Дочь Сталина. Последнее интервью (сборник)
- -
- 100%
- +
Все, что произошло вечером 8 ноября, я знаю только по рассказам. Был правительственный банкет в честь 15-й годовщины Октября. «Всего-навсего» отец сказал ей: «Эй, ты! Пей!» А она «всего-навсего» вскрикнула вдруг: «Я тебе не «эй»!» – встала и при всех вышла из-за стола. Потом Полина Семеновна Молотова, с которой они вместе ушли с банкета, рассказывала мне: «Казалось, что она успокоилась. Она говорила о планах, о занятиях в академии, о будущей работе». Полина Семеновна приглашала ее к себе, чтобы не оставлять на ночь одну, но мама отказалась и ушла… Тетки потом говорили мне, что причиной ее самоубийства стала какая-то болезнь, причинявшая постоянные головные боли, глубокая депрессия…»
Конечно, то, что рассказала Светлана Иосифовна, это наиболее «мягкий» вариант происшедшего на том злосчастном банкете. Скорее всего, это версия ее отца, принятая в семье. На самом же деле воспоминаний об этом событии и его толкований масса. Одни говорят, что он кидал в нее хлебным мякишем и корками апельсина, другие припомнили, что прилюдно созванивался с какой-то женщиной и, вызвав машину, уехал к ней, третьи считают, что это было обострение психического расстройства. Есть еще и совсем уж невероятная версия, что она должна была застрелить Сталина, но не смогла и покончила с собой. Так или иначе, Надежда ушла домой и там застрелилась из пистолета, подаренного ей братом Павлом.
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Никто не мог понять, как же она могла это сделать. Мама была человек очень сильный, организованный. Она выросла в семье революционеров-подпольщиков, была рядом с отцом на Гражданской войне, работала в секретариате Ленина. Ей был всего 31 год. Ужасно. Отец считал это предательством. Нож в спину. Тут же начали шептать, что это он ее убил. Так и до сих пор идет. Но мы в семье знаем, что это не так. Ему было очень трудно. Он вдруг начинал говорить: «Ты подумай, у нее был маленький такой пистолетик. Павел нашел, что подарить». Смерть мамы его подкосила. Родственникам говорил: «смерть Нади искалечила меня навсегда». Это действительно было так. Он лишился доверия ко всем».
Из интервью Александра Аллилуева:
«Спустя годы моя мать рассказывала мне, что никто предположить не мог, что дело закончится стрельбой. Надежда Сергеевна собиралась поехать с детьми к родственникам в Ленинград. Подоплеку этого она не раскрыла, а только отдала своему брату, а моему отцу, с которым была очень близка, какой-то маленький сверток и сказала: «Вот меня не будет, я не хотела бы, чтобы кто-то туда лазил».
Когда случилась эта страшная трагедия, папа пришел домой и спросил маму о свертке. Открыли и увидели письмо. О нем наша семья молчала много лет. Обращаясь к отцу и маме, Надежда Сергеевна писала, что она принимает решение уйти из жизни, так как не видит другого выхода. Иосиф ее замучил, он достанет ее всюду. Он совсем не тот человек, за которого себя выдает, за которого они его принимали. Это двуликий Янус, который переступит через все на свете. Надежда Сергеевна попросила принять участие в детях, особенно позаботиться о Василии, мол, Светлану он и так любит, а Василия жучит.
Родители были потрясены. Мама предложила показать письмо Сталину, но отец категорически не согласился и сказал, что письмо надо сжечь. Так и сделали. Много лет они молчали об этом письме и только лишь после войны, когда мама вышла из лагеря, она рассказала мне и Кире».
Официально причиной смерти жены Сталина был объявлен аппендицит. Похороны были устроены, что называется, по первому разряду: с некрологами и статьями в газетах, всенародной скорбью и шествием траурного кортежа через центр Москвы. 9 ноября попрощаться с матерью привезли Светлану и Василия. Светлана Иосифовна говорит, что это стало самым страшным воспоминанием ее детства. 6-летнюю девочку заставили подойти к телу матери и поцеловать холодный лоб. С громким плачем она убежала. До сих пор доподлинно неизвестно, прощался ли с Надеждой Сталин. Одни утверждают, что он подошел, поцеловал жену, а потом оттолкнул от себя гроб, другие говорят, что его перепутали с Алешей Сванидзе, а Сталина, мол, вообще не было на похоронах, да и на могилу он никогда не приходил.
Из интервью Владимира Аллилуева:
«У многих членов нашей семьи, и у меня в том числе, было убеждение, что обида на Надежду за самоубийство была так глубока, что Сталин никогда так и не приходил на ее могилу. Но оказалось, что это не так. Сотрудник охраны Иосифа Виссарионовича Алексей Рыбин, бывший рядом с ним долгие годы, рассказал мне, что в октябре 1941-го года, когда судьба Москвы висела на волоске и правительство готовилось к возможной эвакуации, Сталин приехал на Новодевичье кладбище проститься с Надеждой Сергеевной. Он же утверждал, что Иосиф Виссарионович периодически приезжал на Новодевичье и подолгу молча сидел на мраморной скамье около памятника. В стене монастыря напротив захоронения была даже прорублена для него небольшая калитка».
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Я думаю, что смерть мамы унесла из его души последние остатки тепла. Он освободился от ее смягчающего присутствия, так мешавшего ему. Я думаю, что с той поры он окончательно укрепился в том скептически недоброжелательном взгляде на людей, который был свойственен его натуре».
Яков
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Яшу мы все очень любили. Сейчас, с высоты лет и опыта, мне кажется, что именно он мог стать моим единственным другом, близким человеком на всю жизнь. Он был значительно старше всех нас, детей, и уже тем самым притягивал мое внимание, а еще в нем была какая-то загадка и рождения, и появления в нашей семье, и в отношениях с отцом, которого мы, младшие, считали только своим.
Яша родился в 1907 году от первого брака отца с Екатериной Сванидзе. Она умерла совсем молодой от тифа. До четырнадцати лет он рос в семье Сванидзе в Грузии, а потом был отправлен в Москву. У отца с ним были сложные отношения. Он любил меня и Васю, малышей, из которых, как он думал, мог слепить, что угодно, а Яша уже был подростком, хотя и тихим, покладистым, но со своим мнением. В нем был какой-то внутренний жар. Он мог неожиданно вспылить, взорваться, даже надавать тумаков Василию, когда тот грубил или сквернословил при мне. Да, и в жизни он все решения принимал сам, не советуясь с отцом и не следуя его воле. Сам поступил в институт, работал простым инженером, а потом закончил артиллерийскую академию и в первые же дни войны ушел на фронт простым лейтенантом. Тогда и случилось страшное: Яков попал в плен. С фронта в Кремль прислали листовки, которые немцы сбрасывали с самолетов. От отца долго скрывали, но, видимо, одна из них все же попала к нему. Яков на допросе. Яков с немецкими офицерами, на какой-то поляне. И ужасающий текст.
Из немецкой листовки:
«Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других офицеров и бойцов. По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши политкомы, что большевики в плен не сдаются. Однако красноармейцы все время переходят к нам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными. Собственный сын Сталина доказал своим примером, что это ложь. Он сдался в плен. Потому что всякое сопротивление германской армии отныне бесполезно. Следуйте примеру сына Сталина – он жив, здоров и чувствует себя прекрасно. Зачем вам приносить бесполезные жертвы, идти на верную смерть, когда даже сын вашего верховного заправилы уже сдался в плен? Переходите и вы!»
Эту подлинную немецкую листовку с фотографиями мы обнаружили все в том же «Фонде Сталина». Вообще, там было достаточно много документов, связанных с пленением и гибелью Якова Джугашвили. Вообще, там было много документов, которые свидетельствуют об особом отношении Сталина, его окружения, да и последующих правителей, к этому трагическому событию. Вот, например, протокол допроса Якова Джугашвили профессиональным немецким разведчиком капитаном Штрикфельдом, который, судя по всему, пытался завербовать офицера, но безуспешно. Из текста следует, что Джугашвили держался спокойно и с достоинством. Написать письмо отцу отказался. В падение Москвы не верил, хотя немцы уже подходили к столице. Из ответов ясно, что больше всего Якова беспокоило, чтобы отец не поверил в его предательство. Он несколько раз повторил, что не успел застрелиться – захват был слишком стремителен. Настораживает и одна фраза из протокола: «Меня выдали некоторые военнослужащие моей части». Она подтверждает возможность того, что сына Сталина специально заманили в западню, что стало результатом тщательно спланированной операции. Судя по всему, эта тайна навсегда ушла в историю, но факт в том, что Яков не стал изменником и погиб в концлагере Заксенхаузен. В тамошнем музее хранятся воспоминания узников, которые видели, как он погиб, бросившись на находящиеся под током ограждения из колючей проволоки.
Сталин оказался верен своей формуле: «Нет военнопленных, есть изменники Родины». Известна и еще одна его фраза, касающаяся возможности обмена Якова на фельдмаршала Паулюса: «Я солдат на маршалов не обмениваю».
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Несколько раз во время войны и после нее отец заводил разговор о Якове. Никто не начинал эту тему, не задавал вопросов – он сам. Было видно, что ему тяжело, надо как-то выговориться. «Какая тяжелая война, – говорил отец. – Нет ни одной семьи, которая бы не потеряла отца, брата, сына». Может быть, уже после смерти сына он почувствовал к нему какое-то тепло, свою вину за прежнее не очень доброе отношение. Этим, наверное, можно объяснить и его непонятную окружающим заботу о дочери Якова Галине, Гуле, как ее звали в семье. Обычно он был равнодушен к своим внукам. Из восьмерых видел только моих детей и Гулю. Отец даже пожелал, чтобы я присматривала за Гулей. Мне нравилась эта роль шестнадцатилетней тети. А дело в том, что ее мать Юлию Мельцер, последнюю жену Якова, после всего, что произошло, два года держали в тюрьме. Только отец с его подозрительностью мог придумать, что она каким-то образом причастна к пленению сына. И, вообще, мне кажется, что отец напрасно отказался обменять Якова и бросил его на произвол судьбы, а, точнее, на верную гибель. Это было весьма в его характере: отказываться от своих, забывать о них, как будто их и не было. Семья же продолжала надеяться на чудо. Уже после войны я стала получать странные посылки из-за рубежа. И по всему выходило, что это от Якова. Ходили слухи, что отец его все-таки обменял на какого-то высокого чина и отправил в Америку. Были люди, которые клялись, что видели его в Грузии. В иностранных газетах писали, что будто бы Яков бежал из лагеря, сражался с партизанами, женился на итальянке, от которой у него было двое детей. Еще одна версия, что он бежал в Турцию или Ирак и что Саддам Хусейн его сын. Посмотрите, мол, на его глаза, руки, походку. Он вылитая копия Яшиного отца. Бред всякий».
Конечно, все это легенды и мифы. Никакого подтверждения им в архиве мы не нашли. Документально же венчает судьбу Якова Джугашвили Указ о посмертном награждении его орденом Отечественной войны. Отец все же реабилитировал сына.
Василий
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Грузины всегда очень многого хотят от сыновей. Они хотят, чтобы они повторили их путь, пошли дальше, чтобы ими можно было гордиться. Но, к сожалению, мои братья не проявили себя так, как хотелось бы отцу. Вася с детства часто вызывал его гнев. Помню, как-то за ужином отец пригрозил, что даже выгонит его из дома, если он не возьмется за ум и не наладит учебу. Вася всегда боялся отца. Только он хоть как-то мог привести его в чувство. Ведь после смерти мамы мы были в Зубалово предоставлены сами себе. Весь надзор осуществлял комендант, который следовал отцовским инструкциям и жаловался на нас непосредственно ему. Васю же вконец испортили холуи, окружавшие его. Они и пить научили, чуть ли не с 15 лет.
А уж потом в доме нашем была постоянная толчея. Возле него толпилось много незнакомых летчиков. Все были подобострастны перед молоденьким начальником.
Рядом не было никого из старых друзей, которые были бы ровней ему. В дом приезжали спортсмены, актеры, музыканты. Царил дух какого-то пьяного разгула, которого не было здесь никогда.
Панический страх перед отцом преследовал его всю жизнь. Я помню, когда он уже был генерал-лейтенантом (опять же холуи его произвели, когда ему не было еще и тридцати), весь увешанный орденами (за что?), он при отце даже садился как-то на краешек стула. Его буквально трясло. Если отец спрашивал его о чем-то из области авиации, он никак не мог найти ответа. Начинал метаться.
Он пил, конечно, нервный был. И тогда отец говорил: «Ты что? Пьян? Или ты с похмелья? Что с тобой?» И тогда Василий совершенно не мог с собой совладать. Это было ужасно. Страшно было на него смотреть. И постепенно их отношения пришли к полному разрыву. Никакой родственной близости уже не было».
Это почти все, что рассказала нам Светлана Иосифовна о своем родном брате. Было очевидно, что никаких теплых ностальгических чувств эти воспоминания у нее не вызывали. Несмотря на кровное родство, это были совершенно разные люди. И расходились они в главном: Светлана всегда старалась сама стать личностью, не использовать данное ее судьбой родство, а Василий только этим и жил. Причем Сталин никогда не способствовал пагубным устремлениям сына. Вот только два документа из кремлевского архива. Один из них датирован июнем 1938 года. Это ответ Сталина на письмо классного руководителя Василия В. В. Мартышина, в котором он писал о грубости, двойках, прогулах недоросля.
«Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо. Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой. Прошу извинения.
Василий – избалованный юноша средних способностей, дикаренок (тип скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких «руководителей», нередко нахал, со слабой – вернее – неорганизованной волей. Его избаловали всякие «кумы» и «кумушки», то и дело подчеркивающие, что он – «сын Сталина».
Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец – Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.
Мой совет: требовать построже от Василия и не бояться фальшивых шантажистских угроз капризника насчет «самоубийства». Будете иметь в этом мою поддержку.
К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот.
И. Сталин».
Несмотря на столь жесткое внимание со стороны отца, Василий так и не преуспел ни в школе, ни потом в летном училище. В результате войну он начал младшим лейтенантом без диплома, но закончил уже генерал-лейтенантом авиации. Оказалось, что «холуи» и «кумы» сильнее самого Верховного Главнокомандующего, который лично многократно разжаловал сына, увольнял с должностей, сажал на гауптвахту.
«Командующему ВВС Красной Армии маршалу авиации тов. Новикову А. А.
ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Немедленно снять с должности командира авиационного полка Сталина Василия Иосифовича и не давать ему каких-либо командных постов впредь до моего распоряжения.
2. Полку и бывшему командиру полка полковнику Сталину объявить, что полковник Сталин снимается с должности командира полка за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк.
Народный комиссар обороны И. Сталин.
26 мая 1943 г.
Исполнение донести».
После такого позора нормальный офицер должен был бы застрелиться или, лишившись всех званий и наград, отправиться в штрафбат искупать его кровью. Однако Василий отделался восьмимесячной ссылкой на собственной даче. И это в самый разгар войны! Утверждают, что его всячески вытягивали наверх Берия и маршал Булганин, люди очень близкие к Сталину. Так или иначе, но он успел еще покомандовать несколькими дивизиями и даже авиакорпусом, собрав за войну целую «коллекцию» боевых орденов и медалей. В ней не хватало только Золотой Звезды Героя.
В личной жизни Василия Сталина тоже царила полная неразбериха. Первый его брак с актрисой Галиной Бурдонской продержался четыре года и кончился полным разрывом и скандалом. Потом его женой была дочь маршала Тимошенко, потом знаменитая спортсменка пловчиха Капитолина Васильева. У него были дети, но из всех племянников Светлана выделяла Александра. Александр Васильевич Бурдонский, известный театральный режиссер, несмотря на разницу в возрасте, был близок ей духовно.
Из интервью александра Бурдонского:
«После развода родителей я на восемь лет был разлучен с мамой, которую очень любил, так как отец отобрал детей себе. Но и с отцом я общался мало. Я был отдан в суворовское училище в другом городе, и он был от меня далеко. Помню, на похороны деда меня привезли из Карелии самолетом в сопровождении какого-то кагэбэшника. Я сидел рядом с отцом в Колонном зале, видел толпы рыдающих людей и смотрел на все это перепуганными глазами. Мне было неловко, что я не плачу. Я ведь с ним ни разу в жизни не встречался. Позже я понял, что из страха никогда не возникает любовь. Власть диктует свои условия. Она отнимает у человека все. Отравляет все, что Бог дал ему хорошее. А дурное – оно не в божеской власти.
Ни от деда, ни от отца я не видел ничего: ни ласки, ни угрозы. Мне было неприятно, когда в школе мне вслед говорили: «Смотрите, внук Сталина!» Мне без конца меняли фамилии. Вначале я был Сталин, как отец. Потом Аллилуев. Потом в суворовском училище я стал Васильевым. А уже взрослым взял фамилию матери. В моем сердце, душе, в моем мозгу, что ли, конечно, есть обиды и счета свои, которые уже никогда не будут оплачены. Да я и не предъявляю их к оплате…»
После войны Василий продолжал вести все ту же веселую жизнь, но в нее уже вписывались новые нотки.
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Вокруг него стали толпиться какие-то темные люди: массажисты, тренеры, спортсмены подбивали его на разные аферы, на махинации с футбольными и хоккейными командами, на строительство за казенный счет каких-то сооружений, бассейнов, дворцов спорта. Он не считался с казной, мог распоряжаться огромными суммами и не знал цены деньгам. Жил он на своей огромной казенной даче, где развел колоссальное хозяйство, псарню, конюшню. Ему все давали, все разрешали. Его военной карьере окончательно наступил конец 1 мая 1952 года. Это был последний первомайский парад отца. С утра погода была нелетной, и командование решило отменить воздушный парад. Однако Василий, игнорируя приказ свыше, приказал поднять самолеты в воздух. Авиация прошла плохо, нестройно, чуть ли не задевая шпили Исторического музея. А на посадке несколько самолетов разбилось. Отец сам подписал приказ о снятии Василия с командования авиацией Московского округа.
После этого Василий окончательно опустился. Он сидел на даче и пил. В день смерти отца он появился в Кунцеве тоже пьяным. Вел себя безобразно. Истерил, скандалил, обвинял во всем правительство и врачей. Вскоре его арестовали. Всплыли аферы, растраты, злоупотребления властью и служебным положением. Обнаружилось столько обвинений, что хватило бы и на расстрел. Естественно, что все это случилось не вдруг. Хрущев и компания, я думаю, боялись его. Слишком много знал и в пьяном угаре мог наболтать что угодно. Он получил восемь лет. Мы с Капитолиной Васильевой, с которой я дружила, навестили его во владимирской тюрьме. Это было мучительно. Он требовал от нас ходить, звонить, добиваться его освобождения. Метался, не знал, к кому обратиться. Ужасно страдал. Однако мы никуда не ходили и не звонили, зная, что, окажись он на свободе, все опять начнется сначала. Так и случилось, когда после досрочно освобождения он оказался в Москве. Ему вернули все: генеральское звание, пенсию, партбилет, машину, квартиру, дачу. Василию показалось, что он вновь стал тем же, каким был. Скандалил, всех поучал, разоблачал. Я с ним не общалась. Скоро его опять посадили за какое-то происшествие с иностранцами, а потом отправили в Казань, запретив жить в Москве и Грузии. С ним была какая-то неизвестная медсестра Маша. Думаю, что ее приставило КГБ, чтобы поскорее «решить проблему». На последней фотографии, сделанной после его приезда в Казань, Василия не узнать: это был тяжело больной семидесятилетний старик, хотя было ему всего сорок. Он умер 19 марта 1962 года, сутки не приходя в сознание после очередной попойки с какими-то грузинами. На похороны я не поехала».
Светлана – Дочь Иосифа
Уже несколько дней встречались мы со Светланой Иосифовной, проводили вместе по несколько часов, а точнее, как говорят телевизионщики, по целой «съемочной смене», с перерывами на ленч и вечерний чай. В профессиональном смысле это нельзя было назвать интервью. Это было просто общение людей, в котором она была рассказчицей, а мы заинтересованными и благодарными слушателями. Чувствовалось желание нашей героини высказаться, пережить заново то, что уже давно осталось позади. И видно было, как она страдает… Вспомнился Тузенбах из чеховских «Трех сестер»: какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение. Вдруг, ни с того ни с сего. Считаешь их пустяками и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться…
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«Нигде лучше не поймут меня, чем в России, где было немало «Очарованных странников» и «Очарованных странствий» по дорогам судьбы. Жизнь ткет свой узор, бросая нас во всевозможные перипетии, а мы, барахтаясь, утопая, пытаясь спасти себя и других, двигаемся куда-то вперед, а может быть, и назад. Воспоминания, как зеркало, отражают то, что было. Менять слова или факты нельзя. Под страхом смерти – НЕЛЬЗЯ!»
Все встречи и беседы происходили по-прежнему в отеле. Видно было, что приглашать к себе Светлана Иосифовна не очень хотела, но потом все же решилась. «Только без оператора», – было условие.
Мы долго ехали на двухэтажном лондонском автобусе из центра города на его северную окраину. Это был ее ежедневный маршрут на «северный полюс», как называла Светлана свой район. Здесь был целый квартал трех– или четырехэтажных серых домов, похожих на наши заводские или студенческие общежития. Консьержка, встретившая у дверей нужной нам секции, тоже была чем-то неуловимым похожа на знаменитых вахтерш общежитий. Настороженностью, пытливым взглядом, быть может. Предупрежденные хозяйкой о недопустимости вступать в какие-то разговоры и отвечать на расспросы, коротко назвали имя: Лана Питерс.
Внутри дом был похож на те, что когда-то строили в Москве и называли «домами гостиничного типа». На каждом этаже был один длинный коридор с одинаковыми дверями по обе стороны. Из одной такой двери и вышла навстречу нам Светлана Иосифовна. Пригласила войти. За дверью – маленькая прихожая, из которой можно попасть в комнату, кухню и санузел. Все помещения очень небольшие, скромно меблированные. Собственно, это и было общежитие, муниципальный приют для одиноких пожилых пенсионеров. Первое, что спросила хозяйка: не было ли лишних расспросов со стороны консьержки. Ее это очень заботило, потому что в доме никто не знал, кто она, – Лана Питерс, и все.
В комнате были кровать, платяной шкаф, письменный стол, заваленный книгами, кресло. «Живу, как студент, – сказала Светлана Иосифовна, – Отец тоже так всю жизнь жил. Ничего лишнего. Никаких ненужных вещей. У меня, собственно, и нет ничего. После смерти отца осталась большая библиотека, письма, фотографии. Все отобрали. Отдали лишь одно мое детское фото начала тридцатых годов».
А фотография оказалась удивительная: маленькая девочка, а за ней совершенно пустая и какая-то угрюмая Красная площадь, Мавзолей, Кремлевская стена. Когда знаешь, кто эта девочка, то оторопь берет: это как линия судьбы на ладони.
И вот с этого воспоминания об отце, о детской фотографии и продолжился ее рассказ-исповедь, который на этот раз мы вынуждены были снимать на маленькую любительскую камеру. А большая, кстати, да еще с оператором, в этой комнатушке просто не поместились бы.
Из интервью Светланы Аллилуевой:
«После смерти мамы он очень изменился. Я уже говорила, что это отцу было как нож в спину. Он переехал на свою новую дачу в Кунцеве. Жил там бобылем. Так ему нравилось. И работа, работа… Рядом остались только «соратники», члены Политбюро, те, кто поддакивал. А прежде в семье так не было принято. Каждый говорил то, что думал. А теперь уже были одни льстецы и подхалимы. Я была тогда еще девочкой, но уже не могла, как прежде, сидеть за столом, бегать, играть. Я была натянутой и ненужной. И потом чем дальше, тем больше, встреч становилось все меньше.