Призвание

И ещё эта молодая актриса, играющая с ним в паре. Она играла его жену, которую непременно нужно было отравить. Она не отводила от него глаз, и в её взгляде было столько безмолвной боли, что ему становилось не по себе. Если бы он только знал, сколько сострадания и тревоги она переживала, глядя на него. Она пыталась угадать, что сломалось в этом человеке, который ещё вчера казался ей практически божеством! Он ловил её взгляды не в силах был вынести эту незаслуженную нежность.

День подходил к концу, и театр постепенно становился пустым. Звуки шагов затихали в коридорах, скрип дверей звучал всё реже, и наконец наступила особенная тишина опустевшего пространства.

В гримёрной он обнаружил бутылку коньяка, подаренную несколько месяцев назад поклонницей. Крепкие алкогольные напитки он никогда не любил, считая, что они убивают тонкость восприятия мира. Но в тот момент искренне обрадовался, что никому не передарил эту бутылку. Это было как спасение, как жёсткий, но действенный способ заглушить внутренний голос совести. Он откупорил бутылку, сделал несколько больших, обжигающих глотков, и по телу прокатилась приятная горячая волна, на мгновение притупившая душевную боль. Затем, опомнившись, он убрал бутылку обратно в ящик стола. Он знал: если выпьет больше, то не сможет остановиться. К тому же у него не было цели превращаться в алкоголика. Хватит и того, что он стал безумцем.

Актёр вновь мысленно вернулся к событиям вчерашнего вечера и только сейчас заметил на экране смартфона более ста пропущенных звонков от неё. Цифры на дисплее казались ему абсурдными: столько попыток прорваться сквозь его молчание, столько энергии, потраченной на то, чтобы вернуть его в тот мир, из которого он так отчаянно пытался вырваться. И зачем звонить? Разве она не знает, что во время работы он не разговаривает по телефону. Тяжело вздохнув и отложив телефон в сторону, он уставился в зеркало ничего не выражающим взглядом. В своей жизни он по возможности избегал своего отражения, боясь обнаружить признаки старения. Но в тот миг он видел не своё отражение, а воспроизводил сцену у стены, вспоминал её расширенные от ужаса зрачки, блеск лезвия и алые капли на полу.

В дверь тихо постучали. Звук был едва уловимым, но в звенящей тишине пустой гримёрки он прозвучал как стук судьбы: никогда не знаешь, кто или что находится по другую сторону.

Актёр холодно произнёс:

– Войдите.

И она вошла. Та самая молодая актриса…

Пока он рассказывал ей, что произошло вчера, на улице совсем стемнело. Город за окном примерил на себя тёмный плащ с тусклыми огнями, размытых дождём, который начал накрапывать примерно в середине его рассказа. Несмотря на то, что он говорил сбивчиво и упускал детали, она внимательно слушала, иногда кивая и стараясь уловить смысл каждого слова.

– Наверное, я тебя утомил, – вдруг спохватился он, очнувшись от долгого монолога. – Тебе пора домой.

– Нет, всё в порядке, – мягко сказала она, и в её голосе не было ни капли притворства. Она произнесла это так, чтобы он не чувствовал себя виноватым, чтобы не думал, что отнимает у неё время.

– Неужели тебя никто не ждёт? – спросил он, сам не зная, хочет ли слышать ответ.

Она улыбнулась какой-то светлой грустью и, ласково посмотрев на него, сказала:

– Если бы меня кто-то ждал, осталась бы я здесь с тобой?

От этих простых слов мир едва не ушёл из-под ног моего героя. Его сердце забилось сильнее, и он вдруг почувствовал, как сквозь усталость и опустошение пробивается живое чувство. Справившись с дыханием, он виновато спросил:

– Ты поможешь мне обработать руку?

– Да, – без колебаний ответила она. – Только у меня с собой нет никаких препаратов.

– У меня тоже, – глухо произнёс он.

– Если хочешь, поедем ко мне, – сказала она так, давая ему возможность отказаться. – Я живу недалеко…

Сквозь актёра прошёл электрический ток, но не убивающий, как это было вчера, а возвращающий в мир живых. И в ту секунду он понял, с кем останется этой ночью. Не из-за того, что ему некуда было идти, а потому, что впервые за долгое время он мог позволить себе быть не героем, не злодеем, не идеальным актёром, а просто человеком, которому больно.

Я любил белоснежные розы,

Но в иной цвет окрасились чувства,

День за днём приходили неврозы

И во мраке пытали искусством.

Обессиленный красный гнев

Заменил я невзрачной тоской.

И былое, что жило во мне,

Уходило проклятой тропой.

Доносились протяжные стоны,

Отбивавшие ритм на висках,

И твой голос, небрежный и сонный,

Потерялся в зыбучих песках.

Всё течёт бесконечной рекой,

Жаль, что не всё меняется –

Человек остаётся собой,

От отчаянья в пропасть бросается.

Никогда я не жаждал небес,

Ежедневно спускаясь в Ад.

Говорят, у всех – тёмный лес,

У меня же – заброшенный сад.

Её квартира располагалась в том же районе. В квартале, где старые пятиэтажки постепенно становились незаметными, как актёры второго плана, по сравнению со стремящимися ввысь новостройками. В такси оба терялись от столь спонтанного решения. Актёр избегал прямых взглядов на свою спутницу, смотрел в окно, где огни города превращались в размытые полосы. Боялся заговорить: слова казались ему слишком неуместными и пустыми, неспособными передать ни радости, ни смущения. Его не покидало чувство, будто он школьник, идущий в первый раз на свидание. Неуклюжий. Взволнованный. Не знающий, куда деть руки. Эти мучения длились не более десяти минут, но каждая минута тянулась, как сценическая пауза, во время которой он забыл свой текст и ждал подсказки суфлёра.

Они вошли в подъезд нового многоэтажного дома, который ещё не успел впитать в себя чужие бытовые трагедии. Лифт мягко, почти бесшумно поднял их на шестой этаж. Дверь квартиры номер шестьдесят два открылась с лёгким щелчком, и актёр вдруг ощутил, как тепло этого места, тихое и домашнее, разбегается по всему телу, выталкивая усталость прошлой ночи.

Это была небольшая студия, но в ней не было ощущения тесноты и замкнутости. В дальнем углу комнаты он заметил аккуратно сложенные стопки книг. Они лежали там не ради красоты, а потому что их читали: корешки были потрёпаны, некоторые страницы загнуты на углах. На подоконнике стояла чашка с утренним чаем. На спинке стула актёр заметил вязаный свитер. От этого пространства веяло такой спокойной жизнью, что у него на мгновение защемило в груди от того, что он не сумел сделать своё пространство таким, чтобы в него хотелось возвращаться, а не бежать от него как от средневековой чумы.

Девушка предложила ему расположиться у барной стойки, пока искала бинт и мазь. Её движения были быстрыми, но не суетливыми, ведь она знала, где что лежит.

– Заранее извини, если будет больно, – предупредила она, доставая из шкафчика коробку с медикаментами.

Актёр улыбнулся, и эта улыбка вышла настоящей. Той самой, которую она успела полюбить задолго до сегодняшнего дня.

– Думаю, тебя я смогу за это простить, – ответил он мягким тоном. – И ты меня тоже прости за то, что тебе приходится это делать.

– Я не против, – сказала она, поднимая на него глаза. И он вновь смутился, но на этот раз не от неловкости, а от того, как спокойно и прямо она смотрела на него. Сейчас она видела не знаменитого актёра, не любимца ярких городских афиш, а обыкновенного человека, которому нужна помощь.

Этот вечер был одним из лучших. Они разговаривали ни о чём и обо всём сразу: о снах во сне, о литературе, о страхах, которые преследовали в детстве и которые сопровождают сейчас. Актёр не чувствовал пропасти непонимания, в которую ему приходилось падать при разговорах с отцом. Рядом с ней ему было легко и спокойно говорить. Возможно, от количества выпитого. Или от бесконечного количества выкуренных сигарет. Или эти чувства разбудила она. Он терялся в догадках, но в целом всё было неважно. Он говорил, не подбирая слов и не боясь ошибиться, не боясь сказать что-то неправильное.

Его не покидала мысль о том, что он дома, что завтра утром он будет здесь. И послезавтра. И через месяц. И через год. Мысль была настолько яркой, желанной и в то же время юношеской, что он испугался её смелости и наивности.

– О чём ты думаешь? – спросила она, присаживаясь на край высокого табурета и поджимая под себя ноги.

Он прервал свои размышления и ответил скороговоркой:

– Да ни о чём… – и так же быстро прибавил: – Мне нравится у тебя находиться. Здесь много книг.

– А если бы у меня не было книг, то тебе бы не нравилось? – в её фразе скользнули едва уловимые нотки флирта, и сердце его забилось быстрее, как перед выходом на сцену, когда зал ещё тёмный, но ты уже чувствуешь его дыхание.

Справившись с волнением, он ответил:

– Конечно, нравилось бы. – Он хотел прибавить, что и она ему очень нравится. Но нужные слова, тяжёлые и неловкие, застряли где-то в горле, и он не смог их выговорить.

Чтобы немного собраться с мыслями, он встал и подошёл к книгам. Вытащил из стопки первую попавшуюся и начал листать шероховатые страницы.

– О, «Тёмные аллеи», надо же… – произнесла она.

– Что такое?

– Помню, когда в первый раз прочитала эту книгу. Мне было пятнадцать. Я приходила каждое утро на аллею, искала уединённое место и в тени деревьев читала этот сборник рассказов.

– Достаточно романтично.

– Меня потрясла эта книга, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько светлой грусти, что ему захотелось обнять её и одновременно ничего не делать, просто стоять и смотреть, чтобы не нарушить этот откровенный момент. – Там столько боли и столько красоты в этой боли…

– И мне она нравится, – тихо сказал он. – Возможно, Бунин прав: чтобы сохранить любовь, нельзя вести совместный быт. Когда любовь трагична, тогда она прекрасна и вечна.

– Вот это действительно звучит романтично, – она чуть нахмурилась, будто прислушиваясь к собственным ощущениям. – А с другой стороны – невыносимо больно.

Он удивлённо поднял брови:

– Почему?

– Неужели ты не понимаешь? – она посмотрела на него так, пытаясь передать ему что-то без слов, одним только взглядом. – Трагичная любовь – это всегда про разлуку, про предательство, а в некоторых случаях про смерть. Про то, что ты любишь и не можешь быть вместе с тем, кого любишь, по самым разным причинам. А я не хочу такой красоты, – она замолчала на несколько секунд и, переведя дыхание, продолжила. – Я хочу обычного счастья: чтобы кто-то ставил чайник, когда я прихожу с работы, чтобы мы спорили, какой фильм смотреть, чтобы ссориться по пустякам и мириться, чтобы всё это было не ради драмы, а просто потому, что мы живые люди.

Эти слова ударили в самое сердце, но не грубо. Актёр вдруг увидел себя со стороны: человека, который годами жил на контрастах, принимал только крайности, ненавидел ожидания и искал в отношениях ту самую бунинскую трагедию, веря в то, что только такая любовь и есть настоящая. А она предлагала ему нечто совсем другое – земное счастье, в котором не нужно примерять на себя роль бесстрашного героя или христианского мученика. В этом счастье можно тихо любить.

Она коснулась ладонью его щеки – земля ушла из-под его ног. В этот момент он точно падал в преисподнюю или поднимался в рай. Чувство было неопределённое, острое, сравнимое со вспышкой света, которая мгновенно ослепляет привыкшие к темноте глаза, а затем оставляет после себя ясную картинку. Она смотрела на него с нежностью, и он подумал: если не сейчас, то никогда. Актёр немного наклонился и нежно поцеловал её в губы не как тот, кто играет страсть, а как человек, который наконец-то вспомнил нужные слова и сказал их губами, потому что не смог по-другому.

Та ночь пролетела быстрее предыдущей, почти незаметно, как сцена, сыгранная на одном дыхании. Наутро они с грустью прощались друг с другом у двери, будто оба знали, что за порогом их ждёт целый мир, который будет пытаться их разлучить.

– Что будет дальше? – спросил он, держась за ручку двери.

– Я не знаю, – она вздохнула, и этот вздох не был наполнен драмой. – Но скажи, что ты ко мне чувствуешь? Ведь если ты любишь другую, я так не смогу. Мне не хочется быть актрисой второго плана, твоим запасным вариантом.

– Я влюблён в тебя, – он сказал, глядя ей в глаза, и верил, что говорит чистую правду, без оговорок и самообмана. – Ты давно мне нравишься, но я не думал, что эта симпатия взаимна. Если бы любил другую, не провёл бы ночь с тобой.

– Ты ей расскажешь?

– Конечно, – он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей натягиваются нервы. – Только дай мне время. Мне нужно подобрать слова, чтобы не сделать ещё больнее, чем я уже сделал.

Сказав это, он попрощался и закрыл за собой дверь. Душа была полна смятения. Она превратилась в сцену после спектакля, когда декорации ещё не убрали, но актёры уже разошлись, и непонятно, что делать с этим пространством, где несколько часов разворачивалась жизнь: разбирать или оставить как память. Он не знал, как будет объясняться с той, с кем было столько планов, которые придётся похоронить. Когда-то он поклялся быть верным до самого конца, но и она обещала, что даст ему спокойную жизнь. Выходит, теперь они в расчёте. Он сделал то, что считал нужным. Несмотря на поступок, полностью расходившийся с его прежними убеждениями, актёр чувствовал, что его жизнь отныне будет меняться к лучшему. Не потому, что всё в одно мгновение станет легко, а потому, что он вновь начнёт жить по собственному выбору, а не по чужому сценарию.

Введи мне любовь внутривенно,

В днях серых душа заскучала.

Ты видишь, на снимке рентгена

Пробитые лёгкие сжало?

Один современник заметил,

Что это есть орган любви.

Останься со мной до рассвета,

Мгновение вспять поверни.

Давай всех вокруг позабудем,

Я прошлую жизнь прогоню,

Что может быть лучше наутро

Негромких: «Тебя я люблю»?

Щемящую грусть разорвал –

Таков неизбежный удел.

Другой – из поэтов – сказал:

Всему наступает предел.