, что после всего этого я приду к нему? После того, как он трогал меня, прижимал, шептал эти… эти… Я тру лицо ладонями. Пальцы пахнут им – этим древесным, терпким запахом, который, кажется, въелся в мою кожу. Похоже, день и правда будет не из простых.

Мне ещё работать. Убирать. Встречать гостей Беллы. Делать вид, что всё нормально, что я обычная служанка, у которой обычный день. А внутри – ураган. Я отталкиваюсь от стены. Ноги дрожат, но держат. Иду по коридору, стараясь ступать ровно.

И самое страшное – это правда. Часть меня страстно желает сопротивляться, пока тело требует сдаться.

Не потому что он хозяин. Не потому что он приказал. А потому что я хочу посмотреть ему в глаза. Хочу снова почувствовать эту жгучую химию. Хочу понять, что это было – просто игра, просто охота, или… Я трясу головой, отгоняя мысли.

Я монотонно брожу по дому. Ноги сами носят меня из комнаты в комнату, руки делают привычную работу, но мысли – мысли далеко. Они там, в коридоре, у стены, где его пальцы стирали мою помаду.

Сьюзен помогает мне с уборкой. Хоть и не в полную силу, но всё же. Она двигается медленно, иногда останавливается передохнуть, но присутствие её успокаивает. Рядом с ней я чувствую себя почти в безопасности.

Она заняла ту часть дел, к которой я сейчас не готова.

– Я возьму на себя уборку комнат, – сказала она просто, когда я попыталась возразить. – Тебе сейчас лучше держаться подальше от чужих глаз.

Она не спрашивала почему. Просто поняла. Сьюзен вообще многое понимает без слов. Видеться с кем-то из домочадцев, кроме Беллы, я сейчас действительно не готова. Особенно с Кристианом. Особенно после сегодняшнего утра. Я слишком мало знаю о нем. А после утреннего… после всего мне нужно знать больше.

Пока Сьюзен собирала свежепостиранные тряпки, я подкралась к ней, делая вид, что проверяю полотенца. Пальцы машинально перебирают мягкую ткань, но мысли заняты совсем другим.

– Сьюзен, – начинаю осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А что ты знаешь про Кристиана?

Она замирает.

Медленно оборачивается, вытирая руки о фартук. Движения спокойные, но в глазах – настороженность. Та самая, которая появляется у людей, когда спрашивают о том, о чем лучше молчать.

– Про Кристиана? – переспрашивает она, будто уточняя. – А почему ты спрашиваешь?

Я пожимаю плечом. Слишком небрежно.

– Да так. Просто интересно. Он же брат Беллы, тем более на днях станет главой. А я о нем почти ничего не знаю.

Сьюзен смотрит на меня долгим взглядом. Слишком долгим. Она видит больше, чем я говорю. Всегда видела.

– Кристиан, – начинает она медленно, будто взвешивая каждое слово, – старший сын в семье Броди. Говорят, умный. Холодный. Расчетливый. Из тех, кто просчитывает всё на десять шагов вперед.

– А какой он? – не унимаюсь я. – Ну, в общении? С прислугой? С… с женщинами?

Сьюзен усмехается. Недобро так.

– С прислугой он почти не общается. Мы для него – мебель. Полезная, но мебель. А с женщинами… – она качает головой. – За ним тянется шлейф слухов, Лисси. Ничего хорошего.

Сердце пропускает удар.

– Каких слухов?

Сьюзен поднимает на меня глаза. В них – предупреждение.

– Говорят, он не держится подолгу за одну. Говорят, женщины для него – развлечение. Игрушки. Пока интересно – играет. Как только надоедает – выбрасывает.

Она берет меня за руку. Крепко.

– Лисси, держись от него подальше. Слышишь? Подальше. Эти мужчины… они не люди, они звери в человеческой шкуре. Особенно Кристиан.– Иди работай. И не лезь к нему. Ради себя же.

Я киваю и выхожу из кухни.

В голове – каша из ее слов, моих страхов и его утреннего шепота.

"Я хочу тебя. Злую, колючую, кусачую".

Игрушка. Я для него – игрушка.

Но почему тогда внутри всё переворачивается, когда я думаю об этом?

Внутренний двор заполнился звуком машин. Я выглядываю в окно и на секунду замираю. Дорогущие тачки – будто только что приехавшие с выставок – одна за другой заполняют парковку. Черные, белые, сверкающие лаком, с тонированными стеклами. Из них выходят девушки – красивые, ухоженные, в дорогих пальто и с идеальными укладками.

Гости. Девичник Беллы начинается.

Я отворачиваюсь от окна и быстро иду к лестнице. Мне нужно подняться к ней, сопроводить. Она как хозяйка мероприятия должна сама встретить подруг. Вопрос этикета. В таких домах это не обсуждается. Поднимаюсь на второй этаж. Коридор устилает мягкий ковер – я ступаю почти бесшумно. Останавливаюсь у знакомой двери. Стучу. Три раза – наш условный знак.

– Можно?

Тишина. Потом быстрые шаги.

Дверь распахивается.

Передо мной – русая красотка. Белла.

Ее лицо озарено радостью – настоящей, искренней, не наигранной. Глаза блестят, на губах играет улыбка. Легкий макияж только подчеркивает ее натуральность – чуть тронутые тушью ресницы, прозрачный блеск на губах, румянец во всю щеку.

– Лисси! – она хватает меня за руку и тянет в комнату. – Ты видела? Они уже приехали? Я слышала машины, но не успела выглянуть. Как я выгляжу? Нормально?

Она крутится перед зеркалом, поправляя платье. Нежно-голубое, струящееся, с открытыми плечами. Оно ей невероятно идет.

– Ты прекрасна, – улыбаюсь я. – И да, они уже здесь. Машин пять, наверное. Пора встречать гостьей.

Белла взвизгивает и хлопает в ладоши.

– Боже, я так волнуюсь! – Она хватает меня за плечи, смотрит в глаза. – Ты со мной? Побудешь рядом? Хотя бы первое время?

Я смотрю на нее и не могу отказать.

– Конечно. Пойдем, встречать подруг. Приехала даже сестра Артура, представляешь.

Она сияет. Берет меня под руку, и мы выходим в коридор.

Легкие туфельки Беллы цокают по паркету. Мои – ступают почти бесшумно. Но мы идем рядом.

Внизу уже слышны голоса – девичий смех, приветствия, звонкие поцелуи в воздух.

Белла сжимает мою руку.

– Спасибо, что ты есть, – шепчет она.

Я улыбаюсь в ответ.

Девушки удобно устроились в гостиной.

Я стою в углу у сервировочного столика, раскладывая закуски на фарфоровые тарелки. В комнате шумно – щебечут голоса, звенят бокалы, смех взлетает к высокому потолку. Пахнет духами – дорогими, разными, смешанными в один приторно-сладкий букет.

Белла в центре внимания. Она сияет, принимает комплименты, показывает колечко с бриллиантом – подарок жениха, наверное. Подруги ахают, рассматривают, передают друг другу.

Я достаю напитки. Шампанское – в серебряных ведерках со льдом, соки – в хрустальных графинах, воду – в высоких бутылках с этикетками на французском.

Фуршетный стол постепенно наполняется. Канапе с лососем, мини-тарталетки, фрукты, крошечные пирожные, похожие на произведения искусства.

Слава богу, есть отдельные официанты.

Они непосредственно с ними – разносят шампанское, убирают пустые бокалы, ловят каждое пожелание. Я только подношу, пополняю, слежу, чтобы ничего не заканчивалось.

Мне не нужно с ними общаться. Не нужно улыбаться. Не нужно притворяться.

Я просто делаю свою работу.

Но краем уха все равно слышу обрывки разговоров.

– …платье уже выбрала? Ой, покажи…– …медовый месяц куда поедете? Говорят, у есть остров…– …Белла, ты счастлива? Ты такая светишься…

Я замираю на секунду, когда слышу последний вопрос.

Белла смеется. Что-то отвечает. Я не разбираю слов, но тон – легкий, беззаботный. Светится. Она правда светится. Или делает вид? Я смотрю на нее через всю комнату. Она запрокидывает голову, смеясь над шуткой подруги, поправляет выбившуюся прядь. Такая живая. Такая настоящая. Я невольно вспомнила дневник. Обе женщины выданы замуж по договору. Обе – пешки в чужой игре. И одна была так несчастна, что страницы ее дневника до сих пор кричат от боли. А другая – так счастлива, что, кажется, сейчас взлетит.

Дом, наполненный их смехом и радостью, даже начал казаться уютным.

Я стою в углу, наблюдая за этим девичьим миром, и впервые за долгое время в этих стенах чувствуется что-то живое. Смех звенит, бокалы звенят, обрывки разговоров вплетаются в общий гул. Кто-то уже танцует посреди гостиной, кто-то показывает фотографии в телефоне, кто-то уткнулся в подругу на плече и что-то шепчет, заливаясь смехом.

Хотя все сидящие тут понимают: невеста видела жениха от силы пару раз. Ни о какой любви нет и диалога. Это сделка. Брак по расчету. Союз семей. Но Белла смеется. Белла счастлива. Белла пьет шампанское и кружится в танце с какой-то рыжеволосой девушкой. Может, ей и не нужна любовь? Может, ей достаточно этого – праздника, внимания, красивых платьев и статуса? Я не знаю. Чувствую легкое прикосновение к плечу и вздрагиваю.

– Лисси.

Сьюзи.

Я оборачиваюсь и едва не падаю в ее объятия от облегчения. Сьюзи – моя спасительница, мой тихий угол, мой глоток воздуха в этом бесконечном дне.

– Ты здесь! – шепчу я, сжимая ее руку. – Я так рада тебя видеть.

Она улыбается своей мягкой, понимающей улыбкой. Но она здесь. Со мной.

– Иди, передохни, – говорит она тихо. – Я тут сама справлюсь.

Я быстро, почти скороговоркой, объясняю, кто из гостей что предпочитает.

– Вон та, в розовом – только воду с лимоном, никакого шампанского, это сестра жениха Беллы. А те две, у окна, – я киваю в сторону пары девушек, которые уже изрядно навеселе, – за ними глаз да глаз. Если продолжат в том же темпе, к вечеру будем укладывать спать.

Сьюзи кивает, запоминая.

– Поняла. Иди, отдохни. Я позвоню, если что.

Я передаю ей поднос – так сказать, ответственность за опьяневших красавиц – и выскальзываю из гостиной.

Я выскальзываю из дома через маленькую дверь со стороны кухни.

Ту, которой всегда пользуюсь, когда хочу остаться незамеченной. Холодный воздух обжигает легкие с первым же вдохом. Я закрываю глаза и стою так несколько секунд, позволяя морозу забрать всю усталость, все напряжение, все мысли, что роятся в голове бесконечным роем. Свежий воздух. Наконец-то. В доме, даже с открытыми окнами, пахнет духами, шампанским, чужим счастьем. А здесь – только осень. Только холод. Только чистота.

Ветер треплет мои распущенные волосы, бросает пряди на лицо, путает, играет. Я не убираю их. Пусть. Это приятно – чувствовать, что я еще живая, что я еще могу что-то чувствовать кроме страха и этой дурацкой, жгучей химии. Я открываю глаза и смотрю на сад.

Я поворачиваю голову, чувствуя на себе взгляд.

У машин, там, где паркуются гости, стоит мужчина. Незнакомый. Я никогда его раньше не видела – грузный, с тяжелой челюстью, в дорогом пальто, расстегнутом, несмотря на холод. Он смотрит прямо на меня.

Сердце пропускает удар.

Лучше притвориться, что вечер скрыл его от меня. Что я его не заметила.

Я отворачиваюсь, делаю вид, что поправляю платье, и медленно, стараясь не бежать, иду к двери.

Один шаг. Второй. Третий.

Рука уже тянется к ручке, когда я чувствую – схватили.

Пальцы сжимают мое запястье. Крепко. Больно.

– Здравствуйте…

Я оборачиваюсь. Он стоит рядом – слишком близко. От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то приторно-сладким.

– Я стоял, ожидал, а тут вы, – его голос звучит странно – неуверенно, почти по-детски, что совершенно не вяжется с его грузной фигурой. – Вы не против прогуляться?

Я сглатываю. Пытаюсь высвободить руку – бесполезно.

– Добрый вечер, – говорю максимально ровно. – Извините, нет. Я на рабо…

Я не успеваю договорить. Он притягивает меня к себе. Небрежно. Как куклу. Как тряпку.

– Та ты обычная прачка, – выдыхает он мне в лицо перегаром. – С чего так нос вздернула?

Я замираю. Гнев и пренебрежение вскипают внутри, застилая глаза красной пеленой. Страх отступает перед яростью. Он трясет меня. Как дешевую тряпку. Моя голова мотается из стороны в сторону, волосы падают на лицо. Я чувствую, что сейчас стану жертвой его противного рта. Он тянется ко мне, сжимая мои руки так, что кости, кажется, хрустнут.

– Отпусти, – шиплю я. – Отпусти немедленно.

– А то что?

Я дергаюсь. Бесполезно.

Резкий звук.

Я не сразу понимаю, что произошло. Мой растерянный разум цепляется за детали – хруст, короткий вскрик, и хватка на моих руках исчезает. Темная тень вырастает перед моими глазами, заслоняя и пьяного мучителя, и тусклый свет от окон особняка. Мужчина – тот самый, что только что тряс меня, как тряпку – висит в воздухе. В прямом смысле. Потому что его держат за шею. Одной рукой. Как шелудивого кота за шкирку.

– А я-то всё думал…

Этот голос я узнаю из тысячи. Из тьмы. Из самого страшного и самого желанного кошмара.

Кристиан.

– …какой уродец вот так, без всякого страха, будет запрыгивать на чужую женщину.

Он говорит тихо. Опасно тихо. До дрожи. До мурашек. До того, что воздух вокруг, кажется, замерзает.

Мой мучитель хрипит, дергается, пытается освободиться. Бесполезно. Кристиан держит его так, будто тот ничего не весит. Будто это не человек – пушинка.

– И кто же тут у нас? – Кристиан подносит его лицо ближе, вглядывается. В полумраке я вижу только его профиль – жесткий, хищный. – Охранник ублюдков Ганнов…

Он произносит это с такой брезгливостью, будто речь о таракане.

– Забавно.

Мужчина хрипит что-то неразборчивое, синеет на глазах. Кристиан поворачивает голову. Смотрит на меня.

– Лисси, – говорит он всё тем же тихим, опасным голосом. – Иди в дом. Не оглядывайся.

Я стою, не в силах пошевелиться. Ноги ватные. Мысли – каша.

– Иди, – повторяет он. Жестче. – Я скоро приду.

Мучитель хрипит, дергается, но Кристиан даже не смотрит на него. Смотрит на меня. Ждет.

Я стою, не смея сделать и шага.

Ноги отказываются двигаться. Не потому что страшно – потому что внутри всё кипит. Этот мужчина выбесил меня. До дрожи. До скрежета зубов. До той слепой, красной пелены, которая застилает глаза. Моя злость распространилась по каждой клетке тела. Я чувствую её физически – горячую, пульсирующую, требующую выхода.

Темный, почти свирепый взгляд Кристиана прожигает меня. Он требовал подчинения. Он приказал уйти. В его глазах – сталь, холод, уверенность, что я послушаюсь. Но я не его женщина, чтобы слушаться. Я не буду сидеть в комнате, ожидая финала, пока мужчины разбираются за закрытыми дверями. Но я не его женщина, чтобы слушаться. Я делаю шаг вперед.

Кристиан замирает. Его бровь ползет вверх.

Мучитель всё еще висит в его хватке, хрипит, но это неважно. Я подхожу ближе. Смотрю на это одутловатое лицо, на глаза, выпученные от удушья, на губы, которые только что собирались меня целовать. Моя рука сжимается в кулак.

Спасибо, Сьюзен. Несколько раз она ходила на уроки самообороны. Она горела идеей наказать обидчика – когда-то давно, после какой-то истории, которую она так и не рассказала до конца. И тогда же показала мне, как правильно держать кулак. Как бить, чтобы не сломать пальцы. Куда целиться, чтобы было больно. Я не думала, что мне это понадобится. Но сейчас мое подсознание само всё восстановило.

Я вдыхаю. Раз. Два. И бью.

Со всей силы, с вложенной злостью, со всем тем, что накопилось за эти дни – его прикосновения, его шепот, его игры, этот урод, Кристиан, этот чертов дом, моя беспомощность, мои желания, мой страх. Кулак встречается с челюстью. Хруст. Вскрик. Мучитель дергается в руке Кристиана и затихает – то ли от боли, то ли от шока.

Тишина. Только мое дыхание – частое, рваное.

Я смотрю на свою руку. Костяшки саднит. Больно. Хорошо.

Я выдыхаю весь воздух из своих легких. До дна. До звона в ушах. До пустоты внутри. К черту их всех. Не поднимая взгляда ни на лицо обидчика, ни на Кристиана, я разворачиваюсь. Спина прямая. Шаг твердый. Я не позволю им видеть, как дрожат мои руки. Как колотится сердце. Как губы предательски подрагивают. Я открываю дверь так, будто она должна весить тонну. Рывок. Еще один. Дверь с грохотом бьется о стену.

Этот хлопок – как финальный аккорд в этой песне безумия. Громкий. Резкий. Окончательный.

Я переступаю порог. И слышу смех. Он озаряет улицу – низкий, довольный, опасный. Смех Кристиана.

– Сильный удар, правда? – доносится сзади, давящийся от удовольствия, от гордости, от чего-то темного, что плещется в его голосе. – Поэтому она и будет моей…

Я замираю на секунду. Всего на секунду. А потом слышу глухой звук. Удар. Головой об стену. Этот звук больно откликается в моей голове. Физически. Точно меня ударили. Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть. Не хочу знать. Но я знаю. Я слышу, как тело оседает. Как тишина снова вползает в ночь.