Гастроном

© Альтер М., 2026

ISBN 978-5-0070-0532-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Хлеб насущный

Нож вошёл в плоть с тихим, почти интимным всхлипом. Лезвие, заточенное до состояния бритвенной остроты, не встретило сопротивления ни в податливых волокнах мышц, ни в хрупкой решётке костей. Игорь Дмитриевич Рокотов, шеф-повар и владелец ресторана «Утроба», замер на мгновение, прислушиваясь к ощущениям. От рукояти, сделанной из окаменевшего морёного дуба, в ладонь струился едва уловимый холодок — не тот, что бывает от металла, долго лежавшего в холодильнике, а иной, глубинный, словно нож хранил память о земле, из которой его извлекли.

Рокотов опустил взгляд. На разделочной доске из цельного спила чёрного ореха лежал кусок мяса. Он не был похож ни на говяжью вырезку, ни на свиную корейку, ни на баранью ногу. Цвет его был странным: насыщенно-бордовым, с фиолетовым отливом, уходящим в глубокую черноту по краям, где мышечные ткани переходили в серебристые плёнки жил. Запах… Запах был почти неуловим. Так пахнет в старых подвалах каменных замков, где столетиями не ступала нога человека, или в чаще леса после затяжного ливня, когда гниющие листья отдают земле последние соки.

Игорь провёл кончиком пальца по срезу. Мясо ответило едва заметной вибрацией, словно в глубине его ещё теплилась какая-то судорожная жизнь. Это было нормально. Для этого мяса — нормально.

Он оглянулся через плечо, в узкое, зарешечённое окно кухни. За окном плыл сырой ноябрьский вечер. Морось стучалась в стекло, размывая огни фонарей в грязно-жёлтые кляксы. Город спал, укрывшись сырым одеялом тумана, но здесь, в подвальном помещении «Утробы», жизнь только начинала свой тайный, ночной разгон.

Рокотов поднёс лезвие к глазам. На стали, в том месте, где она коснулась сока плоти, распускалось крошечное марево. Будто воздух над раскалённым асфальтом, но не было тепла — лишь зыбкое колебание реальности. Игорь усмехнулся одними уголками губ. Суеверный человек, увидев такое, побежал бы в церковь или к психиатру. Игорь Дмитриевич Рокотов был поваром. И он знал, что лучшие ингредиенты всегда приходят сами. Их не выбираешь — они выбирают тебя.

Ровно два месяца назад, в первый день работы ресторана, он нашёл первый кусок. Тот лежал на пороге чёрного хода, завёрнутый в плотную вощёную бумагу без единой надписи. Игорь тогда подумал, что это заказ от поставщика дичи, о котором он забыл. Мясо пахло болотной ряской и чем-то сладковатым, как старые духи. Он приготовил из него тартар, добавив каперсы, лук-шалот и щепотку соли, собранной вручную на скалах острова Сирос. Он подал его молодой женщине с усталым лицом — известному в городе театральному критику, которая зашла поужинать из чистого любопытства, привлечённая вывеской, стилизованной под вход в склеп.

Женщина съела две ложки. А потом закричала.

Она кричала не от боли. Не от отравления. Она смотрела в пустоту перед собой широко распахнутыми, остановившимися глазами и видела то, чего не видел никто другой в зале. Она видела отца, который бил её в детстве ремнём с медной пряжкой. Видела так ясно, будто это происходило прямо сейчас, на скатерти из грубого льна. Она трогала пальцами воздух, пытаясь защититься от удара, и плакала. Плакала, как ребёнок, которому снова пять лет и которого заперли в тёмном чулане за разбитую вазу.

Через полчаса галлюцинация рассеялась. Вместо ужаса в глазах женщины появилось странное, болезненное просветление. Она вытерла слёзы, аккуратно положила приборы на край тарелки и прошептала: «Я больше не боюсь его. Он мёртв уже двадцать лет, а я всё ещё живу в том чулане».

Она ушла, оставив на столе пятитысячную купюру — втрое больше счёта. А через три дня в «Утробу» выстроилась очередь.

Теперь запись велась на три месяца вперёд. Здесь не было меню. Было только одно правило: ты садишься за стол, и тебе приносят то, что приготовил Шеф. Никто не знал, что будет на тарелке. И никто не знал, какую именно боль ему подадут под соусом из перетёртых лесных ягод. Но они шли. Шли, как скот на бойню, добровольно, с трепетом и надеждой.

Игорь снова перевёл взгляд на мясо. Сегодня у него особенный гость. Не просто богатый бездельник, ищущий острых ощущений. На сегодняшний вечер записан человек, о котором Игорь думал уже несколько недель. Человек, чью боль он хотел приготовить лично, не доверяя процесс никому из своих помощников-послушников, работавших в зале. Этот человек — следователь по особо важным делам, Викентий Павлович Стромилов. Человек, который всю жизнь закапывает чужие секреты в землю, но ни разу не заглянул в подвал собственной души.

Игорь знал: чтобы достать эту боль, нужен особый соус. И особое топливо.

Он провёл ножом вдоль волокон. Плоть разошлась с тихим стоном, обнажая внутреннюю структуру. Рокотову на мгновение показалось, что в глубине среза блеснул человеческий глаз — со зрачком, расширенным от ужаса, и лопнувшими сосудами. Он мотнул головой, сгоняя наваждение. Нет, показалось. Или нет? Глаз исчез, оставив лишь тёмно-красное пятно, похожее на сгусток запёкшейся крови.

Рука повара дрогнула впервые за десять лет работы с ножом. Игорь Рокотов считал себя человеком без иллюзий. Он проходил стажировку в бистро Парижа, где крыс жарили на вертеле и называли «кроликом а ля мэр». Он работал в припортовых забегаловках Владивостока, где свежесть рыбы определяли по тому, насколько сильно она ещё дёргается на разделочном столе. Он видел гниль, грязь и цинизм гастрономического мира. Но это… это было другое.

Когда два дня назад он вошёл на кухню перед рассветом, чтобы замесить тесто для хлеба на закваске столетней выдержки, мясо уже лежало на столе. Не на пороге. На его личном разделочном столе. Оно было тёплым. Оно было больше похоже на часть торса, чем на отруб. И на боку, в том месте, где у живого человека располагалась бы печень, кто-то — или что-то — вырезало глубокий знак. Спираль, уходящую вглубь. Такую же спираль, какую Игорь носил на тыльной стороне ладони — старый шрам от ожога, полученный в детстве, когда он впервые сунул руку в костёр, заворожённый танцем пламени.

Совпадение? В «Утробе» не было совпадений. Здесь действовали иные законы. Законы желудка и памяти.

Игорь отложил нож и вытер руки о передник из грубой мешковины. Передник был в тёмных пятнах, напоминающих старые брызги ржавчины, но на самом деле — это был сок свёклы и вишни. Или не только их. Он подошёл к большому чугунному котлу, в котором томился соус. Котёл стоял на плите без огня. Под ним не было ни газовой горелки, ни индукционной панели. Только странный, бугристый камень, который Игорь подобрал на пустыре за городом, где, по слухам, раньше находилось языческое капище. Камень сам отдавал тепло — ровное, градусов шестьдесят по Цельсию, идеальное для томления.

Соус булькал. В его глубине, в густой массе из редуцированного красного вина, костного мозга и неопознанных кореньев, купленных у старухи-травницы на заброшенной станции, плавали мелкие кусочки чего-то тёмного. Рокотов наклонился ниже, вдохнул пар. В носу защипало, перед глазами поплыли круги. На секунду он увидел вместо кастрюли — прорубь в затянутой льдом реке, а в проруби — лицо. Лицо мужчины, раздутое, белое, с выеденными рыбами губами.

Игорь отшатнулся, ударившись спиной о стеллаж с посудой. Стеклянные банки с маринованными папоротниками и мочёной морошкой жалобно звякнули. Видение исчезло.

— Чёрт, — выдохнул он, потирая висок. — Слишком сильно уварил.

Он знал этот феномен. Эманации. Так он их называл. Ингредиенты, которые «приходили», были пропитаны страхом, отчаянием и болью того, кому они когда-то принадлежали. При термообработке эта энергия высвобождалась, как пар из котла. Рокотов научился ею управлять. Он как дирижёр управлял оркестром из кошмаров, добавляя в блюдо ровно столько яда, чтобы гость не умер от разрыва сердца, но пережил катарсис.

Но в последние дни ингредиенты стали агрессивнее. Мясо лежало на столе, не портясь, неделями. Оно само указывало, как его готовить. Сегодняшний кусок, например, требовал, чтобы его резали вдоль линий, похожих на шрамы. Игорь знал, что если порезать поперёк — случится что-то плохое. Он не проверял, но чувствовал это кожей. Кожа на его руках стала чувствительной, как фотобумага, проявляющая чью-то чужую агонию.

Он взял себя в руки. Надо работать. Стромилов придёт ровно в полночь. Таков ритуал. Только в полночь, когда город затихает, а ветер завывает в вентиляционных шахтах, как голос брошенного младенца, начинается настоящая служба.

Рокотов взял длинный пинцет и извлёк из соуса кусочек мяса. Тот обмяк, стал почти чёрным, но на срезе светился красным, как уголёк в золе. Игорь аккуратно уложил его на середину белоснежной тарелки, подогретой до температуры человеческого тела. Вокруг мяса он выложил спираль из пюре из сельдерея, подкрашенного чернилами каракатицы в цвет грозовых туч. Сверху — крошечный лепесток «кровавого» щавеля, сорванного на рассвете в овраге, где когда-то повесился мельник.

Блюдо выглядело, как абстрактная картина самоубийцы. И пахло сырой землёй и детством.

В дверь кухни постучали. Три удара. Быстрых, нервных.

— Войдите, — сказал Игорь, не оборачиваясь. Он знал, что это Зоя. Администратор, официантка и его тень. Женщина лет тридцати пяти с лицом иконописной богоматери и глазами ростовщицы, считающей чужие проценты.

Дверь скрипнула, пропуская в кухню запах дорогого табака и фиалковых леденцов.

— Клиент прибыл, — голос Зои был лишён эмоций, как звук метронома. — Сидит в дальнем углу. От вина отказался. Воду попросил.

— Воду, — усмехнулся Рокотов. — Пытается сохранить ясность ума. Зря.

— Он нервничает, Шеф. Но пытается это скрыть. Осматривает помещение. Нашёл камеру в глазу ворона. Похвалил маскировку.

Игорь повернулся. В руке он держал тарелку с блюдом, которое должно было либо исцелить следователя, либо свести его с ума.

— Ворон — хорошая деталь, — произнёс он задумчиво. — Глаза у него настоящие. Стеклодув из Плёса делал. Стромилов умён, но ум — это как соусник для хрена. Помогает только в первые три секунды. Потом жжёт слизистую правды.

Зоя подошла ближе. Её форменное платье, стилизованное под одеяние сестры милосердия времён Первой мировой, едва слышно шуршало накрахмаленной тканью. Она остановилась в двух шагах от шефа, глядя на тарелку. Её зрачки чуть расширились, ноздри дрогнули.

— Сегодня сильно пахнет, — заметила она тихо. — Сильнее, чем вчера. Свежей могилой пахнет.

— Это розмарин, — соврал Игорь.

— Это не розмарин, — возразила Зоя, но спорить не стала. — Шеф, вы уверены в этом человеке? Он опасен. У него есть значок и привычка задавать вопросы, на которые нет удобных ответов.

Рокотов поднял тарелку на уровень груди. Пар от горячего блюда вился тонкой струйкой, касаясь его подбородка.

— Зоя, дорогая моя, — его голос стал мягким, почти ласковым. — Всю свою жизнь я задавал вопросы продуктам. Готов ли ты? Что ты скрываешь под шкуркой? Почему у тебя жилы синие, а не красные? И знаешь что? Продукты никогда не врали. В отличие от людей. Стромилов — это ходячий нарыв. И либо мы его вскроем сегодня, либо завтра он вскроет нас.

Зоя медленно кивнула. В полумраке кухни, освещённой лишь тусклыми лампами, затянутыми паутиной (специально разведённой), её тень на стене казалась сгорбленной фигурой с клюкой.

— Я провожу вас к столу, — сказала она. — Он ждёт.

Игорь Рокотов перехватил тарелку поудобнее. Тяжёлая, как каменная плита. Он вышел из кухни в узкий коридор, стены которого были обиты потемневшими от времени досками. Под ногами скрипел пол. Где-то в стенах, в специально проложенных керамических трубах, что-то шелестело и постукивало — то ли мыши, то ли механизмы старого органа, который Зоя нашла в костёле и приспособила для создания фонового шума.

«Утроба» была не просто рестораном. Это был живой организм. Игорь выстроил его по образу и подобию желудка исполинского зверя. Гости сидели в альковах, напоминающих складки кишечника. Свет давали свечи из чёрного воска, пламя которых горело зелёным — в фитили был вплетён медный купорос. А в центре зала возвышалась инсталляция: колоссальный дубовый стол-алтарь, на котором в формалине плавал осьминог размером с собаку. Осьминог, по заверению Зои, был пойман в Марианской впадине и обладал тремя сердцами, которые всё ещё сокращались раз в сутки, хотя тварь была мертва уже сто лет.

Гостей сегодня было немного. Три столика. Молодая пара — мужчина и женщина, сидящие спинами друг к другу, но при этом держащиеся за руки (у них была проблема с близостью, им подали заливное из бычьих хвостов). Одинокий старик с тростью, увенчанной серебряным черепом — он приходил каждую пятницу и плакал над десертами, вспоминая погибшую дочь. И вот он, новый гость.

Викентий Павлович Стромилов.

Рокотов приблизился к столу. Следователь сидел, выпрямив спину, словно кол проглотил. На вид ему было около пятидесяти. Седина на висках, глубокие залысины, серый костюм, галстук цвета запёкшейся крови. Лицо — топографическая карта выживания в джунглях следственных изоляторов и кабинетов с лампой в глаза. Глаза у него были светлые, водянистые, как у варёного судака. Но цепкие. Очень цепкие.

Рядом с ним на столе стоял стакан воды. Вода в нём чуть заметно колебалась, хотя ресторан находился в подвале и никакой вибрации от метро или трамваев здесь быть не могло. Колебалась она от того, что Стромилов постукивал пальцами по столешнице. Ему было не по себе. Человек, привыкший допрашивать маньяков и глядеть на расчленёнку с аппетитом, здесь чувствовал себя неуютно, как ребёнок на экзамене.

— Добрый вечер, — произнёс Игорь, ставя тарелку перед гостем. Фарфор коснулся дубовой столешницы с глухим, похоронным стуком. — Добро пожаловать в «Утробу». Меня зовут Шеф. И сегодня я буду вашим проводником.

Стромилов поднял глаза. Он не смотрел на тарелку. Он смотрел на Рокотова. Взгляд профессиональный, сканирующий. Он оценивал рост, комплекцию, наличие шрамов, нервный тик. Игорь знал эту манеру. Он и сам так смотрел на мясо, когда оно только появлялось на пороге.

— Игорь Дмитриевич Рокотов, — произнёс Стромилов. Голос у него был сухой, с металлическим отзвуком, как у человека, привыкшего диктовать протоколы осмотра. — Тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения. Уроженец города Аркаим, но прописка московская. В юности привлекался за бродяжничество. Судимостей нет. Я правильно излагаю биографию?

Игорь улыбнулся. Улыбка получилась широкой, но глаза остались холодными, как донышки проруби.

— Вы забыли упомянуть мою бабушку, которая была знахаркой, и моего деда, который был смотрителем маяка на Онеге и сошёл с ума, слушая крики утопленников в шторм. Это тоже важная часть биографии. Вкусовая, знаете ли, память поколений. Присаживайтесь? Ах да, вы уже сидите.

Стромилов не ответил на улыбку. Он перевёл взгляд на тарелку. И тут его левая бровь едва заметно дрогнула. Игорь заметил это движение. Оно означало, что следователь увидел в блюде не просто еду. Он увидел порядок. Структуру. Логику. Спираль из пюре была выложена против часовой стрелки. Лепесток щавеля лежал ровно по центру куска мяса, напоминая пулевое отверстие.

— Что это? — спросил Стромилов.

— Это вы, — ответил Шеф. — Концентрат вашей жизни. Ваши поступки, ваши страхи, ваши надежды, замаринованные в красном вине и томлённые двенадцать часов на камне, который помнит ещё набеги печенегов. Я называю это блюдо «Исповедь перед казнью».

В зале повисла тишина. Даже старик с тростью перестал всхлипывать над своим крем-брюле и уставился в их сторону. Зелёное пламя свечей заколебалось, вытягиваясь вверх тонкими иглами, словно прислушиваясь к разговору.

Следователь взял вилку и нож. Движения его были точными, экономными. Он не спешил. Он подцепил вилкой край мяса, отрезал крошечный кусочек — не больше фаланги мизинца. Поднёс к носу. Понюхал.

— Любопытно, — произнёс он. — Пахнет гарью. Не лесным пожаром, а так… палёной проводкой. И сырой землёй. Я чувствую запах подвала.

— У каждого свой подвал, Викентий Павлович, — тихо сказал Рокотов, отступая на шаг в тень, чтобы не мешать. — У кого-то там варенье и соленья, а у кого-то — замурованные скелеты.

Стромилов положил кусочек мяса в рот.

Первые секунд десять ничего не происходило. Он жевал. Скулы его двигались размеренно, как жернова мельницы. Глаза были открыты. Он смотрел на Рокотова, а Рокотов смотрел на него.

А потом зрачки следователя расширились, поглотив светлую радужку. Он перестал жевать. Вилка выпала из его пальцев, звякнув о край тарелки. Звук этот в тишине зала прозвучал как выстрел.

Рокотов знал этот момент. Момент, когда блюдо берёт власть над сознанием едока. Когда молекулы особого мяса, пропитанного чужим страданием, всасываются в кровь и достигают гипоталамуса, отмыкая те двери в памяти, которые мозг старательно заколачивал десятилетиями. Это была его магия. Его кухня. Его «Утроба».

Стромилов больше не был в ресторане. Он был в другом месте. Игорь понял это по тому, как изменилось лицо следователя. С него сошла маска профессиональной невозмутимости. Мышцы обмякли, нижняя челюсть слегка отвисла. Он смотрел на пламя свечи, но видел нечто иное.

Вокруг стола Стромилова начал сгущаться воздух. Он стал плотным, тягучим. Зоя, стоявшая у колонны, попятилась. Даже старик-завсегдатай отодвинулся вместе со стулом. Рокотов же, наоборот, чуть подался вперёд. Он должен был видеть. Он должен был знать, что за боль он сегодня приготовил.

Стромилов заговорил. Голос его изменился. Он стал выше, ломким, мальчишеским. Это был голос подростка, у которого вот-вот сорвётся бас.

— Пап, не надо. Пап, я больше не буду, честное слово…

Рокотов замер. Он ожидал увидеть ужасы войны — Стромилов служил в горячих точках. Или ужасы следствия — пытки подследственных, подброшенные наркотики. Но это… это пахло детством. Самым страшным детством, какое только может быть — с ремнём и молчаливой матерью в углу.

Следователь вскинул руки, закрывая голову. Движения были резкими, дёргаными. Он сжался в комок на стуле, стараясь стать как можно меньше. На его виске вздулась жила. Из глаз брызнули слёзы — не скупые мужские, а потоки детской истерики.

— Я не брал деньги! Это не я! — крикнул он, глядя в пустоту. — Это Витька, соседский… Мам! Мам, скажи ему!

Игорь почувствовал, как внутри у него самого всё сжалось в тугой комок. Он не сочувствовал. Он анализировал. Мясо раскрыло первый слой. Травма несправедливого наказания. Обычная история для детей девяностых. Но в этой истории было что-то ещё. Что-то тёмное, из-за чего воздух в зале стал ледяным, а язычки зелёного пламени свечей начали коптить чёрным жирным дымом.

Стромилов резко выпрямился. Слёзы на его щеках высохли мгновенно, будто их стёрли невидимой тряпкой. Выражение лица сменилось с детского ужаса на звериную, сосредоточенную ярость. Глаза его, только что полные слёз, налились кровью.

— Ты ответишь, — прошипел он, глядя сквозь Рокотова, сквозь стену, сквозь время. — Ты мне за всё ответишь, гнида.

Он схватил со стола нож для мяса — тот самый, с зазубренным лезвием, который подали к блюду. Рукоять легла в его ладонь, как влитая. Пальцы сжались с такой силой, что побелели костяшки.

Зоя ахнула. Молодая пара за соседним столиком вскочила. Мужчина попытался увести свою спутницу к выходу, но та, заворожённая, словно кролик удавом, не могла отвести взгляда от человека с ножом.

— Викентий Павлович! — окликнул его Рокотов. Голос его прозвучал резко, как удар хлыста. Он не имел права позволить клиенту навредить себе или другим. Ресторан ещё не был готов к скандалу с трупом. Трупы должны были быть только в тарелке.

Но Стромилов не слышал его. Он встал из-за стола. Движения его были механическими, как у плохо смазанного манекена. Нож в его руке мелко дрожал, отражая зелёное пламя. С губ следователя сорвалось одно-единственное слово. Оно прозвучало тихо, но в мёртвой тишине зала его услышали все.

— Саргин.

Рокотов вздрогнул. Он знал эту фамилию. Знал из газет, из криминальной хроники десятилетней давности. Олег Саргин — маньяк, на счету которого числилось семь замученных девушек. Саргина взяли в ходе спецоперации, он оказал сопротивление и был застрелен при попытке к бегству. Дело вёл Стромилов.

Но сейчас следователь произнёс эту фамилию не как прокурор. Он произнёс её с ужасом и ненавистью. С той интонацией, с какой жертва произносит имя своего мучителя.

Стромилов сделал шаг вперёд. Он шёл на невидимого врага. Он замахивался ножом, целясь в пустоту. Рокотов видел, как напрягаются мышцы его предплечья для смертельного удара.

«Он сейчас убьёт воздух, — мелькнуло в голове у Шефа. — А вместе с воздухом убьёт себя. Инсульт, разрыв сердца. Мясо сегодня слишком сильное. Я переборщил с костным мозгом».

Он рванулся вперёд, чтобы перехватить руку клиента, но опоздал.

Стромилов нанёс удар ножом в пустое пространство перед собой. Лезвие рассекло воздух с мерзким свистом. И в тот же миг в зале погасли все свечи. Все разом, будто кто-то задул их гигантскими невидимыми лёгкими. Наступила абсолютная, гробовая тьма.

Женщина за соседним столиком взвизгнула. Старик громко забормотал молитву — кажется, «Отче наш», но слова путались, переходя в старческое бормотание.

В темноте раздался звук падения тела. Глухой, тяжёлый стук, с каким падает мешок с костями.

Рокотов стоял, боясь пошевелиться. Тьма вокруг была не просто отсутствием света. Это была вязкая, плотная субстанция, заполнившая «Утробу» до самого потолка. Игорь чувствовал её прикосновения к лицу — липкие, холодные, как руки утопленника. Он слышал собственное дыхание и бешеный стук сердца.

А потом из темноты раздался шёпот. Он шёл со стороны стола, где только что сидел Стромилов. Шёпот был множественным, словно говорили сразу несколько ртов, забитых землёй.

— Ты знал. Ты всегда знал, чьё мясо ты готовишь. Ты просто боялся себе в этом признаться, повар.

Игорь сжал кулаки. Ногти впились в ладони до боли. Шёпот звучал у него в голове, минуя уши. Он проникал прямо в мозг, как запах гниющей плоти проникает сквозь закрытые окна.

— Нет, — прошептал Рокотов пересохшими губами. — Я не знаю. Я не хочу знать.

— Врёшь, — прошелестело в ответ. — Ты видел глаза в мясе. Ты слышал стоны, когда тушил его. Ты знал, что на твоём столе лежит часть человека. И не просто человека. Ты готовил печень Саргина. Его сердце. Его боль. Ты питаешься болью убийц, потому что сам — один из них.

Вспыхнул свет. Резко, без предупреждения. Лампы под потолком загорелись ровным, электрическим, безжизненным светом, разогнав потустороннюю мглу в клочья. Зелёные свечи так и остались мёртвыми оплывшими столбиками.

Рокотов зажмурился от рези в глазах, а когда открыл их, увидел Стромилова. Тот лежал на полу, раскинув руки. Нож валялся рядом. Из уголка рта следователя стекала тонкая струйка слюны, смешанной с красным винным соусом. Глаза его были открыты и смотрели в потолок с выражением щенячьего недоумения. Он был жив, но находился в глубоком обмороке. Грудная клетка вздымалась редко, с хрипами.

Зоя бросилась к нему, опустилась на колени, приложила два пальца к сонной артерии.

— Жив, — выдохнула она. — Пульс нитевидный, но есть. Шеф, нужно вызывать скорую.

— Нет, — голос Рокотова прозвучал неожиданно твёрдо. — Никакой скорой. Отнесите его в мой кабинет. И выпроводите остальных.

Зоя посмотрела на него с ужасом и восхищением. Так смотрят на капитана тонущего корабля, который приказывает играть оркестру.

— Вы уверены?

— Я сказал, в кабинет. Там есть нашатырь и кислородная подушка. Гости… — Игорь обвёл взглядом зал. Молодая пара уже стояла у выхода, женщина рыдала, мужчина трясущимися руками пытался открыть тяжёлую дубовую дверь. Старик, напротив, приблизился, стуча тростью по полу. Глаза его горели нездоровым любопытством.

— Уважаемые гости, — Игорь попытался изобразить на лице профессиональную улыбку, но вышла лишь гримаса. — Прошу прощения за небольшое представление. Это часть нового меню. Иммерсивный театр. Спектакль окончен, прошу вас покинуть зал. Счёт за ужин будет аннулирован.