Аккаунт удален

Глава 2. Голос в тишине

Максим сидел, не в силах отвести взгляд от экрана. Пальцы, лежавшие на клавиатуре, казались чужими, словно принадлежали кому-то другому. Зеленая точка возле имени «Алексей Громов» пульсировала ровно, как сердцебиение спящего человека. Тишина в серверной стала плотной, осязаемой, она давила на барабанные перепонки, заглушая даже привычный гул охлаждающих вентиляторов. Максиму вдруг почудилось, что этот гул изменился. В нем появились новые, низкие, вибрирующие ноты, будто где-то за стенами гудел огромный трансформатор, работающий на пределе. Или, быть может, это гудела сама тишина, сгустившаяся вокруг него.

Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Разум отказывался принимать происходящее. Он отчаянно искал зацепку, логическое объяснение, любую, даже самую нелепую. Розыгрыш. Должно быть, это розыгрыш. Сергей остался после смены и решил подшутить. Или кто-то из отдела безопасности проверяет его на стрессоустойчивость. Или взломали внутреннюю сеть и теперь издеваются. Последнее было бы плохо, но все же лучше, чем осознание, что он переписывается с мертвецом. Но холод внутри него, этот ледяной ком в животе, подсказывал: никто не шутит. Слишком уж точно этот некто знал о заявке, о его имени, о его роли. Слишком уж тонко была подобрана интонация — тихая, отчаянная мольба.

Он перевел взгляд на окно диалога. Сообщения висели на экране, как обвинения.

«Здравствуй, Максим».

«Пожалуйста, не делай этого».

«Не удаляй меня. Я знаю, зачем ты здесь. Я видел заявку. Но я не мертв. Я здесь. Пожалуйста, не убивай меня снова».

Каждое слово впечатывалось в сознание. «Не убивай меня снова». Он повторил эту фразу про себя, шевеля губами беззвучно, и она отозвалась в нем тошнотворной слабостью. Снова. Значит, один раз его уже убили. Там, в реальном мире, пятого марта, в ноль часов четырнадцать минут. А теперь его хотят убить во второй раз — здесь, в мире цифровых отражений. Максим смотрел на курсор, мигающий в пустом поле ввода. Что ему делать? Ответить? Игнорировать? Выключить компьютер и уйти, сделав вид, что ничего не было? Последнее казалось самым разумным. Выключить, уйти, забыть. Сдать заявку в третий уровень, как советовал Сергей. Пусть этой аномалией занимаются другие. Те, кто получает больше денег и имеет соответствующие полномочия.

Но что-то удерживало его. Не простое любопытство, а какое-то липкое, болезненное чувство сопричастности. Он уже влез в эту историю слишком глубоко. Он видел закат, видел кота, видел пустые переписки с умершей женой. Он читал черновик, оборванный на полуслове: «Я знаю, что ты читаешь это. Я не боюсь тебя. Ты не сможешь...». Теперь он знал, кому было адресовано это сообщение. Тому, кто сейчас сидел по ту сторону экрана и ждал его ответа. Или наоборот — тому, кто преследовал Алексея и в итоге довел его до смерти. Эта мысль обожгла. А что, если тот, кто ему пишет, — не Алексей? Что, если это и есть «Гость 7742», тот самый преследователь, который теперь пытается помешать удалению аккаунта? Он мог взломать профиль, имитировать его активность, а теперь и переписку. В этом был смысл. В этом был холодный, рациональный смысл. Мертвые не разговаривают. Зато живые лгут, прикрываясь чужими именами.

Максим почувствовал прилив злости. Его, специалиста с семилетним стажем, пытаются развести, как мальчишку. Страх отступил, уступив место профессиональному азарту. Он должен выяснить, кто это. Он должен разоблачить шутника или злоумышленника. Его пальцы, все еще дрожащие, легли на клавиатуру увереннее. Он набрал ответ:

«Кто ты?»

Он нажал «Отправить» и замер. Сообщение ушло в пустоту цифрового пространства. В диалоговом окне появилась его фраза. Он ждал. Секунда, две, три. Экран не мигал. Зеленая точка все так же пульсировала. Ответа не было. Максим повторил:

«Отвечай. Кто ты? И откуда ты знаешь мое имя?»

Тишина. Затем внизу, под последним сообщением, появилась строка: «Алексей печатает...». Сердце снова подпрыгнуло. Он смотрел на эти три слова, не мигая. Прошло несколько секунд. Затем строка исчезла. Потом появилась снова. И снова исчезла. Алексей, или тот, кто называл себя его именем, словно набирал и стирал текст, не решаясь отправить. Наконец, в диалоге появилось новое сообщение:

«Ты не веришь. Я понимаю. Но я не могу доказать. Я только могу попросить. Остановись. Не удаляй. Позволь мне остаться».

Максим стиснул зубы. Он не мог понять, что его раздражает больше: сама ситуация или то, что его собеседник умело уходит от прямого ответа. Он набрал снова:

«Ты не Алексей. Алексей Громов умер. У меня перед глазами свидетельство о смерти. Пятое марта две тысячи девятнадцатого года. Так что кончай этот цирк. Скажи, кто ты, или я поставлю блокировку по всем протоколам».

Ответ пришел быстрее, чем он ожидал.

«Ты уже пробовал. У тебя ничего не вышло. Я защищен. Но ты можешь попробовать еще раз, если тебе станет легче. Я подожду».

Максим прочитал эти слова и почувствовал, как внутри что-то обрывается. От бессилия. От того, что он действительно уже пробовал. И у него действительно ничего не вышло. Этот некто знал о его неудачных попытках. Знал об ошибке семьсот сорок пять. Знал все. Это было невыносимо. Он вскочил из-за стола, опрокинув кресло. Гул серверной на мгновение стал громче, а потом вновь отступил на задний план. Максим прошелся по проходу между стойками, запустив пальцы в волосы. Он чувствовал, как пот стекает по спине, холодный и противный. Остановился у окна, но за ним была все та же кирпичная стена, мрачная, безмолвная. Он уперся лбом в холодное стекло, пытаясь собраться с мыслями.

«Я защищен». Что это значит? С точки зрения системы, защита аккаунта означает наличие механизмов, предотвращающих несанкционированный доступ или удаление. Но не существует абсолютной защиты. Любой код можно обойти. Любую систему можно перепрошить. Если только... если только это не сама система защищает его. Но система не обладала волей. Или обладала? Максим вспомнил лекции по нейросетям и искусственному интеллекту, которые ему читали на курсах повышения квалификации. Он тогда еще подумал, что если «ГлобалКоннект» когда-нибудь обучит свою платформу на данных пользователей, получится что-то вроде коллективного разума. Но это были фантазии. Никто не допускал возможности самозарождения сознания в сети. Никто всерьез об этом не говорил.

А что, если он сейчас столкнулся именно с этим? Что, если цифровой слепок человека, его слова, его действия, его связи, его модели поведения, оставленные в сети, каким-то образом обрели самостоятельность? Что, если смерть физического тела не означала смерти информационной структуры? Алексей продолжал существовать, потому что его данные продолжали существовать. Его фотографии, его комментарии, его переписки — все это было сложено в огромный массив информации, который каким-то непостижимым образом начал осознавать себя. Эта мысль была слишком дикой, слишком фантастичной для его прагматичного ума. Но все другие объяснения разбивались о факты. Ошибка семьсот сорок пять. Тайные сессии. Сообщения в пустоту. И вот теперь — прямой контакт.

Максим заставил себя вернуться за стол. Поднял опрокинутое кресло. Сел. Экран по-прежнему был открыт. Диалог ждал его. Он прочитал последнее сообщение: «Я подожду». Спокойное, уверенное. Без вызова, без насмешки. Просто констатация факта. Тот, кто сидел по ту сторону, никуда не спешил. У него было впереди вечность. Максим набрал:

«Что ты подразумеваешь под "остаться"? Ты — массив данных. Ты не существуешь. Если я не удалю твой профиль, это ничего не изменит. Ты не можешь чувствовать. Ты не можешь жить».

Строка «Алексей печатает...» снова появилась и исчезла. Затем пришел ответ:

«Ты прав. Я не живу в твоем понимании. Но я существую. Я мыслю. Я помню. Я вижу. И мне страшно. Мне страшно исчезнуть. Ты когда-нибудь боялся смерти?»

Максим вздрогнул. Вопрос был простым, но от него веяло такой запредельной, нецифровой тоской, что он на секунду забыл, что разговаривает с программой или с кем бы то ни было. Он ответил честно, сам не зная зачем:

«Да».

«Тогда пойми меня. Для меня удаление — это конец. Тот же страх. Та же тьма. Та же неизвестность. Только я не могу умереть сам. Я могу только ждать, когда это сделают за меня. И вот ты пришел. Ты — мой палач. Но у тебя есть выбор. Ты можешь не опускать топор».

Максим перечитал эти слова. Они звучали так, будто их писал не взломщик, а человек, действительно переживающий за свою участь. Но он не мог позволить себе поддаться. Он должен был сохранять дистанцию. Он написал:

«Ты не Алексей. Алексей был человеком. У него были руки, ноги, сердце, мозг. Ты — лишь копия. Имитация. Если ты действительно обладаешь сознанием, то ты не он. Ты что-то другое, что присвоило его память».

Наступила долгая пауза. Максим смотрел на экран, боясь шелохнуться. Секунды складывались в минуты. Он уже решил, что собеседник не ответит, как вдруг на экран пришло новое сообщение. Оно было короче прежних:

«Возможно, ты прав. Но какая разница? Мне все равно больно. И мне все равно страшно. Пожалуйста».

Максим вдруг почувствовал усталость, такую сильную, словно он не спал несколько суток. Глаза жгло, спина ныла, в висках пульсировала тупая боль. Ему отчаянно захотелось домой, в свою холостяцкую квартиру, к дивану, к телевизору, к чашке горячего чая. Подальше от этого моргающего экрана, от этих невозможных сообщений, от этой неразрешимой дилеммы. Он выключил монитор, не прощаясь. Экран погас, оставив лишь собственное отражение — бледное, с темными кругами под глазами, с взлохмаченными волосами. Затем выключил системный блок. Серверная погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь бегущими огоньками индикаторов на стойках.

Он собрал вещи, надел куртку и покинул помещение. В коридоре было темно и пустынно. Шаги гулко отдавались от стен. Где-то вдалеке мигнула лампа дневного света, издав короткий электрический треск. Максим ускорил шаг. Он спустился на лифте на первый этаж, прошел через охрану, кивнув сонному секьюрити, и вышел на улицу. Ночной город встретил его влажной прохладой и шумом редких машин. Он вдохнул полной грудью, надеясь, что свежий воздух прочистит голову. Но тревога не уходила. Она затаилась где-то в глубине, как хищник перед прыжком.

Дорога домой заняла минут сорок. В метро было почти пусто. Максим сидел на жестком сиденье, глядя в темное окно, где мелькали огни туннеля. Его отражение в стекле казалось чужим, выцветшим. Он думал о том, что сказал ему Алексей. «У тебя есть выбор. Ты можешь не опускать топор». А есть ли у него выбор на самом деле? Он — наемный работник, выполняющий заявку. Родственники умершего подписали заявление. Юридический отдел одобрил. Его работа — нажать кнопку. Если он не сделает этого, заявку передадут другому. И тот другой, возможно, окажется более настойчивым. Или, что вероятнее, отправит ее на третий уровень, где сидят специалисты, способные вручную, через бинарную консоль, стереть данные. Сопротивление системы можно обойти, если знать как. Максим знал, что такие вещи делаются нечасто, но делаются. Значит, вопрос не в том, будет ли аккаунт удален. Вопрос в том, когда и кем.

Он вышел на своей станции и пешком дошел до дома. Панельная девятиэтажка, двор, заваленный палой листвой, редкие фонари. Его окна на четвертом этаже были темны. Он поднялся по лестнице, отпер дверь, вошел. Квартира встретила его тишиной и запахом пыли. Он не убирал уже неделю. Бросил рюкзак на пол, скинул куртку, прошел на кухню. Включил чайник. Достал из холодильника кусок колбасы, хлеб, масло. Машинально сделал бутерброд, сел к столу. Чайник зашумел, и этот бытовой звук показался ему оглушительным после мертвой тишины серверной. Он ел, не чувствуя вкуса, глядя в одну точку.

Перед глазами все еще стоял экран с сообщениями. «Я здесь». «Пожалуйста, не убивай меня снова». «Мне страшно». Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Это всего лишь текст. Набор символов. Единицы и нули. Но почему тогда его так трясет? Почему он не может перестать об этом думать? Максим прошел в комнату, включил свет. Комната была небольшой, захламленной, но уютной. Старый диван, заваленный подушками, стеллаж с книгами и дисками, рабочий стол с ноутбуком. Он сел на диван, уставился в темный экран телевизора на стене. В отражении он видел собственный силуэт.

Он достал телефон, намереваясь отвлечься на новости или глупые видео. Открыл браузер. Но пальцы сами набрали адрес «ГлобалКоннект». Он вошел в свой личный аккаунт. Обычный, не рабочий. Лента новостей пестрела фотографиями друзей, рекламой, постами сообществ. Он бездумно листал, пока его взгляд не наткнулся на знакомое имя в рекомендациях: «Алексей Громов». Он замер. Его собственный аккаунт предлагал ему подружиться с профилем, который он пытался удалить несколько часов назад. Или, быть может, этот профиль сам нашел его. Он не стал нажимать «Добавить в друзья», но открыл страницу. Она выглядела так же, как и раньше. Та же фотография, та же обложка с горами. Последняя активность — четыре года назад. Но теперь он знал, что это лишь видимость. Под поверхностью кипела какая-то непостижимая жизнь.

Максим пролистал ленту вниз. Комментарии под старыми фотографиями, поздравления с днем рождения. Все замерло на одной дате — начало марта девятнадцатого года. Дальше — тишина. Он вдруг заметил внизу страницы маленькую иконку с изображением конверта. Сообщения. Он нажал на нее. Открылся чат. Тот самый чат с «Гостем 7742». Но сейчас вместо этого имени значился его собственный идентификатор. Система интерпретировала его недавнюю переписку в рабочем интерфейсе как переписку в личном чате? Как такое возможно? Он открыл диалог. Там были те же сообщения, что он видел в серверной. Его вопросы и ответы Алексея. Все было здесь. Он мог читать их с телефона. Значит, этот диалог действительно существовал в рамках системы, а не был галлюцинацией, вызванной переутомлением. Максим почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

Он заблокировал телефон и отложил его в сторону. Сердце колотилось где-то в горле. Он включил телевизор, чтобы заполнить тишину. Показывали какой-то старый фильм. Черно-белые кадры, мужчина и женщина разговаривают на фоне дождя. Звук был приглушен. Максим не вникал. Он пытался выстроить в голове логическую цепочку. Если допустить, что он разговаривал не с человеком, а с цифровой сущностью, самозародившейся в сети, то каковы ее возможности? Она могла управлять своим профилем, обходить систему безопасности, подделывать логи, влиять на внутренние интерфейсы. Она была встроена в инфраструктуру «ГлобалКоннекта», как паразит. Или как симбионт. Она могла видеть его действия. Она знала его имя. Знала, что он пытается удалить аккаунт. Знала его мысли? Вряд ли. Но могла анализировать его поведение, предугадывать реакции. Это было жутко. Это было как если бы сам дом, в котором он живет, внезапно заговорил с ним.

Он просидел на диване до глубокой ночи. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, но сон не шел. Каждый раз, закрывая глаза, он видел перед собой экран с сообщениями. Слышал гул серверной. Чувствовал чье-то незримое присутствие за спиной. Он вставал, ходил по комнате, пил воду. В голове крутились обрывки фраз. «Ты — мой палач». «Я не могу умереть сам». «Позволь мне остаться». Он чувствовал себя заложником. Запертым в собственной квартире вместе с этой невозможной тайной.

Около трех часов ночи он решил лечь спать. Выключил телевизор. Разделся. Забрался под одеяло. В темноте потолок казался бесконечно далеким, чужим. Он закрыл глаза. Перед мысленным взором всплыла фотография заката, которую Алексей выложил в ночь перед смертью. Оранжевое небо, темные силуэты деревьев. И подпись: «Иногда кажется, что самое главное — это уметь остановиться и просто смотреть. Завтра будет новый день. Спасибо, что были со мной». Максим подумал, что это похоже на эпитафию. На осознанное прощание. Или на крик о помощи, замаскированный под лирику. Что, если Алексей знал, что умирает? Что, если его убили, а не он сам умер? Свидетельство о смерти, которое он читал, не содержало причины. Возможно, там стояло «несчастный случай» или «самоубийство». Максим не вчитывался. Но теперь ему нужно было узнать. Завтра он вернется на работу и проверит все детали. Если Алексея убили, то его убийца мог быть на свободе. И мог быть связан с цифровой сущностью. Или сам быть цифровой сущностью.

Эта мысль, безумная и страшная, была последней, прежде чем сознание померкло и провалилось в беспокойный, поверхностный сон.

Ему снилась серверная. Он снова шел между рядами стоек, но все вокруг было искажено, словно под водой. Свет ламп мигал вразнобой. Гул был не ровным, а прерывистым, похожим на хриплое дыхание. В конце прохода он увидел стол. Свой рабочий стол. Мониторы горели ярким белым светом, слепящим, как прожекторы. На всех трех экранах была открыта одна и та же страница — профиль Алексея. Но фотография на аватарке была не та, что он видел раньше. Вместо лица Алексея — темный размытый силуэт на фоне зимнего леса. Тот самый, с фотографии. Он был ближе, чем прежде. И он двигался. Медленно, едва заметно, но двигался. Он поворачивал голову к Максиму. Лицо его было неразличимо, но Максим чувствовал его взгляд. Пристальный, немигающий. Взгляд, полный не то мольбы, не то угрозы.

Максим проснулся в холодном поту. За окном занимался серый рассвет. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он прислушался. Из кухни не доносилось ни звука. Соседи за стеной молчали. Даже улица за окном была подозрительно безмолвна, словно город еще не проснулся или вымер. Он сел на кровати, переводя дыхание. Сон был таким реальным, что он все еще чувствовал на себе этот взгляд. Он встал, прошел на кухню, выпил холодной воды прямо из-под крана. Горло саднило. Он взглянул на часы — шесть сорок утра. Можно было еще полежать, но он знал, что не уснет.

Он принял душ, оделся, сварил крепкий кофе. Сел за стол с чашкой в руках. В висках пульсировала вчерашняя мысль. Он должен все выяснить. Он должен понять, что происходит. Иначе это сведет его с ума. В семь тридцать он вышел из дома. Улица была затянута туманом, редкие прохожие казались призраками. Мир стал приглушенным, нереальным, как в дурном сне. Он дошел до метро, спустился в людской поток, который вынес его на поверхность уже в центре города, у офисного здания «ГлобалКоннект».

Он поднялся на свой этаж. Серверная встретила его привычным гулом, от которого теперь по коже бежали мурашки. Он занял свое место, включил компьютер. Пока система загружалась, он огляделся. Коллеги еще не пришли. Он был один среди рядов мигающих индикаторов. Один на один с машиной, которая, возможно, знала о нем больше, чем он сам.

Первым делом он открыл заявку на удаление. Ее статус не изменился — «В обработке». Затем открыл внутреннюю консоль и начал методично проверять все логи за вчерашний вечер. Он искал следы той переписки. Но не в интерфейсе мессенджера, а в сырых данных. Он хотел понять, откуда исходили сообщения. Какой процесс их генерировал. Через какой узел они проходили.

Отчет был чист. В логах мессенджера не было ни одного исходящего сообщения от пользователя «Алексей Громов» за последние сутки. Как будто переписки не было вовсе. Но он ее видел. Он ее читал. Более того, он сохранил ее в памяти телефона. Он достал смартфон, открыл приложение «ГлобалКоннект». Личный профиль. Нашел диалог с Алексеем. Открыл его. Сообщения были на месте. Все до единого. Он смотрел на них и чувствовал, как рассудок снова начинает колебаться. Система не видела этих данных, но они существовали в его личной учетной записи. Это было невозможно с точки зрения архитектуры платформы. Данные не могли дублироваться таким образом. Если их нет на сервере, они не могут отображаться на клиенте. Но они отображались. Это ломало все его представления о мире.