Те, кто слышит кабаргу

— Понимаете, Татьяна… это сложный случай. Физически ее голосовой аппарат не поврежден. Связки целы, гортань в порядке, нервы работают. Но она не говорит. В психиатрии это называется мутизм. Психогенный мутизм. Часто возникает после сильного стресса, шока. Организм как бы… блокирует функцию речи, чтобы защитить психику от перегрузки.

— Это лечится? — спросила Татьяна, комкая в руках носовой платок.

Врач вздохнул.

— По-разному. Кому-то помогает психотерапия, медикаменты. Кто-то… не заговаривает уже никогда. Но есть еще один момент. Мы провели МРТ, хотели проверить мозг, исключить органику. На снимках увидели странное образование. Не опухоль, нет. Какое-то затемнение, в стволе головного мозга, в области, отвечающей за… ну, за многое. Мы не знаем, что это. Будем наблюдать.

Татьяна слушала и не слышала. В голове стучало только одно слово: «никогда». Ее дочь никогда не скажет ей «мама». Никогда не позовет на помощь. Никогда не спросит, что на ужин.

Она вернулась в палату. Аня лежала все так же, глядя в потолок. Татьяна села на стул рядом, взяла ее за руку.

— Ничего, доча, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ничего. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Я тебя вытащу, слышишь? Я тебя вытащу откуда угодно. Даже из этой тишины.

Аня повернула голову и посмотрела на мать. В ее взгляде была такая бездна боли, что Татьяна едва сдержала крик.

«Мама, — подумала Аня, глядя на мать. — Мама, я не одна. Во мне кто-то есть. Он слышит меня. Он не дает мне говорить. И он смотрит на тебя».

В углу палаты тень качнулась, как от ветра, которого не было.

Прошло три дня.

Аня медленно приходила в себя. Швы заживали, боли становились меньше, врачи разрешили садиться в кровати и даже вставать, чтобы дойти до туалета в сопровождении медсестры. Капельницу убрали, остались только таблетки — антибиотики, успокоительные, витамины. Глотать их было трудно, потому что каждый глоток напоминал, что глотать — это всё, на что теперь способно ее горло.

Она привыкла к тишине в голове. Это было странное привыкание. Словно всю жизнь носила тяжелый рюкзак с камнями, а теперь сняла его и не знала, куда девать возникшую легкость. Но легкость была обманчивой. Потому что пустота быстро заполнялась другим.

Зверем.

Он появлялся каждую ночь. Не сразу, а ближе к рассвету, когда сон становился самым глубоким, а граница между явью и сном — самой тонкой. Аня чувствовала, как он выходит из-под ребер, как расправляет невидимые лапы, как дышит ей в затылок. Он не делал ничего плохого. Он просто был рядом. Смотрел. Ждал.

Аня пробовала с ним разговаривать. Мысленно.

«Кто ты?»

Ответ приходил не словами, а образами. Она видела лес. Густой, темный, еловый, с валежником и мхом. Видела луну, пробивающуюся сквозь ветки. Видела свой бег — легкий, быстрый, почти полет. И страх. Постоянный, фоновый страх. Страх перед светом фар, перед запахом бензина, перед грохотом. И боль. Боль в разбитой морде, текущая кровь, хруст костей.

«Ты умер, — думала Аня. — Тебя сбили. Ты должен уйти. Уйти туда, откуда пришел».

«Я не могу, — отвечал зверь. — Во мне слишком много боли. Она не отпускает. Она привязала меня к этому миру. А ты открыла дверь. Теперь мы связаны».

«Я не хочу быть связана с тобой».

«Ты не выбирала. Как и я. Мы просто встретились в темноте».

Разговоры эти выматывали. После них Аня просыпалась разбитой, с тяжестью в груди и странным чувством голода. Не обычного голода, когда хочется есть. А какого-то другого, глубокого, нутряного. Ей хотелось чего-то, чего она никогда раньше не ела. Чего-то живого? Зеленого? Сочного?

На четвертый день принесли обед. Больничная еда — жидкий суп, пюре с котлетой, компот. Аня посмотрела на котлету, и ее едва не вывернуло. Запах мяса ударил в ноздри так сильно, что закружилась голова. Это был запах смерти. Запах крови, которую пролили. Запах боли, которая предшествовала этой котлете.

Она отодвинула тарелку. Медсестра, наблюдавшая за ней, удивилась.

— Ты чего не ешь? Есть надо, силы нужны.

Аня помотала головой, указала на котлету и скорчила гримасу отвращения.

— Мясо не хочешь? Ладно, ешь тогда пюре.

Пюре Аня съела. И компот выпила. Но голод не ушел. Он остался, глубокий и странный.

Ночью, когда больница затихла, а в коридоре погасили верхний свет, оставив только дежурные лампы, Аня проснулась от этого голода. Он жег изнутри, сводил желудок. Ей хотелось… травы. Свежей, молодой, сочной травы. Или хвои. Или коры. Она вспомнила, как в детстве грызла смолу с вишневых деревьев — тягучую, терпкую, пахнущую лесом.

Она села на кровати. В палате было темно, только свет из коридора падал полосой на пол. В углу, как всегда, стояла тень. Но сейчас тень была гуще, чернее. Кабарга вышла вперед, приблизилась к кровати.

«Ты хочешь есть, — сказала она. — Я тоже хочу. Мы хотим одного и того же».

«Я не хочу твоей еды», — подумала Аня.

«Хочешь. Просто ты еще не знаешь этого. Пойдем. Я покажу».

Аня встала. Ноги слушались плохо, но она дошла до окна. Окно в палате было старое, деревянное, с толстым стеклом. За ним была ночь. Октябрьская, холодная, звездная. Внизу росло несколько деревьев — городские тополя, уже почти голые, с редкими желтыми листьями. А под ними, прямо у стены больницы, Аня увидела траву. Она еще не пожухла, не умерла, стояла зелеными кустиками, пользуясь теплом, идущим от здания.

Аня прижалась лбом к холодному стеклу. Голод стал невыносимым. Она представила, как выходит на улицу, как рвет эту траву руками, как жует ее, чувствуя горьковатый сок, хруст клетчатки на зубах.

«Не здесь, — сказала тень за спиной. — Здесь плохо. Пахнет смертью и лекарствами. Нам нужно в лес. Там настоящая еда».

Аня зажмурилась, прогоняя наваждение. Когда открыла глаза, тени в углу не было. Но голод остался. И странная влажность на губах. Она провела языком — губы были в слюне. Ее организм готовился жевать траву.

Она отшатнулась от окна и заползла обратно в кровать, накрылась одеялом с головой. «Это не я, — думала она. — Это он. Он хочет есть траву. Он хочет жить. Он внутри меня».

Спать она не могла до самого утра.

Татьяна не уходила из больницы. Она брала отгулы на работе, работала она бухгалтером в маленькой фирме, начальница, женщина пожилая и сердобольная, отпустила без вопросов, приносила Ане передачи — фрукты, йогурты, домашние бульоны. Но Аня бульоны не ела. Вообще перестала есть что-либо, кроме растительного. Хлеб, печенье, яблоки, бананы. Если в еде попадалось мясо или даже запах мясного, Аню начинало тошнить.

Врачи разводили руками. Психиатр, которого пригласили на консультацию, говорил о психогенной анорексии, о возможном обострении шизофрении, о необходимости перевода в специализированную клинику. Татьяна слушала и кивала, а в голове билась одна мысль: «Не верю. Это не ее болезнь. Это что-то другое».

Она видела, как изменилась Аня. Не только внешне — шрамы, немота. Внутренне. В ее глазах появилось что-то звериное. Какая-то настороженность, постоянное прислушивание к чему-то невидимому. Она часто смотрела в углы, на пустые места, и Татьяна готова была поклясться, что дочь видит там кого-то.

— Аня, — спросила она однажды вечером, когда они остались вдвоем. — Ты видишь что-то? Там, в углу?

Аня долго смотрела на мать, потом медленно кивнула.

— Что? Что ты видишь, доча?

Аня указала пальцем сначала на угол, потом на себя, потом на рот. Татьяна не поняла. Аня повторила жест, потом взяла мать за руку, приложила ее к своей груди, к тому месту, где сердце. И замерла.

Татьяна почувствовала. Под ладонью, под тонкой больничной пижамой, билось сердце дочери. Но билось оно странно. Неровно, с перебоями, как будто внутри боролись два ритма. И вдруг — толчок. Сильный, резкий, как удар копытом. Татьяна отдернула руку, испуганно глядя на дочь.

— Аня, что это?

Аня развела руками и пожала плечами. Мол, я не знаю. Но в ее глазах плескался такой ужас, что Татьяне стало не по себе.

Она вышла в коридор, присела на тот самый стул и задумалась. Врачи не помогут. Психиатры запрут Аню в дурку, накачают лекарствами, превратят в овощ. А дочь не овощ. В ней что-то живет. Что-то чужое, сильное и, кажется, несчастное.

И тут она вспомнила.

Года три назад, когда Аню в очередной раз положили в санаторий, Татьяна познакомилась там с одной женщиной. У той был сын, мальчик лет десяти, тоже с проблемами. Не слышал, не разговаривал, но не как Аня — он вообще не реагировал на внешний мир, сидел в углу и раскачивался. Врачи говорили — ранний детский аутизм, тяжелая форма. А женщина эта, звали ее Нина, рассказывала, что возила сына в Хакасию, к шаману. Не к знахарке, не к бабке, а к настоящему шаману, в тайгу. И шаман тот что-то сделал. Мальчик начал говорить. Не сразу, через полгода, но начал. И раскачиваться перестал.

Татьяна тогда отнеслась к этому скептически. Но Нина дала телефон. Сказала: «Если совсем прижмет — позвони. Его Тулбэром зовут. Он дорого берет, но помогает. Только к нему ехать далеко, за Саяны, почти до монгольской границы. Он в глухой деревне живет, куда дороги только зимой нормальные».

Татьяна порылась в старой сумке, нашла записную книжку, куда годами записывала нужные телефоны. Номер был. Она смотрела на него, и сердце колотилось, как бешеное. «Шаман. Настоящий шаман. Если я это сделаю, если повезу дочь к шаману, меня саму упекут в психушку. Но если не повезу, Аня умрет здесь. Замолчит навсегда, сойдет с ума от этого зверя в груди».

Она приняла решение. Зашла в палату, села рядом с Аней.

— Доченька, — сказала она тихо. — Я знаю, ты не веришь ни в бога, ни в черта. Но есть один человек. Он далеко, в тайге. Говорят, он шаман. Я хочу отвезти тебя к нему.

Аня подняла на мать глаза. В них не было удивления. Было что-то похожее на надежду.

Татьяна взяла ее за руку.

— Ты как? Поедешь?

Аня кивнула. Медленно, но твердо.

— Тогда готовься. Завтра иду выписывать. На свой страх и риск.

Ночью Аня снова не спала. Она сидела на кровати, подобрав ноги, и смотрела в окно. Луна была полная, яркая, заливающая комнату мертвенным светом. Тень кабарги стояла рядом.

«Он хочет нас видеть, — сказал зверь. — Шаман. Он почувствовал меня. Он будет пытаться выгнать».

«Ты уйдешь?» — спросила Аня.

«Не знаю. Я не хочу уходить. Мне страшно. Там, куда я должен идти, еще темнее, чем здесь. И холодно. Там только боль. Я не хочу туда один».

Аня вдруг почувствовала к этому зверю что-то, чего не ожидала. Жалость. Он был таким же потерянным, как она сама. Таким же испуганным. Таким же запертым в клетке, только клеткой было ее тело.

«Я не хочу, чтобы ты уходил в боль, — подумала она. — Но я не хочу, чтобы ты оставался во мне».

«Понимаю, — ответил зверь. — Если шаман сильный, он сможет отпустить меня по-хорошему. Если нет… Он попытается разорвать нас. Тогда мы оба умрем. Или сойдем с ума».

«Ты боишься смерти?»

«Я боюсь одиночества. Я всю жизнь был один. В лесу, среди других зверей — все равно один. Я носил в себе чужую боль, но своей у меня не было. Теперь есть. И я не хочу с ней расставаться. Она моя».

Аня поняла. Это была самая странная исповедь, которую она когда-либо слышала. Дух, влюбленный в собственную боль.

Она протянула руку к тени. Та не шевельнулась. Но Аня почувствовала, как холод коснулся ее пальцев, пробежал по ладони, поднялся к запястью. Не больно. Почти нежно.

«Спасибо, что не гонишь», — сказал зверь.

И растаял в лунном свете.

Выписка прошла быстро. Врачи, узнав, что Татьяна забирает дочь под свою ответственность, только вздохнули с облегчением — меньше отчетов, меньше проблем. Выдали кучу бумаг, направление к психиатру по месту жительства, рецепты на успокоительное. Татьяна сложила все в пакет и повела Аню к выходу.

Аня шла медленно, придерживаясь за стены. Три недели в постели сделали свое — мышцы ослабли, ноги дрожали. Лицо ее было закрыто марлевой повязкой, из-под которой виднелись только глаза — огромные, темные, настороженные. В вестибюле на них оглядывались, но никто ничего не говорил.

На улице был октябрь. Холодный, ветреный, с низким серым небом, обещающим снег. Аня вдохнула воздух полной грудью и едва не закашлялась. Он был другой. Не больничный, стерильный, пропитанный хлоркой. Живой. Пахло прелыми листьями, выхлопными газами и еще чем-то далеким, лесным, что ветер принес с окраин.

Татьяна поймала такси. Дома, в своей квартире, Аня не была почти месяц. Когда они вошли, она остановилась в прихожей и огляделась. Все было знакомым до мелочей: старый ковер на стене, вешалка с маминым пальто, запах маминых духов и кофе. Но все было чужим. Как будто она смотрела на декорации к фильму, в котором не играла.

Татьяна суетилась, готовила чай, доставала из холодильника фрукты, которые Аня теперь ела. Аня села на диван и закрыла глаза.

«Здесь пахнет тобой, — раздался внутри голос зверя. — Твоим детством. Твоей болью. В этой комнате ты плакала, когда никто не видел».

«Не надо, — попросила Аня. — Не трогай прошлое».

«Я не трогаю. Я чувствую. Это мой дар — чувствовать чужую боль. Здесь много боли. Твоей матери. Твоей. Даже тех, кто жил здесь до вас. Стены помнят».

Аня открыла глаза. Ей стало не по себе. Она встала и прошла в свою комнату. Комната была такой, какой она ее оставила: книги на полках, плакаты с группами, которые она уже не слушала, кровать, застеленная старым пледом. На столе лежал ее дневник. Она подошла, открыла его. Последняя запись была сделана за неделю до того вечера.

«Сегодня слышала мужика в автобусе. Он думал, что хочет убить свою жену. Просто так, за то, что она плохо приготовила ужин. Он никогда этого не сделает. Но мысль была. Я слышала. Мне страшно. Я не хочу так жить. Лучше умереть».

Аня захлопнула дневник. Бумага зашуршала под пальцами, и этот звук показался ей оглушительно громким.

«Ты была очень одна», — сказал зверь.

«Да».

«Я тоже. Мы похожи».

Аня не ответила. Она вышла из комнаты и вернулась на кухню, где мать наливала чай.

— Аня, — сказала Татьяна, ставя чашку перед дочерью. — Я договорилась с Ниной, той женщиной из санатория. Она дала точный адрес. Это далеко, почти тысяча километров. Но есть поезд до Абакана, а оттуда на машине, там, говорят, можно заказать. Дорого, конечно, но я взяла все сбережения. Если надо — квартиру продадим.

Аня взяла мать за руку. Сжала. В ее глазах стояла благодарность.

— Ты не бойся, доча. Я с тобой. Я ни за что тебя не брошу. Мы вытащим этого… этого зверя. Или договоримся с ним. Я не знаю как, но мы справимся.

Они сидели на кухне, пили чай, и за окном темнело. А Аня чувствовала, как внутри нее бьется второе сердце, дышат вторые легкие, смотрят вторые глаза. И это существо, этот зверь, тоже смотрело на мать, тоже слушало ее слова, и, кажется, впервые за свою посмертную жизнь, тоже чувствовало что-то похожее на надежду.

Поезд отправлялся вечером. Татьяна взяла билеты в плацкарт — денег было в обрез, а на купе не хватало. Аня не возражала. Ей было все равно, где ехать, лишь бы двигаться, лишь бы приближаться к цели, которую она сама до конца не понимала.

Вокзал встретил их шумом, толчеей, запахом чебуреков и сигаретного дыма. Аня шла, прижимаясь к матери, как маленькая, и ловила на себе взгляды. Люди смотрели на ее забинтованное лицо, отводили глаза, потом снова смотрели. Она привыкла к таким взглядам. Всю жизнь на нее смотрели как на больную.

В поезде было тесно. Их места оказались на боковушках, напротив друг друга. Соседи уже были: молодая пара с ребенком, который беспрерывно плакал, и старушка с котом в корзине, едущая к дочери. Аня забилась в угол, поджала ноги под себя и уставилась в окно.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни города, потом частный сектор, потом поля, потом лес. Аня смотрела, как темнота сгущается, как звезды высыпают на небо, как луна, все еще почти полная, висит над горизонтом.

«Лес, — прошептал зверь внутри. — Я чувствую лес. Он близко. Он зовет».

«Мы едем в лес», — ответила Аня.

«Я знаю. Там мой дом. Я боюсь».

«Чего?»

«Что, когда я увижу его, мне захочется остаться. И я не смогу уйти из тебя. Разорву тебя пополам. Я сильный. А ты слабая».

«Я не слабая, — подумала Аня с неожиданной злостью. — Я прожила с вами, голосами, всю жизнь. Я выжила. Я не сдохла в том зеркале. Я здесь. С тобой. Я сильнее, чем ты думаешь».

Зверь замолчал. Потом, спустя долгую минуту, ответил:

«Может быть. Может быть, ты права».

Ночью, когда соседи уснули и в вагоне погасили свет, оставив только синие ночники, Аня вышла в тамбур. Ей хотелось подышать воздухом, в котором меньше людей. Тамбур был холодный, грязный, пахло табаком и мазутом. Она прижалась лбом к холодному стеклу двери и смотрела на проносящиеся мимо черные силуэты деревьев.

— Не спится?

Голос раздался сзади, и Аня вздрогнула. Она обернулась. В тамбуре, прислонившись к стене, стоял парень. Лет двадцати пяти, высокий, худой, в черной куртке и с рюкзаком за плечами. Он курил, и огонек сигареты освещал его лицо — острое, скуластое, с темными глазами, в которых плясали блики.

Аня молчала. Она не могла ответить.

Парень, кажется, не ждал ответа. Он докурил, бросил окурок в урну и подошел ближе. Посмотрел на ее забинтованное лицо, на ее глаза, полные страха и настороженности, и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была странная — не злая, но какая-то понимающая. Словно он знал о ней больше, чем мог знать.

— Ты к Тулбэру едешь, да? — спросил он тихо.

Аня замерла. Сердце пропустило удар. Откуда он знает?

Она не кивнула, но, видимо, все было написано у нее на лице, даже под бинтами.

— Я так и подумал, — сказал парень. — Меня Айдын зовут. Я тоже к нему. Только я не лечиться. Я у него живу. Учусь. Возвращаюсь из города, продукты купил. Увидел тебя на вокзале, когда вы садились, и понял. Ты не такая, как все. В тебе кто-то есть.

Аня попятилась. Этот парень был опасен. Он видел то, что никто не должен был видеть.

— Не бойся, — сказал Айдын, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не причиню вреда. Я просто хочу сказать: готовься. Тулбэр — он суровый. Он будет гнуть свою линию. Если ты позволишь зверю себя сломать, он тебя выгонит вместе с ним. Если будешь бороться — может, и останешься человеком.

— Я немая, — попыталась сказать Аня губами, но звука не было.

Айдын, кажется, понял.

— Ты не просто немая. Ты запечатанная. Это зверь забрал твой голос, чтобы ты не могла позвать на помощь. Чтобы он был главным. Но ты не сдавайся. Поняла?

Аня кивнула. В глазах стояли слезы. Впервые за долгое время кто-то говорил с ней не как с больной, а как с человеком, который может бороться.

Айдын протянул руку и осторожно, едва касаясь, коснулся ее плеча.

— Держись, — сказал он. — В тайге свои законы. Но там и воздух другой. Может, легче дышать станет.

Он развернулся и ушел в вагон, оставив Аню одну в тамбуре, под стук колес и завывание ветра.

Она смотрела ему вслед, и внутри нее зверь вдруг зашевелился, забеспокоился.

«Он пахнет огнем, — сказал зверь. — И дымом. Он прошел обряды. Он сильный. С ним надо быть осторожной».

«Он мне поможет», — подумала Аня.

«Он поможет шаману выгнать меня. Ты этого хочешь?»

Аня не ответила. Она сама не знала, чего хочет.

Поезд мчался в ночь, унося ее все дальше от привычного мира, в тайгу, в сердце тьмы, где ее ждала встреча с тем, кто мог либо спасти, либо уничтожить.

Остаток ночи Аня провела без сна. Она сидела на своей полке, глядя, как за окном проплывают редкие огоньки станций, и слушала дыхание спящих людей. Зверь внутри тоже не спал. Он притих, затаился, но Аня чувствовала его присутствие, как чувствуют затылком взгляд.

«Что ты видишь, когда смотришь на меня?» — спросила она мысленно.

«Я вижу девушку, — ответил зверь. — Израненную, испуганную, но живую. В тебе много света. Даже больше, чем боли. Ты не замечала?»

«Света? Во мне? Я всегда думала, что я — сплошная тьма».

«Тьма — это я. И те голоса, что ты слышала. Они были эхом чужой тьмы. Но твоя собственная — она светлая. Поэтому я и пришел к тебе. Свет притягивает тьму, как луна притягивает воду. Мы нужны друг другу, чтобы быть в равновесии».

Аня задумалась. Никогда она не думала о себе в таких категориях.

«Если шаман выгонит тебя, равновесие нарушится?»

«Да. Ты можешь стать слишком светлой. Или слишком темной, если часть меня останется. Никто не знает. Ритуал — это всегда риск. Но если не сделать ничего, мы срастемся навсегда. И ты перестанешь быть человеком. Станешь мной. А я стану тобой. И никто уже не разберет, где зверь, а где девушка».

«Этого нельзя допустить».

«Нельзя, — согласился зверь. — Поэтому мы едем к шаману. И будем надеяться, что он знает, что делает».

За окном начало светлеть. Серый, холодный рассвет поднимался над тайгой, окрашивая верхушки сосен в розовый цвет. Аня смотрела на эту красоту, и на душе у нее становилось спокойнее. Лес был огромен. Лес был вечен. Лес принимал всех — и людей, и зверей, и духов.

«Мы почти приехали», — сказал зверь.

Аня кивнула сама себе.

Поезд замедлял ход, приближаясь к станции, за которой начиналась неизвестность. И где-то там, в глубине тайги, ее ждал человек, который должен был разорвать связь между девочкой и зверем.

Или сделать ее неразрывной навсегда.