Творчество и потенциал. Выпуск 1/2025

Пока однажды, вдруг… Однажды жизнь резко переменилась. Показала свою другую сторону, не парадную. Это Люба слышала, как мама так сказала. А что, и правда: раньше точно всё было по-другому. Это не значит, будто есть только две стороны – парадная и не очень, а между ними ничего нет. Это не так. Есть жизнь и между ними. Только она другая, эта жизнь. Не такая. Отличающаяся. Не такая прекрасная как вчера. Волнующая. И в ней люди пробуждаются уже не от звона будильника. А если ложатся спать, то просыпаются по несколько раз за ночь. А сон у них такой рваный, беспокойный, поверхностный. А иногда и вообще бессонница начинается – когда сон никак не приходит.

Вот даже по телевизору: раньше всё какие-то развлекательные передачи показывали, и Любаша частенько любила их посмотреть вместе с Ба. А теперь выступали серьёзные дяди в галстуках и такие же серьёзные тёти в строгих костюмах. Они говорили что-то очень умное, и Любаше так хотелось понять, что именно, о чём?.. Но одно она знала точно: говорили они очень-очень важное, ведь она постоянно слышала слово «Россия». Значит, о нашей стране они говорили! И тревожно становилось, и делалось Любаше грустно, потому что она не знала, как всё это понимать.

И все в семье Мальцевых стали какие-то грустные. Опускали глаза. Их такие весёлые и активные семейные вечера превратились в тихие-тихие. Все ужинали и расходились по своим уголкам. На музыкальные вечера больше не ходили. И с Китом на самокатах в парке перестали гонять. Любаше так не хватало тех беззаботности и комфорта, что наполняли их дом… Как будто весь уют куда-то испарился.

Люба смотрела на них всех и не понимала. Вот же они – все рядом: Ба, мама, папа, Кит. Но каждый словно в своих мыслях, один. И даже Рафи стал не таким подвижным, как раньше, и совсем перестал грызть корзинку Ба, что было на него совсем не похоже.

Только Ми всегда был с Любашей рядом: такой же любимый, мягкий, так же пахнущий мандаринкой, как и прежде. И это её успокаивало.

Любаша спрашивала взрослых, но те отмалчивались. Может, они не знали, что ей ответить? Поэтому и не отвечали. Не знали, как не напугать, не задеть, как ответить правильно. Ведь привычный мир, радостно бежавший и беззаботно скакавший с ножки на ножку, будто споткнулся о брошенный посреди дороги камень и зашатался… А потом всё же упал, разбив коленку. Но от этого тягостного молчания было только хуже. И так всегда, за что ни возьмись: хоть важные вещи пытаешься обсудить, хоть пустяковые.

Люба смотрела по сторонам и что-то в этой картинке никак не складывалось. Вокруг вроде бы те же самые предметы, но и не те. Вот бабушкино кресло – такое же, обитое шершавой тканью. Только вот бабушка в нём сидит теперь печальная. И мама. Да, она всё так же собирается каждое утро в школу и надевает свои любимые клетчатые юбки и даже блузки с бантиком. Только куда подевались в ней та лёгкость, то выражение на лице, что было раньше? Эх… Да что там говорить! Даже папа переменился. Вчера он даже забыл после рейса сменить форму, и сегодня ему пришлось выходить в рейс в той же самой рубашке. Невиданное дело. Папа всегда следил за своей формой. Раньше…

Все эти мысли носились у Любаши в голове.

«И что же это теперь получается? И я тоже стану такая же? Другая?» – задумалась она, глядя на себя в зеркало.

Тут лицо её приняло серьёзное выражение.

– Ну уж нет. Я лично хочу, чтобы всё было по-прежнему! И чтобы солнышко светило так же ярко, как и всегда! И я буду так же хорошо учиться, и делать домашнюю работу, и Ба помогать, и улыбаться… И всё обязательно будет хорошо! – говорила она, сжимая своего мишку. – Я очень этого хочу!

Мишка смотрел на неё своими чёрными блестящими глазками и одобрительно помалкивал.

– Мама?!

– Папа?!

– Скажите хоть что-нибудь!..

– Кит, а ты?..

Никита только улыбался краешком рта – как обычно, когда хотел уйти от ответа, и просто обнимал сестрёнку. Любаше от этого становилось чуточку легче.

– Ба?..

А бабушка словно говорить разучилась. Её рот превратился в ниточку – так сильно она поджимала губы. Или, может, наоборот, – она пыталась сдержать слова, которые рвались наружу? Поэтому так упорно молчала.

Она засиживалась в своём кресле допоздна, пока мама или папа не напоминали ей, что уже давно пора ложиться, крепко сжимая в руках маленькую иконку, которую всегда носила с собой. Любаша помнила, как Ба рассказывала, что этой иконке уже много-много лет и ей она досталась от её мамы. И единственное связное, что Любаша слышала в последнее время от любимой Ба, была молитва, которую та повторяла: тихонько, едва слышно, но чётко и уверенно – каждый день, каждый новый день.

Эх, вот то ли дело раньше! Когда по вечерам и мама, и папа, и Кит возвращались с работы, так было здорово садиться за большой стол и ужинать всем вместе. Смеяться, болтать обо всём на свете: вроде о таком простом, но и одновременно о таком важном. Ведь когда всё хорошо, об этом особо и не задумываешься.

И как-то весело всегда было. Просто так! И птички так громко пели… Будто без повода! Казалось, была вечная весна: кругом так красиво, так ярко, так здорово. А потом всё изменилось… И не только в семье, но и в стране.

И как-то в один из вечеров, придя домой после смены, Кит рассказал, что решил в армию работать пойти. И даже не совсем работать, а служить. Как самый настоящий полковник. Это слова Ба. Кто такой полковник, Любаша всё время путалась. Кто-то точно взрослый и умный. Ещё Кит сказал, что не один идёт: с ним ещё идут его товарищи с завода: Миша, Игнат и Гена.

А вот то, что её дедушка Игорь был самым настоящим полковником, – это Люба помнила отлично. Эх, дедушка… Как ей деда не хватало… Мама ей говорила, что полковник – это кто-то очень в армии важный. Ничего себе! Их Кит – и полковник? Да не может быть. Это ведь её Кит, такой знакомый и родной, с которым они вместе бесились и устраивали бои подушками. А полковник – взрослый и серьёзный дядька, непременно с усами. Не, точно не её Кит.

И вообще, странно всё это. Кит – и в армии? Её Кит всегда был рядом, каждое утро и почти каждый вечер, если не работал. Вместе завтракали, болтали, гоняли на самокатах в парке. Он был домашним таким, и никаким не «воéнским» (Любаша никак не могла запомнить слово «военный», и оно превращалось в «воéнский»). Как он там справится? С товарищами, но всё равно… Ведь ни мамы, ни папы, ни Ба там нет. Даже Ми там нет. Кто же ему будет помогать и оберегать?

Бабушке решили пока не говорить, чтобы поберечь её здоровье и нервы. Ей и так уже почти восемьдесят лет было.

Но очень скоро решение Кита стало известно и Ба.

Она, как обычно, сидела в своём кресле и смотрела новости. И на этот раз отчего-то очень сильно разнервничалась. Люба тогда собирала пазлы за столиком. И очень за бабушку испугалась. Подскочила, за руку её взяла, стала поглаживать, что-то успокаивающее приговаривать. Смотрит: а у Ба того и гляди слёзы из глаз покатятся.

Тут подошёл Кит, обнял бабу Надю и сказал:

– Ба, ты давай успокаивайся, ладно? Видишь, какие времена настали. Пришла пора Родину нашу защищать. Я документы подал. Отправляюсь на подготовку. Иначе никак. Ты не плачь, всё будет хорошо.

Ба губы поджала, словно сглотнула комок страха и пересилила эмоции, не дав волю слезам. Она была очень сильной, бабушка Надя. Не зря же жена полковника.

Мама, конечно, расплакалась, когда услышала новости.

– Это твоё решение, сын, – проговорил отец. Он похлопал его по плечу и, на пару секунд задержав руку, как обычно делал в какие-то важные моменты, внимательно посмотрел в глаза.

– Ты всё правильно делаешь, – добавил он. – Был бы я помоложе… Тоже не раздумывая бы…

Кит кивнул, и они с отцом молча обнялись.

А потом брат подал документы, и началось его обучение.

Кит рассказывал, что ему надо вспомнить то, чему его научили, когда он служил, и выучить много новых вещей.

Каждый вечер около девяти часов мама, папа, баба Надя и Любаша садились перед компьютером и ждали звонка сына, брата и внука. Любимый сын. Лучший брат. Единственный внук. Всё это – их Кит, их Никита.

Он звонил и рассказывал, как прошёл его день, чему их учили сегодня. Делился, как тренировались, как сильно устаёт к концу дня, что ноги отваливаются. Как выезжали в поля и целыми днями, несмотря на осеннюю непогоду, бегали, занимались, практиковались. Ставили палатки, тренировались и упражнялись, упражнялись и практиковались – так, что лопались ботинки и ползли по швам куртки. Потом чуть отогревались в палатках у печек-буржуек, жевали сухой паёк – и снова на учения.

– Майор Самойлов говорит, нужно быть всегда на шаг впереди. Поэтому всё нормально, мам. Мам, ты там снова плачешь, что ли?

– Да н-н-ет, с-с-ын, это ин-н-нтернет с-с-сегодня с-с-совсем з-зависает, – проговорила мама каким-то странным, будто и не своим голосом, заикаясь на согласных.

– Ну ясно, ага-ага. – Кит нисколечко ей не поверил. – Ба! Любаш! Вы как?

– Да мы нормально, Кит, всё хорошо! Вот и Ми тебе привет передаёт! – ответила Люба. Она поднесла мишку к камере и помахала его лапкой: – Привет, Кит! – Как ни странно, в этот раз изображение не зависло, и красное сердечко Ми замельтешило у Кита посреди экрана.

Когда Никита увидел Любашиного Ми, на душе у него стало теплее и спокойнее.

– Скаж-ж-жи, Кит, а твой ма-а-айор – это п-п-полковник, как наш д-дед Игорь, да? Это Ми спрашивает, если что, – пояснила Любаша и захихикала.

Этим вопросом она словно сняла повисшее в эфире напряжение. Потому что после рассказа Никиты все как-то приуныли и замолчали. Ведь волновались за него. И дело было совсем не в проблемах со связью.

Кит засмеялся.

– Ну почти, Любаш-милаш. И он такой же хороший и порядочный, как и дед.

– Держись его, сын, – проговорил отец.

– Хорошо, пап, – кивнул Кит. – Он всем ребятам очень помогает. Вчера Мишу – помните, мой сменщик с завода – сам в больницу повёз. «Скорую» ждать не стал.

А потом что-то запипикало, зашипело – и связь на самом деле прервалась.

Мальцевы переглянулись. И волновались они за Никиту, и всё же появилось какое-то чувство, что дела у него не настолько плохи, чем они себе, тревожась, представляли. Ведь даже на расстоянии он чувствовал их незримую поддержку, любовь и защиту: словно у него появилось сразу несколько ангелов-хранителей. Да и он сам, как и другие парни, с которыми теперь служил, – все они стали ангелами-хранителями своей страны, каждой семьи, каждой матери и отца, каждой старенькой Ба и каждой маленькой девочки по имени Любаша.

Тренировки Кита заняли целый месяц. Этот месяц тянулся вроде как бесконечно, но и пролетел очень быстро. «Странно, как такое может быть?» – думала Любаша. Четыре недели – это четыре недели, но пробежали, как четыре очень длинных дня.

Волнение взрослых считывалось и чувствовалось, а бабушка тихонько приплакивала, снимая очки и украдкой промокая салфеткой глаза. Любе казалось, что за этот месяц из Ба вылилось не меньше ведра слёз. Нет, бабушка старалась улыбаться и вообще держаться бодро – как обычно, – но в этот раз не очень-то у неё получалось: держалась-держалась, но возраст взял своё.

Люба-то была глазастая и слёзы эти и бабушкино волнение замечала. Ей-то было не очень понятно, почему это бабушка так разволновалась. Все в семье знай только твердили, что Кит отправляется в зону боевых действий, Родину защищать. На какие такие действия, да ещё и боевые, Любе не объясняли. Максимум что говорили – «там сейчас беспокойно, людям требуется помощь».

Вот Кит и едет. Их любимый Кит. И его майор Самойлов, и Гена, и Миша, и Игнат. Одной командой.

На столике стояла Никитина фотография. Ба будто с ней теперь не расставалась. И Люба смотрела то на фото, то на Ба, и думала, что зря она так нервничает: вон какой Кит высокий и сильный, и рюкзак у него настоящий воéнский – разных оттенков зелёного, будто красками разрисованный. (Кит каждый раз её поправлял, что правильно говорить «военный», но каждый раз он всё равно прекращался в воéнского.) И в рюкзаке этом есть всё-всё, что может ему понадобиться, когда он туда поедет. «Туда» – это значит Родину защищать.

И вообще, когда Кит звонил, он всегда улыбался и говорил, что всё у него хорошо. Значит, так и было. Иначе просто и быть не могло.

И вот наконец Кит дома.

Они сидели в столовой – брат, родители и Ба, – а Любаша выглядывала из-за двери.

О чём-то говорили на полутонах. Вообще Любу отправили в её комнату поиграть, но ей было очень любопытно, о чём они там шушукаются без неё, вот она и подслушивала. Но слышны были только кусочки фраз.

Мама: «Как же ты?..»

Бабушка: «…внучок!..»

А папа просто молчал. Но взгляд его был наполнен какой-то тяжестью.

Эти тяжесть и напряжённость летали и вокруг стола, где сидела семья, и просочились уже в коридор, откуда торчал кончик Любашиного носа.

– Любаш-милаш, я тебя вижу. Вылезай давай из своего укрытия.

Люба вбежала в комнату, и звук каблучков её тапочек о паркет разбил повисшую над семейством тучу волнения. Она подскочила к брату, забралась к нему на колени и обхватила ручонками за шею – крепко-крепко – насколько хватило сил.

– Ты лучший воéнский на свете!

Он как-то изменился с момента его отъезда на учёбу: может, дело было в короткой стрижке, которая очень ему шла, или в зелёном – «защитном», как говорил Кит, цвете одежды, в которой он теперь ходил. Только вот Любе казалось, что он теперь ещё лучше стал, ещё умнее, ещё класснее – вот бы у всех были такие замечательные старшие братья! Любаша себе даже немножко завидовала.

И все засмеялись. Даже Ба. Правда, бумажный платочек всё еще был при ней, но она тоже наконец улыбнулась.

– Военный, а не воéнский, Любаш-милаш.

– Нет, воéнский! Ты у нас один такой клёвый. Вот пусть остальные – военные, а ты – воéнский! Самый лучший, Кит. Смотри, и Ми соглашается, – и она потрясла перед собой мишку, наклоняя его, будто он кивает.

Улыбка Ба померкла. Её снова накрыла туча грусти и тревоги. Она снова уткнулась в платочек.

В день отправления Кита снегу навалило чуть ли не по колено. И он продолжал идти и никак не хотел прекращаться. Молча собрались. Кит закинул за плечи свой воéнский рюкзак.

Наконец такси выплюнуло их у вокзала. От нависшей в салоне тишины, казалось, лопнут барабанные перепонки. Будто даже и не дышали. На воздухе все глубоко вдохнули морозный воздух. Наконец задышали. Вроде полегчало.

А вот и их вагон, самый последний в длинном составе. Молчали. Отчего-то не было сил говорить.

Люба дотронулась до руки брата и заметила, как что-то блеснуло в его глазах.

– Да снежинка попала, – отмахнулся он и улыбнулся ей уголком рта – так, как улыбался, когда хотел её подбодрить.

Он присел и стал теперь такого же роста, как и Люба.

– Ты теперь дома за старшую остаёшься, Любаш, – проговорил брат. – За бабушкой присматривай. Чтобы она допоздна перед телевизором не засиживалась. И за мамой – чтоб печеньками не объедалась. Ты же их знаешь, – и подмигнул.

Люба хихикнула. Вот всегда он такой: даже среди этой печальной метели шутит и подбадривает.

Любаша посмотрела вокруг. У вагонов стояли и обнимались с родными другие дяди в такой же форме, как и Кит, с такими же воéнскими рюкзаками: и взрослые мужчины, и парни помоложе. Она вспомнила, как летом они провожали мамину сестру – тётю Юлю – с семьёй на море, здесь же, с этого вот вокзала. Тогда на перроне царила приятная суета, все шутили и смеялись, и стоял такой радостный гомон… Всё вокруг было наполнено разноцветными красками счастья: красная – это шарики, салатовая – это зелень, голубая – это небо…

Сегодня всё было иначе. Серо. Уныло. Печально. И красок осталось лишь три: белая – снег, серая – перрон да лица людей и тёмно-зелёная – военная форма.

Любе стало неуютно и как-то особенно зябко. Пальчики обхватили мишку так сильно, что ему, наверное, стало больно. А снег всё падал. Он укрывал перрон, следы пассажиров и провожавших, и из-за поднимавшихся клубов пара чуть впереди уже не было видно ни людей, ни путей, ни головы состава. Любе показалось, что снегопад пытается стереть этот момент. Будто ластиком орудует. Чтобы не было этих плачущих тётенек и бабушек, переминающихся с ноги на ногу мужчин.

Где-то захныкал малыш, тоже пришедший с мамой провожать папу. И ветер задул и завыл ещё сильнее и стал швыряться комками снега: чтобы плач был не слышен, чтобы грусти не было, чтобы казалось, что мама и малыш провожают папу в командировку и он вернётся. Очень-очень скоро.

И тут Люба опустила глаза. Что есть сил она прижимала мишку к груди.

Раз-раз – хлоп-хлоп ресницами, – и в этот момент у неё промелькнула мысль.

Два-два – хлоп-хлоп ресницами, – и мысль эта прочно закрепилась.

Три-три – пора приступать, а то поезд вот-вот уйдёт!

Любаша знала, что нужно делать.

– Ми, кажется, тебе тоже пора… – едва слышно прошептала девочка и протянула руку…

В этот момент Кита обнимала бабушка. А его рюкзак как раз стоял у Любашиных ног. Она нагнулась, начала дёргать молнию, чтобы запихнуть Ми в боковой карман рюкзака, но та никак не хотела поддаваться. «Сейчас он меня увидит!» – запаниковала Любаша.

В этот момент Ба, стоявшая лицом к Любе, вдруг ещё крепче прижала к себе Никиту, дав внучке ещё полминутки, чтобы справиться с непослушной молнией.

И вот Ми оказался наконец в рюкзаке.

– Уф. Получилось! – прошептала Любаша и поднялась на ноги.

И в этот же самый момент Ба разжала сцепленные на шее Никиты руки и будто бы слегка улыбнулась.

Объявили окончание посадки. Кит подхватил рюкзак и, махнув семье ещё раз на прощание, вместе с другими мужчинами исчез в вагоне. Проводница включила сигнальный фонарь и подала сигнал машинисту: все на местах, можно отправляться.

Двери вагонов закрылись. Поезд плавно тронулся.

Провожающие смотрели вслед.

А маленькая девочка, девочка всего лишь семи лет, подняла глаза вверх – туда, где ещё летом всё было залито голубым цветом, и подумала: «Ми, защити Никиту. Ми и твои друзья там, на небе, защитите его! Пусть всё будет хорошо!»

И ей стало чуточку легче.

– Кит, я те-бя люб-лю!.. – прошептала Любаша, глядя на исчезающие вдали красные сигнальные огни поезда.

И эти слова вторили другим, похожим фразам, витающим над платформой и уходящим поездом:

– Саша, мы тебя любим.

– Возвращайся, сынок.

– Любим тебя, Алексей!

– Виктор, любим и ждём…

– Игорь, Паша, Сергей, Артём, Олег, Гена, Николай, любим и ждём…

А поезд уже мчался вперёд, отбивая колёсами по обледенелым рельсам имена любимых:

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Виталий. Антон. Георгий.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Костя. Стас. Вадим.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Тимофей. Иван. Максим.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Глеб. Степан. Артём.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Юра. Кирилл. Леонид.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Ярослав. Роман. Егор.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Даня. Борис. Руслан.

(пауза)

– Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Фёдор. Витя. Тимур.

(пауза)

Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!

Никита. Кит. Кит.

Кит. Кит. Кит.

И Любаша слышала вместо привычного «Тук-тук, тук-тук!» только настойчивое «Кит-Кит, Кит-Кит! Кит-Кит, Кит-Кит! Кит-Кит, Кит-Кит!»

Нет пока вестей…

Не пишет.

Звонил?

Давно не слышали его голос…

Скучаем!

Сыночек…

Внучок…

Нет сил, не могу слушать новости…

Братишка!

Как же тянется время….

Написал хоть строчку?

Спаси его и сохрани!

Мам, когда он приедет?

Я боюсь за него…

Скорее бы всё разрешилось, и он вернулся домой.

Не передать словами волнения близких в ожидании вестей. Как рвалось материнское сердце. Как бессильно плакала Ба. Как молча проживал эти дни, недели, месяцы отец, позволяя себе лишь крепко сжимать челюсти и кулаки, стараясь будто этим нажимом перенаправить на себя напряжение ситуаций, в которых находился сейчас их сын, брат и внук.

Но все они верили.

Ба… неистово молилась. Молилась на свой детский лад и Любаша. Она просила Ми и всех тех, кто живёт наверху и смотрит на них, охранять Никиту, защищать его и быть всегда рядом. Мама… мысленно разговаривала с Никитой и посылала ему свои самые добрые пожелания. Отец… молча, но не менее безудержно. Ведь молчание зачастую гораздо громче любых слов. А главная сила – в Любви, в Вере, в Надежде. И такие жизненные моменты это лишь подтверждают.

Примечания