Тайна гор

Глава 1. Скрытый интерес.

Альмина сидела на невысокой табуретке посреди двора, и её длинные, густые каштановые волосы струились вниз, почти касаясь нагретой солнцем земли. День клонился к вечеру, зной спадал, и тень от старого орехового дерева давала желанную прохладу. Она медленно, с привычной лёгкостью проводила деревянным гребнем по прядям, начиная от самых корней и до самых кончиков. Волосы, пшеничного оттенка с медным отливом, мягко поблескивали в лучах заходящего солнца.

Соседки, проходя мимо их сакли, всегда останавливали взгляд на Альмине, но не потому, что она была шумной или заметной. Напротив, её скромность была такой же глубокой и естественной, как цвет её удивительных глаз – светло-голубых, что было редкостью в этих краях и досталось ей в память о бабушке с гор. В свои девятнадцать лет Альмина была воплощением терпения и тихой гордости своего рода. Она не опускала глаза, когда с ней заговаривали старшие, но и не позволяла себе лишнего слова или взгляда.

В доме уже хлопотала нана, готовя ужин, а отец должен был вот-вот вернуться с вечерней молитвы из мечети. В этом распорядке, в этом покое и была жизнь Альмины. Но покой этот был обманчив, потому что в доме росла буря, и имя ей было Холум.

– Альмина, ну посмотри, какая она красивая! – раздался звонкий голос, и во двор вихрем влетела младшая сестра, Холум. Ей было пятнадцать, и, в отличие от старшей, её глаза цвета горького шоколада вечно горели озорством, а короткие, вечно растрепанные волосы выбивались из-под платка, который она терпеть не могла носить правильно.

В руках Холум держала какую-то яркую тряпицу, которую тут же принялась разворачивать перед лицом сестры.

– Это для моей куклы! Я ей новый наряд шью, – затараторила она. – Представляешь, я нашла этот лоскут в нанином сундуке. Думаю, она не заметит.

– Холум, – голос Альмины был тих, но твёрд. – Положи на место. Нана заметит. И не бегай так по двору, люди увидят.

– Пусть видят! – фыркнула Холум, подпрыгивая на одной ноге. – Я не ворую, я беру поносить. Ой, смотри! – она резко замерла и выглянула за калитку. – Зубайр идёт.

Сердце Альмины пропустило удар. Она не подняла головы, продолжая перебирать волосы, но пальцы её на мгновение сжали гребень сильнее. Зубайр, сын их соседки, был ровесником Холум, но в свои пятнадцать уже успел прослыть первым задирой и балагуром на улице. Высокий, худощавый, с вечно смеющимися глазами, он то помогал старикам, то таскал яблоки из чужих садов, и его звонкий смех частенько раздавался по всей округе.

Холум, прильнув к щели в заборе, захихикала.

– Идёт, насвистывает что-то. И штаны свои опять перепачкал, наверное, опять за голубями лазил. Эй, Зубайр! – вдруг крикнула она.

– Тихо ты, бесстыжая! – зашипела Альмина, дёрнув сестру за подол платья.

Но Холум уже высунула нос в щель.

– Зубайр, ты чего такой чумазый? Опять по стрижей из рогатки стрелял? Стыдно! Такой большой, а ума нет!

Зубайр остановился, услышав насмешливый голосок. Он обернулся к забору, за которым угадывался двор их семьи, и, ничуть не обидевшись, широко улыбнулся.

– А, Холум-хулиганка! – крикнул он в ответ. – Я не по стрижей, я по воробьям! А ты чего прячешься? Выходи, научу стрелять!

– Ещё чего! – фыркнула Холум, но глаза её горели азартом. – Моя сестра говорит, что девушке с парнями разговаривать – последнее дело. Так что иди мимо, Зубайр-пачкун, не отвлекай нас от дел!

Альмина от возмущения даже подняла голову. Её голубые глаза метали молнии.

– Холум, замолчи сейчас же! – прошептала она гневно. – Что ты несёшь? При чём здесь я?

– Так это ж я тебя прикрываю, – шепнула в ответ Холум, беззаботно пожав плечами. – Скажу, что это ты так велела, чтобы он не подходил.

Зубайр, услышав про сестру, на мгновение замер. Он, конечно, не видел Альмину, но знал, что она здесь, за этим старым забором. Его взгляд на долю секунды стал серьёзнее, но потом он снова рассмеялся.

– Ладно, Холум, передавай сестре большой привет! И скажи, что гребень у неё красивый. Я издалека видел, как солнце на волосах играет. Как река в горах блестит! – крикнул он и, насвистывая, зашагал дальше.

Холум зашлась беззвучным смехом, зажимая рот ладошкой. Она обернулась к сестре и скорчила уморительную рожицу, передразнивая Зубайра:

– «Как река в горах блестит!» Ой, не могу! Влюбился он в тебя, что ли, Альмина?

Краска стыда и смущения залила щёки Альмины. Она резко встала, подхватив тяжёлую косу и перекинув её через плечо.

– Дурочка ты ещё, Холум. Совсем ничего не понимаешь, – голос её дрогнул. – Не дело это – выкрикивать такое через забор. И про меня говорить. Не смей больше так.

– Да ладно тебе, – Холум подскочила к ней и обняла за талию. – Я же пошутила. Он просто дурак. А волосы у тебя и правда красивые. Прямо как у русалки, про которых в книжках пишут.

– Какие ещё русалки? – вздохнула Альмина, но гнев её уже утих. На Холум невозможно было долго сердиться. – Грех это. Пойдём лучше нане поможем, пока отец не пришёл.

Холум чмокнула сестру в плечо и, прижимая к себе злополучный лоскут, поскакала в дом. Альмина же задержалась во дворе. Солнце почти село, и сумерки мягко опускались на село. Она машинально поправила платок, плотнее укрыв голову, и посмотрела в сторону, куда ушёл Зубайр.

Ветер донёс запах чабреца и тёплой пыли. А в ушах всё ещё звучали его дерзкие, не положенные слова: «Как река в горах блестит». Альмина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и тихо вошла в дом, где уже слышалась воркотня наны и звонкий щебет неисправимой Холум.

Глава 2. Запах черемши

Зубайр шёл по улице, сунув руки в карманы широких штанов, но привычной лёгкости в походке не было. Он то сбивался с шага, то начинал насвистывать и тут же замолкал, потому что мелодия вылетала из головы, стоило только мыслям свернуть не туда.

А мысли сворачивали постоянно. И вели они прямиком к забору дома соседей.

«И зачем я ляпнул про эту реку? – мысленно ругал он себя, краснея до корней волос. – Дурак! Какая река? При чём тут река? Она, наверное, подумала, что я совсем обезумел».

Он вспомнил, как мелькнула в щели забора её фигура, когда он проходил мимо. Он даже не разглядел лица, только тень, но почему-то именно сейчас, в сумерках, перед его глазами стояло не это, а то, что он видел издалека раньше: как она сидела во дворе с гребнем, как солнце путалось в её каштановых волосах, делая их похожими на дорогой шёлк. А глаза… Говорили, у Альмины глаза небесного цвета. В их селе, где у всех глаза были тёмными, как спелая вишня, это казалось чудом.

– Тьфу ты, – Зубайр сплюнул в пыль и ускорил шаг. – Делами надо заниматься, а не ерунду в голове держать.

Он почти бегом свернул к конюшне, которая стояла на отшибе, у самого подножия холма. Там его ждал старший брат, Руслан. Строгий, серьёзный, с густой чёрной бородой, он был для Зубайра примером во всём. И именно перед Русланом Зубайру меньше всего хотелось краснеть и мямлить о каких-то глупостях.

Жеребец, которого они привели из последней поездки в Осетию, был статью гордости. Высокий, тонконогий, с диковатым огоньком в глазах. Но после возвращения домой он начал прихрамывать на правую переднюю ногу. Руслан подозревал, что в копыто мог попасть камень или конь потянул сухожилие на горной тропе.

– Быстрее шевели ногами! – донёсся до Зубайра нетерпеливый окрик брата, едва тот показался у ворот. Руслан уже стоял возле конюшни, опершись на жердь изгороди. – Я тут стою, жду его, а он прохлаждается где-то!

– Иду я, иду, – буркнул Зубайр, ныряя под навес.

В конюшне пахло сеном, кожей и лошадиным потом. Жеребец, почуяв людей, тихо всхрапнул и переступил с ноги на ногу. Руслан тут же присел на корточки, жестом велев Зубайру держать коня под уздцы.

– Давай смотреть, – брат нахмурился, ощупывая ногу жеребца. – Тут жар чувствуется. Может, и правда растяжение. Надо примочки делать, покой обеспечить. Завтра с утра принесу трав. А ты после утренней молитвы проверишь, как он копыто ставит. Понял?

– Понял, – кивнул Зубайр, но голос его прозвучал глухо.

Руслан поднял голову и внимательно посмотрел на брата. Тот стоял, уставившись в одну точку, и, кажется, даже не моргал.

– Ты чего это? – Руслан выпрямился во весь свой немалый рост. – Случилось что?

– А? Нет. Ничего не случилось, – Зубайр дёрнулся, как от удара током, и снова густо покраснел. Хорошо, в конюшне было темно, и брат вряд ли мог разглядеть его лицо. – Я просто… о жеребце думаю. Как бы поправить.

– Думает он, – хмыкнул Руслан, но в голосе его послышалась усмешка. – Ладно, иди уже. Завтра чуть свет будь тут. И смотри, не проспи.

Зубайр выскочил из конюшни, как ошпаренный. Надо было возвращаться домой, но идти по прямой не хотелось. Он свернул в обход, через старую часть села, где стояли полуразвалившиеся сакли и густо росла крапива. Там было безлюдно, можно было спокойно собраться с мыслями.

Мысли, однако, собираться не желали. Вместо жеребца перед глазами снова встала Альмина. Как она сидела во дворе, как опускала глаза… Интересно, какой у неё голос? Он слышал только, как она шикала на Холум, но это было сердитое, приглушённое. А какой он на самом деле? Мягкий? Звонкий?

– Эй! – раздалось прямо перед ним. – Эге-гей!

Зубайр вздрогнул и чуть не споткнулся о собственные ноги. Прямо на него, вынырнув из высокой травы у плетня, двигалась странная фигура. Это был Хонк – сельский дурачок, которого все давно уже забыли, как звали на самом деле.

Хонк был тощим, как жердь, с вечно спутанной бородёнкой и безумными, но добрыми глазами. Прозвище своё он получил за то, что питался одной черемшой. Он мог есть её сырой, варёной, солёной, и запах чеснока преследовал его повсюду, въевшись в одежду, кожу и, казалось, даже в душу. Бабушки в селе говорили, что Хонк потому и умом тронулся, что черемши объелся в детстве.

Сейчас Хонк передвигался по улице как-то странно: он то делал два обычных шага, то вдруг подпрыгивал на месте, взмахивая руками, будто пытался взлететь.

Увидев Зубайра, Хонк резко замер на одной ноге, как цапля, и уставился на него выпученными глазами.

– А-а-а, Зубайр! – завопил он радостно. – Зубайр-байр-байр! А я тебя ищу!

– Чего тебе, Хонк? – настороженно спросил Зубайр, делая шаг в сторону, чтобы обойти дурачка.

Но Хонк, не опуская ноги, запрыгал к нему бачком.

– Я видел! Я всё видел! – затараторил он, тыча в Зубайра корявым пальцем. – Ты там стоял! У забора! А она там сидела! С расческой! – Хонк изобразил, как расчёсывает волосы, при этом чуть не свалился в крапиву. – А-ха-ха! Жених! Жених нашёлся!

Зубайра бросило в жар. Он оглянулся по сторонам – не дай Аллах, кто услышит эту чесночную трещотку!

– Тише ты, Хонк! – зашипел он. – Ничего я не стоял! Я мимо шёл! Иди своей дорогой!

– Мимо? – Хонк наклонил голову, как любопытная птица. – А чего тогда носом в забор уткнулся? Нюхал? – он шумно втянул воздух и тут же сам себе ответил: – Нет, у них не пахнет! У них бараниной пахнет! А у меня – вот! – Хонк с гордостью вытащил из-за пазухи огромный пучок черемши и помахал им перед лицом Зубайра. – Хочешь? Угощаю! Бесплатно! Для жениха ничего не жалко!

От пучка разило так, что у Зубайра защипало в носу и глаза начали слезиться.

– Убери, – прошипел он, отмахиваясь. – На кой мне твоя черемша?

– Как это на кой? – искренне удивился Хонк. – Ты поешь – и сразу умным станешь! Как я! – он гордо выпятил тощую грудь. – Понял тогда, что делать надо. Подойдёшь к забору и скажешь: «Альмина, выходи за меня! У меня черемши много! Будем вместе есть и счастливо жить!»

Зубайр закашлялся то ли от смеха, то ли от чесночного духа. Предложение Хонка было настолько диким и нелепым, что даже его собственное смущение показалось ему вдруг смешным.

– Слушай, Хонк, – выдавил он из себя, утирая выступившие от запаха слёзы. – Ты бы лучше своей черемшой коня накормил. Вон, у нас жеребец хромает. Может, чеснок ему поможет?

Хонк задумался. Это был сложный мыслительный процесс, отразившийся на его лице сменой нескольких гримас.

– Коня? – переспросил он. – А конь любит черемшу?

– А то! – соврал Зубайр, входя во вкус. – Лошади её обожают. Съест – и сразу скакать начнёт, как молодой!

Хонк посмотрел на свой пучок, потом на Зубайра, потом снова на пучок. В глазах его боролись жадность и желание помочь.

– Ладно, – наконец решился он. – Для коня не жалко. Но ты ему скажи, что это я, Хонк, передал. Пусть знает! – и с этими словами он сунул вязку черемши прямо в руки опешившему Зубайру.

– Да погоди ты… – начал было Зубайр, но Хонк уже не слушал.

Он снова встал на одну ногу и, подпрыгивая и взмахивая руками, двинулся дальше по улице, распевая во всё горло:

– Черемша-а-а! Кому черемшу-у-у! Женихам бесплатно-о-о!

Зубайр проводил его взглядом и посмотрел на пучок в своих руках. Запах был убойный. Он рассмеялся – сначала тихо, потом в голос. Ну и денёк сегодня выдался! То краснел перед забором, как девица, то стоит посреди улицы с черемшой для коня, которую ему вручил местный дурачок, принявший его за жениха.

– Жених, – фыркнул Зубайр, заворачивая черемшу в полу черкески, чтобы хоть немного сбить запах. – Нашёлся жених с черемшой.

Он пошёл домой, но настроение его переменилось. Тревога и смущение отступили, уступив место чему-то новому, тёплому и щекотному, как солнечный луч, пробившийся сквозь листву. И запах чеснока, как ни странно, этому ничуть не мешал.

Глава 3. У родника

Утро того дня выдалось хмурым. Низкие тучи цеплялись за вершины гор, ветер трепал голые ветви ореховых деревьев, но во дворе дома Мохьмад-Хьажа кипела работа. Мать Альмины, Раисат, с раннего рассвета хлопотала у очага, то и дело подгоняя Холум, которая больше мешала, чем помогала.

Мохьмад-Хьаж сидел на почётном месте в большой комнате, разложив перед собой чётки. Он не перебирал их – просто держал в руках, чувствуя привычную тяжесть в ладони. Мысли его были далеко.

Он вспомнил Альмину вчерашним вечером. Как она стояла перед ним – не дрожа, не пряча глаз, а смотрела прямо и говорила твёрдо. Такой он видел её лишь однажды, много лет назад. Тогда соседский мальчишка обидел бездомного щенка, и маленькая Альмина, вся пунцовая от гнева, кинулась на обидчика с кулаками. Глаза её метали молнии, а кожа – обычно светлая – потемнела от прилившей крови, став одного цвета с каштановыми волосами, что выбились из-под платочка.

Сейчас в ней горел тот же огонь. Только теперь она защищала не щенка – себя. Свою честь. Свою жизнь.

«Доверяю, дочка, – подумал Мохьмад-Хьаж, глядя на стену, увешанную старым оружием. – Ты никогда не лгала. И сейчас не лжёшь».

Он знал, что скажет сегодня сватам. Знал, что это будет трудно. Знал, что родня не поймёт. Но огонь в глазах дочери стоил дороже любого богатства.

– Отец, – в комнату заглянула Раисат. Лицо её было встревоженным. – Идут.

Мохьмад-Хьаж кивнул, поправил папаху и вышел во двор встречать гостей.

Первым во двор ступил старец.

Его звали Хож-Ахмед, из рода Абумуслимовых. Восемьдесят весен минуло с тех пор, как он появился на свет в этом самом ущелье, и за эти годы село привыкло видеть в нём не просто старого человека, а живую совесть. Высокий, сухой, как горный орех, с белоснежной бородой, опускавшейся на грудь, и глубокими морщинами, что избороздили его лицо, словно горные тропы – склоны. Но глаза его – чёрные, живые, острые – смотрели так, что молодые парни опускали взгляд. В них читалась мудрость, выстраданная годами, и та власть, которую даёт не должность – сама жизнь.

Одет он был в строгую черкеску из тёмного сукна, на поясе – старый кинжал с потёртой рукоятью, но камушки в ножнах всё ещё поблёскивали. За ним шли двое: оба почтенного возраста, с густыми седыми бородами, в добротных черкесках. Это были дядья Адлана, братья его отца – Хамид и Ахъяд. Люди уважаемые в своём селе, но в этих краях их знали меньше, чем Хож-Ахмеда.

– Ассаламу алейкум, Мохьмад-Хьаж, – голос старца звучал низко и ровно, как течение горной реки.

– Ва алейкум ассалам, Хож-Ахмед, – Мохьмад-Хьаж склонил голову и прижал руку к сердцу. – Добро пожаловать в мой дом. Добро пожаловать, уважаемые гости.

Они прошли в комнату для гостей. Раисат внесла чай, лепёшки, мёд, но Хож-Ахмед жестом остановил её.

– Не нужно, Раисат, – мягко, но твёрдо сказал он. – Ты знаешь обычай. Сначала дело, потом угощение. Не ровён час – не сглазить бы.

Раисат замерла, взглянув на мужа. Мохьмад-Хьаж кивнул, и она бесшумно удалилась, унося поднос обратно. Гости уселись на подушки, соблюдая старшинство: Хож-Ахмед на почётном месте, справа от него Хамид, слева – Ахъяд. Мохьмад-Хьаж сел напротив, сложив руки на коленях.

Первые минуты ушли на положенные расспросы о здоровье, о семье, о дороге. Старец говорил неторопливо, но чувствовалось, что он ждёт момента перейти к главному.

Наконец Хож-Ахмед отставил пиалу с водой, которую ему подали по обычаю, и посмотрел на Мохьмад-Хьажа. Взгляд его стал серьёзным, деловым.

– Мохьмад-Хьаж, – начал он, – ты знаешь, зачем мы пришли. Мы пришли говорить о деле. О деле чести и продолжения рода.

Мохьмад-Хьаж кивнул.

– Наш род, Абумуслимовы, известен в этих краях, – продолжал старец. – Мы держим слово, чтим предков и не скупимся, когда речь идёт о родстве с достойными людьми. Твоя дочь Альмина – девушка редкой красоты и скромности, мы наслышаны о ней. И наш племянник Адлан, сын моего брата Султана, сердцем загорелся к ней. Мы пришли с открытой душой и полными руками.

Он сделал знак Хамиду, и тот развязал небольшой узел, который принёс с собой. На свет появились свёртки ткани, и старец начал перечислять:

– Мы даём за неё пятьдесят овец лучшей породы, из наших отар, что пасутся на альпийских лугах. Двадцать голов крупного рогатого скота – коровы-первотёлки, крепкие, здоровые. Десять лошадей, среди которых три чистокровных жеребца-трёхлетки, один – серый в яблоках, особой ценности, от нашего знаменитого жеребца Борз.

Он перечислил это с достоинством, словно читал суру из Корана.

– Кроме того, – продолжил Хож-Ахмед, – мы даём золото: десять золотых монет царской чеканки, каждая весом в золотник, и пять серебряных поясов с чернью, работы дагестанских мастеров. Для невесты – три отреза парчи, привезённой из самого Дербента, два отреза шёлка, шаль турецкая, что мягче облака, и ковёр ручной работы, который ткали три зимы.

Хамид и Ахъяд согласно кивали, поглядывая на Мохьмад-Хьажа. По меркам времени это было неслыханное богатство. Такой калым могли предложить только самые зажиточные семьи.

Мохьмад-Хьаж слушал и внутренне сжимался. Да, это было щедро. Да, это могло поднять его хозяйство на небывалую высоту. Он знал, как нужны сейчас лошади для пахоты, как нужны коровы, чтобы тянуть плуги, как нужны овцы для шерсти и мяса. Зима кончалась, через месяц-полтора надо будет выводить людей в поля, а тягла почти нет. С этим скотом можно было засеять все окрестные земли, поднять хозяйство, накормить семью.

Но дочь была дороже.

– Мы ценим вашу щедрость, уважаемые, – тихо сказал Мохьмад-Хьаж. – Это достойный калым, достойный дочери любого князя.

Хож-Ахмед довольно прищурился, ожидая продолжения. Но Мохьмад-Хьаж молчал, перебирая чётки.

– Мы ждём твоего слова, Мохьмад-Хьаж, – мягко напомнил старец. – Всё честь по чести. Мы уважаем твой род и хотим породниться.

Мохьмад-Хьаж поднял глаза. В них не было радости – только усталость и решимость.

Альмина сидела в соседней комнате, прижавшись ухом к тонкой стене. Сердце её колотилось так громко, что она боялась – услышат. Голоса доносились приглушённо, но каждое слово о калыме вонзалось в неё, как игла. Овцы, коровы, кони, золото… Её оценивали, как кобылицу на базаре. И цену давали высокую.

Щёки её горели огнём. Она знала, что сейчас пунцовая, как маков цвет, и кожа её, верно, слилась с оттенком каштановых волос, как в детстве, когда она гневалась. Только сейчас это был не гнев – стыд и отчаяние. Она сжимала руки так, что ногти впивались в ладони, и молилась про себя: «Аллах, сделай так, чтобы отец сказал «нет». Пожалуйста, сделай так».

А со двора доносился звонкий голос Холум. Та помогала матери по хозяйству, но помощь её была своеобразной.

– Нана, а почему гости не едят? – спросила Холум, выглядывая из-за угла. – Я думала, сватов всегда кормят.

– Тише ты, – шикнула Раисат. – Обычай такой. Сначала сговор, потом угощение. Чтоб не сглазить.

– А-а-а, – протянула Холум. – Значит, они голодные сидят? Бедные. А если они сейчас проголодаются и решат, что у нас еды нет, и уйдут?

– Холум! – голос матери стал грозным. – Типун тебе на язык!

– А чего сразу типун? – Холум, кажется, нарочно говорила громче, чтобы её слышали. – Я же забочусь о репутации семьи. Может, им хоть лепёшечку незаметно подсунуть?

Раисат зашипела, как рассерженная кошка, и погналась за дочерью вокруг стола. Холум увернулась, чуть не опрокинув кувшин с водой, и залилась звонким смехом.

– Не поймаешь, нана! Я быстрая, как горная коза!

– Я тебе покажу козу! – Раисат, раскрасневшаяся, пыталась ухватить дочь за подол, но та вертелась юлой. – Вот погоди, отец выйдет, я ему всё расскажу!

– А что рассказывать? Что я хочу накормить голодных гостей? – Холум на секунду остановилась и сделала невинное лицо. – Нана, а может, они потому и не едят, что жених страшный? Боятся, что мы, увидев его, откажемся от сватовства сразу, без калыма?

Раисат не выдержала и сама фыркнула, пытаясь скрыть улыбку. Холум, увидев это, подскочила к ней и чмокнула в щёку.

– Не сердись, нана. Я же за сестру переживаю.

– Переживает она, – проворчала мать, но в голосе уже не было злости. – Иди лучше воды принеси, чем языком молоть.

– Ой, нана, ну ещё пять минуточек, – заканючила Холум, но, поймав взгляд матери, схватила корзину для дров и выскочила за калитку, напевая что-то весёлое.

Альмина, сидя в комнате, невольно улыбнулась. Этот звонкий, бесшабашный голос сестры, её дурачества отвлекли от тягостных мыслей. Холум была как луч солнца в пасмурный день – легкомысленная, но такая родная. Улыбка тронула губы Альмины, но тут же погасла, когда из-за стены снова донеслась речь старца.

Хож-Ахмед закончил перечислять дары и замолчал, ожидая ответа. Мохьмад-Хьаж сидел неподвижно, только пальцы чуть заметно перебирали чётки.

– Уважаемый Хож-Ахмед, – наконец заговорил он, и голос его звучал глухо, но твёрдо. – Я благодарен вашему роду за честь. Я благодарен за щедрость, какой не видели эти стены. Но…

Он запнулся, собираясь с мыслями. Хамид и Ахъяд переглянулись. Хож-Ахмед нахмурился, но молчал, давая хозяину высказаться.

Мохьмад-Хьаж глубоко вздохнул и хлопнул ладонями по коленям – резко, словно ставя точку.

– Я не могу отдать свою дочь за вашего племянника, – сказал он прямо, глядя в глаза старцу.

В комнате повисла мёртвая тишина. Так тихо бывает только перед грозой. Хамид и Ахъяд замерли, не веря своим ушам. Хож-Ахмед медленно, очень медленно поднял брови. Лицо его не дрогнуло, но в глазах вспыхнул холодный огонь.

– Мохьмад-Хьаж, – голос старца стал ниже, глуше, словно камень покатился с горы. – Ты понимаешь, что говоришь? Мы пришли к тебе с миром, с уважением, с дарами. Ты принял нас как дорогих гостей. И теперь ты говоришь «нет»?

– Я говорю «нет», – повторил Мохьмад-Хьаж, не опуская глаз. – Я уважаю ваш род. Я чту ваши седины, Хож-Ахмед. Но дочь моя сказала своё слово. А я не пойду против воли дочери.

Хож-Ахмед медленно выпрямился. Годы словно спали с него – перед Мохьмад-Хьажем сидел не дряхлый старец, а грозный воин, привыкший повелевать.

– Слово дочери? – переспросил он с ледяной усмешкой. – С каких это пор в горах слово девки важнее слова старших? Ты позоришь свой род, Мохьмад-Хьаж. Ты позоришь обычаи предков. Девушка не выбирает – её выбирают. А ты…

Он не договорил, но взгляд его сказал всё.

Мохьмад-Хьаж побледнел, но не дрогнул.

– Я чту обычаи, Хож-Ахмед. Но ещё я чту честь. А честь моей дочери была оскорблена тем, за кого вы сватаете. Спросите у своего племянника, что он делал у родника вчера вечером. Спросите, как он разговаривал с девушкой, которая ещё не давала согласия. Я не отдам дочь тому, кто не уважает её. Ни за какой калым.

Тишина стала звенящей. Хамид и Ахъяд переглянулись, и в их глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Хож-Ахмед же медленно поднялся. Половицы под ним скрипнули – резко, грубо, словно протестуя. Старец выпрямился во весь рост, и даже сгорбленные годы вдруг исчезли.

– Ты пожалеешь об этом, Мохьмад-Хьаж, – тихо, но отчётливо произнёс он. – Не потому что мы могучий род. А потому что ты отказался от чести породниться с нами, отказался от даров, которые могли бы прокормить твою семью, и поставил слово девчонки выше слова мужчин. Это не гордость – это глупость.