Ночные Ирисы

НОЧНЫЕ ИРИСЫ

Роман

Глава первая. Озеро туманов

1

Говорили, что озеро появилось раньше, чем люди научились возделывать рис.

Старики рассказывали, что когда-то на его месте была деревня, жители которой прогневали богов леса. Боги наслали туман, густой и белый, как молоко буйволицы. Туман стоял три дня и три ночи, а когда рассеялся, деревни больше не было. Только вода. Чёрная, глубокая, неподвижная. И посреди озера — островок, заросший высокой травой и ирисами. Фиолетовыми. Почти чёрными.

Никто не знал, откуда там взялись ирисы. Но все знали другое: с тех пор на озере поселилась она.

Женщина-кицунэ.

Её настоящее имя было утеряно, а может, его и не было вовсе. Люди называли её Юки-но-Кицунэ — Снежная Лисица, потому что впервые её видели зимой, когда озеро замёрзло, а она шла босиком по льду, и следов за ней не оставалось.

Говорили, что она прекрасна. Говорили, что её волосы отливают серебром в лунном свете, а глаза меняют цвет, как вода в озере: утром — серые, днём — зелёные, ночью — золотые. Говорили, что она играет на флейте так, что даже ветер замирает, прислушиваясь.

И говорили, что любой мужчина, услышавший её мелодию, обречён.

Сначала воин чувствует зов. Нежный, едва уловимый, как воспоминание о материнской колыбельной. Он идёт на звук, сам не понимая зачем. Пересекает бамбуковую рощу, спускается к озеру, входит в туман. И видит её.

Она стоит у кромки воды, опустив голову, и флейта в её руках поёт. Мелодия течёт, как вода, как время, как сама жизнь. Воин забывает, кто он и зачем пришёл. Он видит только её глаза — огромные, бездонные, манящие. Он делает шаг. Ещё один. Вода уже касается его колен, потом груди, потом горла. А он всё идёт, не в силах отвести взгляд. И озеро принимает его.

Наутро находят тело. Лицо спокойное, почти счастливое. Никаких следов насилия. Только в кулаке зажат стебель ночного ириса.

Так погибли десятки самураев. Лучшие воины империи, мастера меча, непобедимые в бою. Все они оказались беззащитны перед мелодией Снежной Лисицы.

Император терял терпение.

2

— Отец зовёт тебя.

Акира оторвал взгляд от клинка, который полировал уже второй час подряд. Его младший брат, Хиро, стоял в дверях с поклоном, но глаза — любопытные, мальчишеские — горели едва скрываемым волнением.

— Знаю, — ответил Акира, не ускоряя движений.

Шёлковая ткань скользила по стали, стирая невидимые глазу следы. Катана была безупречна. Как и всегда. Акира не позволял своему оружию знать, что такое несовершенство.

— Ты пойдёшь на озеро? — Хиро не выдержал и шагнул ближе. — Говорят, она убивает одним взглядом. Говорят, она может превращаться в девятихвостого зверя и вырывать сердце…

— Хиро.

Голос Акиры был тих, но младший брат замолчал мгновенно. Так замолкает ветер, когда налетает на каменную стену.

— Я слышал все эти истории, — Акира отложил катану и встал. — Но я слышал и другое. Никто из тех, кто пошёл к озеру, не вернулся живым. Значит, никто не знает, что там на самом деле.

— Именно поэтому отец посылает тебя, — в голосе Хиро звучала гордость пополам с тревогой. — Ты — лучший. Если кто и может вернуться, то только ты.

Акира ничего не ответил. Он взял катану, закрепил за поясом и направился к выходу. Уже на пороге остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Если я не вернусь, позаботься о моём саде.

Хиро хотел что-то сказать, но Акира уже вышел.

---

3

Императорский дворец был построен на холме. Оттуда, с верхней террасы, в хорошую погоду можно было увидеть всё: рисовые поля, уходящие к горизонту, изгиб реки, тёмную полосу леса. И если очень долго всматриваться — серебристый проблеск далёкого озера.

Император стоял у перил, когда Акира вошёл. Ему было за шестьдесят, но спину он держал прямо, а взгляд имел такой, что даже старые генералы начинали заикаться под ним.

— Ты знаешь, зачем я позвал тебя, — произнёс император. Это был не вопрос.

— Да, отец.

— Пять лучших воинов моего дома мертвы. Каждый из них стоил сотни солдат. И каждый утонул в этом проклятом озере с улыбкой идиота на лице. — Император повернулся, и Акира увидел в его глазах то, чего не ожидал. Не гнев. Страх. — Они говорят, это кицунэ. Дух-оборотень. Они говорят, убить её можно только серебряным клинком. Но я думаю иначе.

— И что же думает мой господин?

— Я думаю, что это просто женщина, — император прищурился. — Хитрая, опасная, возможно, безумная. Но женщина. И если лучшие воины гибнут, значит, она бьёт не мечом. Она бьёт тем, против чего меч бессилен.

Акира молчал.

— Ты не просто воин, — продолжил император, подходя ближе. — Ты — мой сын. Моя кровь. Ты учился не только владеть мечом, но и управлять своим духом. Я отправлял тебя к монахам в горы, помнишь? Ты просидел три дня в ледяной пещере без еды и воды. Ты медитировал, пока другие упражнялись в фехтовании. Твой разум крепче, чем твоя катана. И я надеюсь, что этого хватит.

Он положил руку на плечо Акиры. Жест был отцовским, но тяжесть — императорской.

— Отправляйся на озеро. Найди её. Убей. Вернись. И положи конец этому безумию.

Акира поклонился. Глубже, чем требовал этикет. Он знал: это может быть их последняя встреча. И хотел, чтобы отец запомнил его спина прямой, а не сгорбленной.

---

4

Дорога до озера занимала три дня.

Первый день Акира шёл через рисовые поля. Крестьяне кланялись ему до земли, но он не замечал их. Он думал о том, что сказал отец. «Она бьёт тем, против чего меч бессилен». Чем? Красотой? Магией? Иллюзией?

Второй день прошёл через бамбуковую рощу. Здесь было сумрачно даже в полдень. Высокие стебли качались на ветру, издавая звуки, похожие на человеческий шёпот. Акира не был суеверен, но в этой роще даже ему стало не по себе. Казалось, за ним наблюдают. Казалось, сама земля следит за каждым его шагом.

На третий день он вышел к озеру.

---

Туман был густой. Не такой, как в полях — лёгкая дымка над рисом, — а плотный, осязаемый, похожий на влажный шёлк. Он клубился у ног, обнимал стволы деревьев, скрывал очертания берега. Пахло водой, тиной и чем-то ещё. Сладковатым, тревожащим. Так пахнут цветы, которые распускаются только ночью.

Акира остановился на границе тумана. Положил руку на рукоять катаны — не от страха, а по привычке. Сталь под пальцами была холодной и надёжной. Якорь в мире людей.

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Так, как учили монахи в горах: вдох — это жизнь, выдох — это принятие смерти. Когда ты принимаешь смерть, страх уходит. Когда страх уходит, иллюзии теряют власть.

Он открыл глаза и шагнул в туман.

---

5

Берег был топким. Ноги уходили в мокрую землю по щиколотку. Акира шёл медленно, внимательно глядя под ноги. Катану он вытащил — не для боя, а чтобы раздвигать высокую траву.

Озеро открылось внезапно. Сначала вода была просто серым пятном, потом проступили очертания — гладкая поверхность без единой морщины, отражающая небо. И остров. Небольшой, заросший, с покосившейся хижиной в центре.

И цветы. Фиолетовые ирисы повсюду. На берегу, у воды, даже, кажется, прямо из озера они росли, вытягивая стебли к невидимому солнцу.

Акира смотрел на них и чувствовал странное. Не магию. Не опасность. А смутную, необъяснимую печаль. Как будто эти цветы помнили что-то, чего не знал он.

И тут он услышал музыку.

Она началась не сразу. Сначала ему показалось, что это ветер играет в стеблях бамбука. Но потом звук оформился. Флейта. Высокий, чистый, звенящий звук, похожий на голос ночной птицы.

Мелодия текла медленно, переливалась, как вода в ручье. Она не манила. Она просто была. Печальная, как последний взгляд уходящего, и нежная, как прикосновение шёлка к коже.

Акира почувствовал, как напряглись мышцы. Монахи учили: когда слышишь зов — замри. Дай ему пройти сквозь тебя, не задерживая. Он закрыл глаза и позволил музыке литься мимо. Вдох. Выдох. Принятие.

Мелодия не исчезла. Но изменилась. В ней появился вопрос. Недоумение. Словно флейта спрашивала: «Почему ты не идёшь? Все до тебя шли».

Акира открыл глаза.

На острове, прямо у кромки воды, стояла женщина.

Она была босая. В простом белом кимоно без узоров — так одеваются либо крестьянки, не имеющие средств на краску, либо жрицы, отрёкшиеся от мира. Длинные чёрные волосы спускались ниже пояса, перехваченные только у лба тонкой тесьмой. В руках она держала флейту — бамбуковую, потемневшую от времени.

Она подняла глаза.

И Акира увидел их цвет. Золотой. Не жёлтый, не карий, а именно золотой — глубокий, светящийся изнутри, как будто за зрачками горел огонь.

— Ты не идёшь, — сказала она.

Голос был тихим, но озеро донесло его до Акиры так ясно, будто она стояла рядом.

— Нет, — ответил он.

— Почему? Все идут.

— Я не все.

Она склонила голову чуть набок. Жест был странно нечеловеческим — так смотрит лисица, заметившая что-то необычное.

— Ты пришёл убить меня.

— Да.

— Тогда почему не идёшь? Боишься?

— Нет.

— Тогда что?

Акира опустил катану. Остриё коснулось земли.

— Я хочу сначала увидеть тебя, — сказал он. — Не морок. Не иллюзию. Тебя.

Долгое молчание. Флейта в её руках дрогнула. А потом она улыбнулась — впервые за много лет, как потом сама признается, — и улыбка эта была не торжествующей, не хитрой, не злой. А печальной.

— Никто не просил об этом раньше, — сказала она. — Все хотели взять. Или убить. Или взять, а потом убить. Никто не хотел просто увидеть.

Она подняла флейту к губам. И заиграла снова. Но теперь мелодия была другой — не зовущей, а приглашающей. Она говорила: иди, если хочешь. Я не заставлю.

И Акира пошёл.

Не потому, что его манили. А потому, что он сам так решил.

6

Остров оказался больше, чем выглядел с берега. Хижина была старая, но крепкая, крытая тростником, с маленькой верандой, выходящей прямо на воду. Рядом рос ирис — целое поле ирисов, тёмных, почти чёрных в сгущающихся сумерках.

Она сидела на веранде, свесив босые ноги к воде. Флейта лежала рядом. Акира остановился в нескольких шагах. Катану он всё ещё держал в руке, но остриём вниз.

— Ты не боишься меня? — спросила она, не оборачиваясь.

— Боюсь, — признался Акира.

— Но не идёшь на поводу у страха.

— Страх — это советчик, а не господин. Так учили меня в горах.

Она повернулась. Теперь, вблизи, её красота была почти невыносимой. Не потому, что она была совершенна, как статуя богини. А потому, что она была настоящей. Слишком настоящей для этого мира, где всё имеет изъяны.

— Ты странный, — сказала она. — Ты носишь меч, но не нападаешь. Ты пришёл убить, но не убиваешь. Чего ты хочешь, сын императора?

— Откуда ты знаешь, кто я?

— Я вижу. — Она коснулась пальцами виска. — Это мой дар. И моё проклятие. Я вижу людей насквозь. Их страхи, желания, ложь. Ты — сын императора. Твой отец послал тебя. Ты лучший воин в империи. И ты ещё не решил, что будешь делать.

Акира помолчал. Потом вложил катану в ножны. Медленно, чтобы она видела каждое движение.

— Я хочу знать правду.

— О чём?

— О тебе. О тех, кто умер. И о том, что здесь происходит на самом деле.

Она долго смотрела на него. Золотые глаза изучали его лицо, и Акира чувствовал этот взгляд почти физически — как будто кто-то касался его души кончиками пальцев.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но правда — это дорогой подарок. И за него придётся заплатить.

— Чем?

— Временем. Ты останешься здесь на ночь. И будешь слушать. А утром решишь, что делать. Если захочешь убить меня — убьёшь. Если нет… — она не договорила.

— Я останусь, — сказал Акира.

Солнце садилось за горы. Небо над озером стало лиловым, потом синим, потом чёрным. И в этой темноте проступили звёзды — яркие, крупные, какие бывают только над водой.

Ирисы раскрылись.

Акира заметил это не сразу. Сначала ему показалось, что просто тени колышутся. Но потом, приглядевшись, он увидел: цветы распускаются, разворачивая тугие бутоны в полную силу. Их лепестки были фиолетовыми, почти чёрными, и внутри каждого цветка светилась серебряная капля — как будто цветы вобрали в себя звёздный свет.

— Они цветут только ночью, — сказала она. — Когда нет солнца. Когда мир спит, а тьма честнее дня.

— Как тебя зовут? — спросил Акира.

Она впервые замялась.

— У меня много имён. Люди называют меня Юки-но-Кицунэ. Снежная Лисица. Ещё называют Мурасаки-но-Юрэй — Фиолетовый Призрак, из-за цветов. Но первое имя… его мне дал отец. Очень давно.

— Какое?

Она посмотрела на звёзды.

— Аямэ.

Ирис. Так звали её когда-то, в другой жизни, до того как она стала духом, женщиной-кицунэ, легендой. Просто цветок. Просто имя.

— Аямэ, — повторил Акира, пробуя звук на вкус. — Красиво.

И впервые за этот вечер она отвела взгляд. Не потому, что смутилась. А потому, что никто не называл её по имени уже много лет.

7

Ночь опустилась на озеро, как одеяло из чёрного шёлка.

Аямэ зажгла масляную лампу. Огонёк был маленький, но его хватало, чтобы выхватить из темноты лица, руки, отблески на воде. Она сидела на веранде, поджав ноги, и говорила. Акира слушал.

— Я не убивала их, — начала она. — Тех воинов. Я не убивала никого. Они умирали сами.

— Как?

— Ты когда-нибудь слышал о мороке кицунэ? — Акира кивнул. — Это правда. Мы можем создавать иллюзии. Показывать людям то, чего они хотят. Или то, чего боятся. Когда воин приходил сюда, я играла на флейте. И музыка показывала ему его собственное сердце. Если он хотел власти — видел себя императором. Если хотел богатства — видел золото. Если хотел женщины — видел меня, но не настоящую, а такую, какой он хотел меня видеть. Доступной. Покорной. Принадлежащей ему.

— И они шли в воду.

— Да. Они шли за иллюзией. Морок был так силён, что они не чувствовали холода, не чувствовали, как вода смыкается над головой. Они умирали счастливыми. — Она помолчала. — Но это не я их убивала. Это их собственные желания. Я лишь показывала им то, что они уже носили в себе.

Акира молчал. Он вспомнил слова отца: «Она бьёт тем, против чего меч бессилен». Теперь он понимал. Мечом не разрубишь собственное отражение.

— Почему я не вижу морока? — спросил он. — Ты играла. Я слышал.

Аямэ подняла на него глаза. Золотые. Светящиеся.

— Потому что ты ничего не хочешь от меня.

— Что?

— Ты не хочешь власти. Не хочешь богатства. Не хочешь обладать мной. Ты пришёл без желания. Поэтому мой морок бессилен.

— Я пришёл, чтобы убить тебя. Разве это не желание?

— Нет. Это долг. А долг — не желание. Желание идёт из сердца, долг — из головы. Ты пришёл не потому, что хотел. А потому, что должен. Это другое.

Акира почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Он не думал об этом раньше. Но она была права. Он не хотел её убивать. Он вообще не хотел никого убивать. Он просто делал то, что должен.

— Ты странная, — сказал он.

— Ты тоже, — ответила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на тепло.

8

Они говорили до рассвета.

Она рассказала ему о своём отце — старом монахе, который нашёл её в лесу, когда она была ещё ребёнком. Он научил её играть на флейте и понимать язык зверей. Он же рассказал ей, что она — кицунэ, дочь духа-лисицы и смертной женщины. И что однажды люди придут за ней, потому что люди всегда приходят за теми, кто не похож на них.

— Он умер здесь, на этом острове, — сказала Аямэ, глядя на воду. — Я похоронила его под ирисами. С тех пор они цветут каждую ночь. Как будто он смотрит на меня этими цветами.

— А мужчины? Почему ты осталась здесь, зная, что они будут приходить?

— А куда мне идти? — она пожала плечами. — Мир людей меня боится. Мир духов меня не принимает — я слишком человек для них. Это озеро — единственное место, где я могу быть собой. Где цветы помнят моего отца. Где музыка звучит так, как я хочу. Это мой дом.

Акира смотрел на неё и чувствовал что-то, чему не было названия. Не жалость. Не восхищение. Что-то большее.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он медленно. — Ты не убийца. И не монстр. Ты просто одинокая женщина, которую загнали в угол и заставили защищаться.

— Может быть. Но что это меняет? Ты всё ещё сын императора. Я всё ещё кицунэ. Завтра ты вернёшься во дворец и скажешь отцу, что не смог меня убить. Тогда он пришлёт новых воинов. Или придёт сам. И рано или поздно кто-то окажется сильнее моего морока.

— Я не вернусь, — сказал Акира.

Аямэ замерла.

— Что?

— Я не вернусь во дворец. Я останусь здесь.

— Но… ты же…

— Я устал, — перебил он. — Устал быть воином. Устал убивать. Устал жить так, как хотят другие. Здесь, на этом острове, я впервые за много лет почувствовал покой. И я не хочу терять его.

— Тебя объявят предателем. За тобой придут.

— Пусть.

— Ты готов умереть за это?

— Я готов жить за это, — ответил он. — Это другое.

И тогда Аямэ сделала то, чего не делала никогда. Она протянула руку и коснулась его лица. Кончиками пальцев, едва-едва, как будто боялась обжечься.

— Ты странный, — прошептала она.

— Ты уже говорила.

— Потому что это правда.

Он взял её руку в свою. Ладонь у неё была холодной и маленькой, как у ребёнка.

— Я не буду пытаться овладеть тобой, — сказал он. — Я не буду пытаться изменить тебя. Я просто хочу быть рядом. Смотреть, как цветут ирисы. Слушать твою флейту. И знать, что где-то на свете есть место, где я могу быть собой.

Аямэ не ответила. Она просто придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. И так они просидели до рассвета — двое изгоев, нашедших друг друга посреди чёрного озера.

9

Месяц прошёл как один долгий, сладкий сон.

Акира научился рыбачить острогой. Аямэ показала ему, где растут съедобные коренья и как отличить лекарственные травы от ядовитых. По вечерам она играла на флейте, а он слушал, закрыв глаза, и музыка больше не казалась ему опасной. Она казалась родной. Как будто он слышал её всегда, в каждой жизни, в каждом сне.

Они почти не говорили о любви. Слова были не нужны. Всё было понятно без них — в том, как она подавала ему чай, заваренный из горных трав, в том, как он поправлял соломенную крышу над её хижиной, в том, как они сидели по вечерам у воды, не касаясь друг друга, но ближе, чем если бы обнимались.

Однажды ночью, когда луна была полной и ирисы светились особенно ярко, Аямэ спросила:

— Ты не жалеешь?

— О чём?

— О том, что остался. Ты мог быть там, во дворце. Ты мог стать следующим императором. А вместо этого сидишь на болоте с женщиной-лисицей и ешь рыбу, которую сам поймал.

Акира улыбнулся. Он редко улыбался, но здесь, на озере, это случалось всё чаще.

— Знаешь, что такое счастье, Аямэ?

— Расскажи.

— Счастье — это когда утром ты просыпаешься и понимаешь, что тебе не нужно никуда идти. Что ты уже там, где должен быть. Что мир может подождать, а ты — нет.

Она долго смотрела на него. Потом наклонилась и поцеловала его в лоб. Не в губы. В лоб. Так целуют детей, которых провожают в долгий путь. Или мёртвых, которым желают покоя.

— Ты хороший человек, Акира, — сказала она. — Жаль, что мир этого не узнает.

10

Отряд пришёл на рассвете.

Их было двадцать. Все в полном боевом облачении, с луками и катанами. Они стояли на берегу чёрной стеной, и утренний туман клубился у их ног.

Акира узнал командира. Это был генерал Такахаси — старый вояка, служивший ещё его деду. Суровый, преданный, не знающий сомнений. Именно такого человека император должен был послать. Не воина. Солдата. Того, кто исполняет приказы, не задавая вопросов.

— Господин Акира! — голос Такахаси разнёсся над озером, как удар гонга. — Ваш отец, император, повелевает вам вернуться. Вы нужны империи. Ваше место во дворце, не здесь.

Акира стоял на острове, у кромки воды. Аямэ была рядом, чуть позади. Он чувствовал её страх — не за себя, за него.

— А если я откажусь? — крикнул он в ответ.

— Тогда мы должны доставить вас силой. А женщину-кицунэ убить. Это приказ.

Акира переглянулся с Аямэ. Она смотрела на него, и в её золотых глазах он прочитал то, что она не говорила вслух. «Беги. Спрячься. Я уведу их мороком. Ты будешь жить».

— Я могу увести их, — прошептала она. — Сделать так, что они заблудятся в тумане. А ты уйдёшь. Куда угодно. Хоть в Китай, хоть дальше.

— А ты?

— А я останусь. Я привыкла.

Он покачал головой.

— Нет. Я не хочу скрываться. Я не хочу, чтобы наша любовь была тайной. Я хочу любить тебя открыто. Перед всеми. Перед небом и землёй.

— Они не позволят, — в её голосе звенели слёзы. — Ты же знаешь. Женщина-кицунэ не может стать женой сына императора. Это невозможно.

— Значит, я не буду сыном императора.

Акира вышел вперёд. Вода доходила ему до щиколоток. Он стоял между островом и берегом — между своей любовью и своим прошлым. И крикнул так, чтобы слышали все:

— Я, Акира, сын императора, отказываюсь от своего рода! Отказываюсь от титулов! Отказываюсь от права на престол! Я выбираю эту женщину. Я выбираю эту жизнь.

Тишина была ответом. Потом генерал Такахаси покачал головой:

— Это позор. Вы опозорили отца. Вы опозорили империю. Самурай, предавший долг ради женщины, — не самурай.

— Возможно, — сказал Акира. — Но я остаюсь человеком.

11

Он вернулся на остров. Медленно, не оборачиваясь, подошёл к Аямэ.

— Зачем ты это сделал? — прошептала она.

— Потому что я так хочу.

— Они не уйдут. Они всё равно придут за мной.

— Нет. Не придут.

Он взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза — долго, так, как смотрел только когда слушал её музыку.

— Я отказываюсь от тебя, ради тебя. Чтобы ты жила.

— Что?..

Акира отпустил её. Отошёл на несколько шагов. Опустился на колени. И одним плавным движением вытащил короткий клинок — танто, который всегда носил за поясом.

— НЕТ!

Аямэ бросилась к нему, но было поздно.

Движение было точным, отработанным. Таким, какому учат самураев с детства. Харакири — смерть от собственной руки. Единственный способ смыть позор. Единственный способ уйти, не сдаваясь. Единственный способ защитить то, что любишь.

Боль пришла не сразу. Сначала был холод стали. Потом — тепло крови. Потом — её крик, самый страшный звук, который он когда-либо слышал.

Он упал на бок, на землю, на фиолетовые лепестки, которые уже начали закрываться с первыми лучами солнца.

Аямэ подхватила его голову, положила к себе на колени. Слёзы капали ему на лицо, и он чувствовал их тепло.

— Зачем… зачем ты…

— Я отказываюсь от тебя, — повторил он уже шёпотом, — ради тебя. Чтобы ты жила.

— Ты будешь жить, ради этого я умираю. — Он нашёл в себе силы улыбнуться. — Сыграй мне. На флейте. Ту самую… первую мелодию.

Аямэ поднесла флейту к губам.

И над озером поплыла музыка. Печальная, как последний луч заката. Нежная, как прикосновение губ ко лбу. Бесконечная, как само небо.

Акира слышал её. И его душа уходила под эту музыку. В темноту. В покой. В место, где нет ни воинов, ни императоров, ни позора. Только ирисы. Только ночь. И ожидание новой встречи…

12

Когда Такахаси и его люди переправились на остров, они нашли только тело принца и лужу крови, в которой плавали лепестки ночных ирисов.

Женщины не было.

Они обыскали остров, прочесали лес вокруг озера, но не нашли ни следа. Только лепестки ирисов.