Архив последних слов

Надо было лечь. Утро вечера мудренее. Он вернулся в комнату, снял пальто, ботинки и лег поверх покрывала, не раздеваясь, в свитере и брюках. Закрыл глаза. Сон не шел. Перед внутренним взором стоял тот самый готический шкаф из Слепого фонда, и сотни невидимых глаз смотрели на него с полок.

Где-то около четырех часов утра, когда за окном забрезжил сизый, промозглый рассвет, он провалился в тяжелое, липкое забытье. Ему приснилась комната. Не его, чужая. С высокими потолками, лепниной и огромным, во всю стену, окном, за которым клубился серый туман. Посередине комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью. На столе — чернильница, перо и стопка промокательной бумаги. За столом сидела женщина в платье с глухим воротом, лицо ее было размыто, словно стерто ластиком. Она писала, низко склонившись над листом, и перо ее скрипело так громко, что заглушало все остальные звуки. Игорь Дмитриевич попытался подойти ближе, прочитать, что она пишет, но пол под его ногами стал зыбким, словно болото. Он проваливался, а женщина все писала и писала, и скрип пера превратился в крик. В один долгий, непрекращающийся крик, полный невыразимого ужаса.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было уже совсем светло. Часы показывали десять утра. Рабочий день давно начался. Он никогда, за все двадцать лет, не опаздывал на работу. Сегодня он не хотел идти. Каждая клеточка его тела противилась возвращению в Хранилище Номер Семь. Но что-то более сильное, чем страх, тянуло его туда. Любопытство? Чувство долга? Или та самая воля, о которой писал самоубийца-эстет в своем эссе «О природе тишины»? Воля тех, кто оставил свои последние слова на пыльных полках и теперь требовал, чтобы их услышали.

Он оделся механически, как автомат. Умылся ледяной водой, но она не принесла бодрости, лишь обострила ощущение нереальности происходящего. Позавтракать не смог — кусок в горло не лез. Вышел на лестничную клетку, запер дверь, спустился в лифте, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркальной панели. Ему казалось, что отражение живет своей жизнью и смотрит на него с укоризной или, хуже того, с насмешкой.

Улица встретила его колючим снегом с дождем. Прохожие, закутанные в шарфы и капюшоны, спешили по своим делам, такие живые, теплые, обыденные. Ему хотелось остановить кого-нибудь, схватить за рукав и спросить: «Вы когда-нибудь слышали, как плачут мертвые?». Но он знал, что ответом будет либо испуганный взгляд, либо вызов бригады из психиатрической лечебницы. Поэтому он просто шел к автобусной остановке, сунув руки в карманы потертого пальто и втянув голову в плечи.

В автобусе было душно, пахло мокрой шерстью и бензином. Он сел у окна и смотрел, как по стеклу бегут струйки воды, размывая очертания серых домов. Вода стекала по стеклу так же, как чернила расплывались на промокашке в его сне. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Хранилище Номер Семь встретило его привычным холодом и запахом старой бумаги. Но теперь к этому запаху примешивался еще один — едва уловимый, но настойчивый. Ладан. Он уже не сомневался в его реальности. Вера Павловна сидела в своем закутке, заваленном каталожными карточками, и пила чай из граненого стакана с подстаканником. При виде Морозова она поджала губы.

— Явились, не запылились, Игорь Дмитриевич. Опаздываем? Второй час дня почти. Случилось чего?

Он хотел сказать: «Случилось, Вера Павловна, такое, что вам и не снилось. Мертвецы в нашем архиве обрели голос». Но вместо этого пробормотал:

— Простите великодушно. Приболел немного. Давление, наверное.

— Давление у него, — проворчала заведующая, но взгляд ее смягчился. — Вы бы берегли себя, Игорь Дмитриевич. Не мальчик уже. За семью фолиантами не угонишься. Ладно, идите работайте. В Слепом фонде сегодня навели шороху? Дверь-то почему незапертая была? Я утром обход делала, смотрю — замок открыт.

У него внутри все похолодело. Он же запирал дверь! Он точно помнил, как вставил ключ, как провернул до щелчка, как с той стороны раздался благодарный стук. Ключи он тогда выронил, но поднял их, перед тем как уйти домой. Он поднял их, положил в карман. Как же замок оказался открытым?

— Я… наверное, забыл запереть, — выдавил он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Устал вчера очень. Простите, Вера Павловна.

— Смотрите у меня, забыл он, — Вера Павловна погрозила ему пальцем. — Там хоть и хлам один, но порядок должен быть. Идите, запирайтесь там, и чтобы к концу дня был акт на списание хоть какого-нибудь мусора. Или опись начните. Нечего воздух гонять.

Он молча кивнул и направился к коридору, ведущему во флигель. Каждый шаг давался с трудом. Ноги словно прирастали к полу. Но он шел, движимый неведомой силой. Подойдя к двери Слепого фонда, он остановился. Замок действительно был в положении «открыто». Ручка в виде змеи, кусающей свой хвост, тускло блестела в полумраке. Он приложил к ней ладонь. Металл был холодным. Но не ледяным. Он был… теплым? Или ему показалось?

Он достал ключ из кармана. Рука дрожала. Он вставил ключ в скважину. Звук был тихий, металлический. Никакого влажного хруста, как вчера. Он повернул ключ, запирая замок. Затем снова отпер. Процедура запирания-отпирания успокаивала, возвращала контроль над ситуацией. Он библиотекарь. У него есть ключи. Он здесь главный.

Сделав глубокий вдох, он толкнул дверь.

Внутри было тихо. Пыльная лампочка под потолком горела ровным, тусклым светом. Все было точно так же, как вчера: горы книг, пыль, паутина, готический шкаф в углу. Но что-то неуловимо изменилось. Игорь Дмитриевич не сразу понял, что именно. А поняв, похолодел.

Пыль на полу. Вчера, когда он в панике бежал, он оставил на толстом слое пыли четкие следы своих ботинок. Они вели от шкафа к двери. Сегодня этих следов не было. Пыль лежала ровным, нетронутым ковром, словно здесь никто не ходил много лет. Словно сама комната стерла все следы его присутствия, зализала раны, нанесенные его вторжением.

Он стоял на пороге, не решаясь войти. Сердце гулко стучало в груди. За спиной, в коридоре, было спасение — свет, привычный шум архивного оборудования, голос Веры Павловны, бормочущей что-то под нос. Впереди — море пыли и тишины, населенной теми, кто уже переступил черту.

И он шагнул вперед.

Не потому что был храбр. А потому что знал: если он сейчас повернет назад, они придут за ним. Рано или поздно. В его квартиру, в его сны, в его мысли. Лучше встретиться с ними на их территории, по их правилам.

Он прошел к готическому шкафу, стараясь ступать как можно тише, хотя пыль предательски скрипела под подошвами. Шкаф стоял все так же, раскрыв свои пустые дверцы, словно беззубый рот. Полки были уставлены рукописями. Вчера он брал несколько из них. Верхнюю тетрадь в серой обложке, блокнот с якорем, папку с эссе «О природе тишины» и маленькую черную тетрадку, чтение которой и вызвало появление тех… фигур. Все они лежали на своих местах. Кроме черной тетрадки. Ее не было.

Он оглядел полку, потом пол под шкафом. Тетрадь исчезла. Словно испарилась. Или ее забрали. Но кто? Вера Павловна? Она говорила, что делала обход утром. Но зачем ей забирать какую-то тетрадь из Слепого фонда? Или… ее забрал тот, кому она принадлежала?

Игорь Дмитриевич сглотнул. Ладанный запах усилился. Он исходил откуда-то из глубины шкафа, из темного пространства за полками. Игорь Дмитриевич не хотел туда лезть, но любопытство, это проклятое библиотекарское любопытство, пересилило страх. Он протянул руку и нащупал в глубине шкафа что-то твердое, прямоугольное. Вытащил.

Это была та самая тетрадь в сером картоне. Тетрадь Лиды. Той самой, что боялась шагов за дверью. Он открыл ее. Все те же неровные, пляшущие буквы, выцветшие синие чернила. Та же записка на промокашке: «Я больше не могу слышать его шаги за дверью. Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.»

Но что-то было не так. Вчера, когда он читал эту записку, он обратил внимание только на слова. Сегодня же он заметил кое-что еще. На промокашке, под словами, проступали другие буквы. Словно Лида писала что-то еще, но потом промокнула чернила, и текст отпечатался на промокательной бумаге в зеркальном отражении. Он поднес записку ближе к свету, напряг зрение.

«…я слышу его шаги прямо сейчас. Он стоит за дверью. Я знаю, кто это. Это не человек. Это тот, кого я убила. Прости меня, Господи. Я не хотела. Он упал сам. Но я виновата. Я должна была помочь. А я убежала. Теперь он пришел за мной. И я не могу больше ждать. Я ухожу сама. Может быть, там, за чертой, он меня простит. Но если нет… Если нет, пусть тот, кто найдет это, закончит мое дело. Пусть найдет его могилу и попросит прощения за меня. Могила на старом кладбище за оврагом, под старой липой. Там нет креста. Только камень. Скажите ему, что Лида раскаивается. Скажите…»

Дальше буквы расплывались в неразборчивое пятно. То ли от слез, то ли от воды. Игорь Дмитриевич перечитал текст трижды. Могила на старом кладбище за оврагом. Найти могилу, попросить прощения. Это и есть то самое незаконченное дело?

В тишине Слепого фонда раздался тихий вздох. Игорь Дмитриевич вздрогнул и обернулся. Никого. Но воздух сгустился, стал плотным, как кисель. Ладанный запах усилился, к нему примешался еще один — сладковатый, приторный запах увядших цветов. И в этом мареве, слева от шкафа, начало проступать очертание. То самое, женское. С растрепанными волосами и склоненной головой.

Он не побежал. Ноги словно приросли к полу. Он смотрел, как из клубов пыли и теней формируется фигура. Она была полупрозрачной, сотканной из серого света и мрака. Лица по-прежнему не было видно, только смутные черты, словно глядишь на отражение в мутной, подернутой рябью воде. Но глаза… Глаза были. Две темные, бездонные впадины, в которых клубилась та же тоска, что и в голосах.

— Ты прочел, — прошелестел голос. Тихий, женский, с легкой хрипотцой, словно от долгого молчания или плача. — Ты увидел то, что я прятала даже от себя.

Игорь Дмитриевич облизал пересохшие губы. Язык прилипал к нёбу. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

— Не бойся, — продолжила фигура. Она не двигалась, но ему казалось, что она приближается. — Я не причиню тебе вреда. Я не могу. Я — лишь эхо. Тень тени. Но ты можешь помочь мне. Ты можешь сделать то, что я не успела.

— Что… что я должен сделать? — выдавил он наконец. Собственный голос показался ему чужим, тонким и жалким.

— Старое кладбище за оврагом. Ты знаешь, где это? — прошелестела Лида.

Игорь Дмитриевич лихорадочно соображал. Овраг. В их районе был только один овраг — глубокий, заросший бурьяном и кустарником, тянущийся вдоль старой железнодорожной ветки. Там, на его краю, действительно было кладбище. Не действующее, закрытое еще в пятидесятые годы. Местные мальчишки рассказывали про него страшилки, но он никогда там не был.

— Кажется, знаю, — пробормотал он. — За железной дорогой. Старое, заброшенное.

— Да. Там, под старой липой. Липа стоит на самом краю, у обрыва. Ее видно издалека. Под ней — плоский серый камень. Без надписи. Это он. Его звали Алексей. Алеша. Мы дружили с детства. А потом… случилась глупость. Ссора. Я толкнула его, он оступился, ударился виском об угол печки. Умер сразу. Мне было семнадцать. Я испугалась. Сказала всем, что он упал сам, что я его не трогала. Мне поверили. Время было тяжелое, военное, смертью никого не удивишь. Похоронили наскоро, за оврагом, потому что на общем кладбище самоубийц не хоронили. А потом он начал приходить. Сначала во сне. Потом я слышала его шаги за дверью. Каждую ночь. Год за годом. Я вышла замуж, родила дочь, но шаги не прекращались. Муж говорил, что у меня нервы, возил по врачам. Но я знала — это Алеша. Он не может простить. И я не могу. В сорок седьмом я больше не выдержала.

Она замолчала. Тени вокруг нее сгустились, словно воспоминания причиняли ей боль даже после смерти.

— Я думала, что там, за гранью, все закончится. Но нет. Здесь нет забвения. Здесь только память. Вечная, непреходящая память о том, что не сделано, не сказано, не исправлено. Я привязана к этой тетради, к этим словам. Я не могу уйти. Я должна знать, что он простил меня. Или хотя бы что кто-то попросил у него прощения от моего имени.

— Но почему я? — вырвалось у Игоря Дмитриевича. — Почему не кто-то другой? Кто угодно!

— Потому что ты — первый, кто прочел мои слова за семьдесят лет. Ты дал мне голос. Ты — библиотекарь. Ты хранитель. Ты призван завершать дела. Так устроено это место. Этот архив. Ты не знал?

— Я ничего не знаю! — почти выкрикнул он. — Я обычный человек! Я сортирую бумажки! Я не некромант, не медиум, не священник! Я боюсь!

Тишина повисла в воздухе. Фигура Лиды чуть качнулась, словно от порыва ветра, которого не было.

— Я тоже боялась, — прошептала она. — Всю жизнь боялась. И даже после смерти боюсь. Но страх — это не причина останавливаться. Это причина идти вперед. Пожалуйста. Сходи на кладбище. Найди камень. Скажи ему: «Лида просит прощения. Она раскаивается. Она любила тебя как брата и не хотела зла». Больше ничего не надо. Просто скажи. И, может быть, я смогу уйти. Раствориться. Перестать быть.

В ее голосе было столько мольбы, что у Игоря Дмитриевича сжалось сердце. Он вспомнил вчерашний хор голосов: «Закончи наши дела». Это не было приказом. Это была мольба утопающих, протягивающих руки к проплывающей мимо лодке.

— Хорошо, — сказал он, сам удивляясь своему ответу. — Я схожу. Сегодня. После работы. Я попробую.

Фигура Лиды вздрогнула, пошла рябью. Ему показалось, что в глубине темных глазниц блеснул свет — не зловещий, а благодарный.

— Спасибо, — выдохнула она. И начала таять, растворяться в пыльном воздухе, как утренний туман. — Спасибо тебе, хранитель…

И она исчезла. Только ладанный запах еще несколько мгновений витал в воздухе, да пылинки плясали в луче света активнее обычного.

Игорь Дмитриевич стоял, прислонившись к шкафу, и чувствовал, как дрожат колени. Он только что пообещал призраку пойти на заброшенное кладбище и поговорить с могильным камнем. Звучало как сценарий дешевого фильма ужасов. Но он знал, что это реально. Так же реально, как пот на его лбу и холод в кончиках пальцев.

Он достал из кармана носовой платок, вытер лицо. Надо было работать. Составить акт, описать хоть что-то для Веры Павловны. Иначе она заподозрит неладное. Он взял первую попавшуюся папку, раскрыл ее. Внутри лежали пожелтевшие листы с какими-то бухгалтерскими отчетами за тысяча девятьсот двенадцатый год. То, что нужно для отписки. Он аккуратно переписал название в блокнот, пометил: «Ветхое состояние, не представляет исторической ценности, подлежит списанию». Потом еще одну. И еще.

Время тянулось медленно. Он работал механически, но мысли его были далеко — там, на краю оврага, под старой липой. Он пытался вспомнить, как выглядит это кладбище. Проходил ли он мимо него когда-нибудь? Кажется, да. Лет десять назад, когда гулял в тех краях. Заросшее, мрачное место. Покосившиеся кресты, провалившиеся могилы. И огромная, раскидистая липа на самом обрыве. Да, он помнил ее. Она была похожа на гигантский скелет с распростертыми руками-ветвями.

К концу рабочего дня, когда за окнами совсем стемнело, он собрался. Сложил бумаги, запер Слепой фонд (на этот раз тщательно проверив замок), попрощался с Верой Павловной и вышел на улицу. Снег с дождем прекратился, но ветер усилился, пронизывая до костей. Он поднял воротник пальто и зашагал в сторону железной дороги.

Путь был неблизким. Сначала на автобусе до конечной, потом пешком через пустырь, мимо гаражей и заброшенных складов. Чем дальше он уходил от жилых кварталов, тем темнее и безлюднее становилось вокруг. Фонари здесь попадались редко, и те, что работали, горели тусклым, мертвенным светом. Ветер завывал в проводах, создавая иллюзию чьих-то далеких голосов.

Он шел, спотыкаясь о мерзлые комья земли и куски арматуры. Страх не отпускал, но к нему примешивалось странное, щекочущее чувство. Чувство значимости происходящего. Впервые за долгие годы его жизнь обрела какой-то смысл, пусть и настолько мрачный. Он был не просто пыльным библиотекарем, незаметным винтиком в системе архивного хранения. Он был посредником между миром живых и мертвых. Хранителем последних слов.

Вот и овраг. Черная, зияющая трещина в теле земли, поросшая голыми кустами и сухим бурьяном. На дне его журчал ручей — невидимый, но слышимый. Запах стоял тяжелый: сырая земля, прелые листья, что-то сладковато-гнилостное. Игорь Дмитриевич поежился и посмотрел на противоположный край оврага. Там, на фоне темно-синего неба, четко вырисовывался силуэт огромной липы. Даже без листвы она казалась живой — узловатые ветви тянулись к небу, словно руки, молящие о пощаде.

Он нашел тропинку, ведущую вниз, в овраг, и начал осторожно спускаться. Земля под ногами осыпалась, он хватался за ветки кустов, царапая руки. Ручей оказался нешироким, но вода в нем была черной, маслянистой и, казалось, стояла на месте, несмотря на слышное журчание. Он перепрыгнул через него, едва не поскользнувшись на мокрых камнях.

Подъем на другую сторону был круче. Он карабкался, цепляясь за траву и корни деревьев, обдирая колени. Наконец, он выбрался наверх и оказался у подножия кладбища.

Оно было именно таким, каким он его запомнил: запущенным, диким, страшным. Старые, поросшие мхом надгробия, покосившиеся кованые кресты, провалы могил, засыпанные листвой и снегом. Деревья здесь росли густо, их голые ветви сплетались над головой, образуя мрачный свод. Тишина стояла звенящая, нарушаемая только шорохом ветра в сухой траве.

Липа возвышалась в центре кладбища, на самом краю обрыва. Ее ствол был настолько толстым, что его не смогли бы обхватить и три человека. Кора — черная, потрескавшаяся, местами покрытая мхом. Игорь Дмитриевич медленно, с замирающим сердцем, приближался к ней. Под ногами хрустели ветки и, как ему казалось, осколки старых костей.

У подножия липы, почти скрытый высокой сухой травой, лежал плоский серый камень. Ни креста, ни таблички, ни надписи. Просто камень, вросший в землю. Он подошел ближе, наклонился. Камень был холодным, шершавым. На его поверхности темнели пятна лишайника. Он положил на него ладонь. Камень показался ему ледяным, обжигающе ледяным, словно аккумулировал в себе весь холод последних семидесяти лет.

Он выпрямился, огляделся. Вокруг ни души. Только ветер и тени. Он сглотнул, собираясь с духом. Что он должен сказать? «Лида просит прощения. Она раскаивается». Простые слова. Но как их произнести в этом царстве мертвых?

— Алексей, — начал он, и собственный голос прозвучал глухо, неестественно. — Алеша. Я пришел от Лидии. Той самой. Она просит у тебя прощения. Она говорит, что не хотела тебе зла. Что любила тебя как брата. И что она раскаивается. Прости ее, если можешь.

Тишина. Ветер стих, словно прислушиваясь. Игорь Дмитриевич стоял, ожидая чего-то. Знака. Движения. Голоса. Но ничего не происходило. Только облака медленно ползли по небу, закрывая луну.

Он уже собирался повернуться и уйти, решив, что выполнил просьбу и теперь свободен, как вдруг почувствовал, что земля под ногами дрогнула. Совсем чуть-чуть, едва уловимо. Он замер. Камень? Он посмотрел на камень. Тот лежал неподвижно. Но от него начало исходить слабое, едва заметное свечение. Бледно-голубое, словно болотный огонек.

Страх снова сковал его. Он хотел бежать, но не мог пошевелиться. Свечение усилилось, и из камня, словно пар над теплой водой, начал подниматься тонкий, призрачный силуэт. Мужской. Молодой. С размытыми чертами лица. Он стоял, глядя на Игоря Дмитриевича, и в его не-глазах не было ни гнева, ни печали. Только бесконечное, вселенское спокойствие.

— Я слышал, — прозвучал тихий, словно шелест листвы, голос. — Я слышал ее слова через тебя. Я давно простил ее. Я знал, что она не хотела. Это была случайность. Глупая, нелепая случайность. Я не держал зла. Но она сама себя не простила. И это держало нас обоих здесь.

— Так что же мне делать? — спросил Игорь Дмитриевич, чувствуя, как дрожит голос.

— Ты уже сделал. Ты передал ее просьбу. Теперь она услышит мой ответ через тебя. Скажи ей, что я свободен. И она свободна. Скажи, что я жду ее там, где нет страха и вины. И пусть она отпустит.

С этими словами силуэт начал бледнеть, растворяться в ночном воздухе. Свечение камня погасло. И вдруг со стороны оврага, из-за липы, налетел порыв теплого, почти весеннего ветра, наполненного запахом цветущей липы. Он пронесся по кладбищу, разогнал тяжелые тучи, и на мгновение выглянула луна, залив все вокруг серебристым светом.

Игорь Дмитриевич понял, что может двигаться. Он развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом, почти бегом, направился прочь с кладбища. Обратный путь через овраг и пустырь показался ему короче и легче. Страх отступил, уступив место странной, пьянящей легкости. Он сделал это. Он помог. Он был связующим звеном.

Когда он, запыхавшийся и мокрый от пота, добрался до своей квартиры, часы показывали почти полночь. Он запер дверь, сбросил пальто и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон сморил его мгновенно, глубокий и спокойный, без сновидений.

Проснулся он поздно, с ощущением, что выспался впервые за много лет. Солнце светило в окно, и даже пыль в его луче казалась не зловещей, а просто пылью. Он встал, умылся, выпил чаю. Пора было на работу. В Слепой фонд.

Он шел по знакомому коридору, и ему казалось, что даже воздух здесь стал чище. Открыл дверь. Замок поддался легко, без скрипа. Внутри было тихо и спокойно. Готический шкаф стоял на своем месте.

Он подошел к нему, взял тетрадь Лиды. Открыл. Записка на промокашке лежала на месте. Но текст на ней изменился. Вместо слов «Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.» там было написано:

«Спасибо. Я услышала его. Мы свободны. Лида. (без даты)»

И ниже, мелким, почти неразличимым почерком: «В шкафу еще восемь глав. Они ждут своего часа. Будь осторожен, хранитель. Не все дела так просты. Некоторые не хотят, чтобы их заканчивали».

Игорь Дмитриевич медленно закрыл тетрадь и положил ее на полку. Восемь глав. Восемь незаконченных дел. Восемь призраков, жаждущих покоя. Он посмотрел на остальные рукописи. Блокнот с якорем, папка с эссе «О природе тишины», какие-то еще тетради и папки, названий которых он не знал.

Он понял, что это только начало. И он, хочет того или нет, теперь — часть этого архива. Часть этой мрачной, непостижимой библиотеки последних слов.

Вздохнув, он взял с полки блокнот с вытисненным якорем. Тот самый, инженера Волкова, слышавшего голоса из радиоприемника. И открыл первую страницу.

Глава 3. Частота четыреста шестьдесят два метра

Блокнот с вытисненным на обложке якорем лежал на столе в каморке Игоря Дмитриевича. Он принес его из Слепого фонда сегодня утром, спрятав под кипой никому не нужных формуляров, чтобы не привлекать внимания Веры Павловны. За окном снова моросил дождь, превращая городской пейзаж в размытое серое полотно. Капли барабанили по жестяному отливу подоконника, создавая монотонный, усыпляющий ритм, который в обычный день навевал бы скуку, но сегодня казался зловещим аккомпанементом к предстоящему чтению.

Игорь Дмитриевич сидел, подперев голову руками, и смотрел на блокнот, не решаясь открыть его. После случая с Лидой он знал, что чтение этих рукописей — не просто акт любопытства. Это ритуал. Вызов. Приглашение в мир, балансирующий на грани реального и потустороннего. Текст, прочитанный вслух, пробуждал эхо прошлого, давал голос тем, кто ушел из жизни, оставив за собой шлейф незавершенных дел. И каждое такое дело требовало вмешательства живого человека. Его вмешательства.

Он вспомнил предостережение, оставленное Лидой на промокашке: «Не все дела так просты. Некоторые не хотят, чтобы их заканчивали». Что это значило? Могут ли призраки сопротивляться завершению своих земных тягот? Или, что еще хуже, могут ли они желать не освобождения, а чего-то иного? Мести? Продолжения своего существования в виде тени? Вопросы роились в голове, не находя ответов.

Блокнот инженера Волкова притягивал взгляд. Твердая обложка, обтянутая темно-синим коленкором, с вытисненным золотом якорем — символом надежды, как ни странно. Надежды на что? На спасение? На то, что его последние слова будут кем-то услышаны? Или это просто стандартный переплет, купленный в канцелярском магазине за несколько месяцев до рокового дня?

Игорь Дмитриевич вздохнул, поправил очки и, пересилив внутреннее сопротивление, открыл блокнот. Первая страница. Твердый, уверенный почерк чертежника, выводившего буквы почти печатным шрифтом, рейсфедером, обмакнутым в черную тушь. Никаких эмоций, только сухие факты.