Бегство от зеркал

Глава 2. Пиршество пустоты

Суббота тянулась бесконечно. Вера Петровна не находила себе места. Каждое утро теперь начиналось с ритуала: она вставала с постели, босиком шла в ванную и, ещё не включая свет, касалась своего лица. Пальцы скользили по рельефу — шрам на подбородке, папиллома у крыла носа, родинка над губой. Она делала это с закрытыми глазами, полагаясь только на осязание, потому что зрение в последние дни стало предательски ненадёжным. Зеркала вызывали тошнотворное головокружение. Ей казалось, что отражение в них живёт своей жизнью, задерживая движения на долю секунды или, напротив, опережая их.

За окном моросил дождь. Серый, монотонный, он размазывал очертания домов, превращая город в акварельный набросок на мокрой бумаге. Вера стояла у окна с чашкой остывшего кофе и смотрела на улицу. Прохожие с зонтами спешили по тротуару. Их лица, видимые с высоты четвёртого этажа, казались белёсыми пятнами. Раньше она различала бы походку, характерный наклон головы, жест поправить волосы — теперь же фигуры внизу выглядели одинаковыми марионетками, которых дёргает за ниточки один и тот же кукловод.

Она отошла от окна, задёрнула штору. Сегодня нужно было собрать Мирона к школьной олимпиаде. Он уезжал с классом в соседний город на весь день, возвращался только к вечеру. Это было кстати — ей не придётся объяснять своё состояние, прятать дрожащие руки и натянутую улыбку. Она не хотела, чтобы сын видел её такой.

— Мам, ты мою синюю рубашку гладила? — Мирон появился на пороге кухни, уже почти одетый, взлохмаченный, с зубной щёткой в руке.

Вера обернулась. Её взгляд автоматически метнулся к его подбородку. Шрам. На месте. Родинки на запястье — она заметила их, когда он протянул руку, чтобы опереться о дверной косяк. Три крошечные точки, созвездие, по которому она узнавала самого родного человека. Облегчение накатило тёплой волной.

— Погладила, в шкафу висит. Иди умойся, завтракать пора.

Он кивнул и исчез в ванной. Вера прижала ладонь к груди, пытаясь унять сердцебиение. Каждый раз, глядя на сына, она испытывала один и тот же приступ паники: а вдруг сегодня шрам исчезнет? Вдруг кожа станет гладкой, как у той женщины? Она понимала, что это безумие, но ничего не могла с собой поделать.

Вчера она звонила своему врачу — неврологу, который когда-то поставил ей диагноз. Записалась на приём, но ближайшее окно было только через две недели. Медсестра в регистратуре равнодушно предложила «пока попить успокоительное». Вера купила в аптеке пустырник, но он не помогал. Тревога сидела где-то в солнечном сплетении, холодным комком, и не желала растворяться.

После завтрака она проводила Мирона до лифта, чмокнула в макушку, вдохнула запах его волос — детский шампунь с ромашкой. Двери лифта закрылись, и она осталась одна в гулком подъезде. Тишина навалилась, как ватное одеяло.

В квартире было слишком много зеркал. В прихожей — высокое, в полный рост, доставшееся от прежних хозяев. В ванной — аптечное триптих, позволяющее видеть себя в профиль. В спальне — трюмо с овальным стеклом, подарок бывшего мужа, который она так и не решилась выбросить. Сегодня все эти отражающие поверхности казались Вере глазами неведомого наблюдателя. Она прошлась по квартире, завешивая зеркала пледами и полотенцами. Трюмо накрыла старой простынёй. В ванной оставила только центральную створку — для гигиенических нужд, — а боковые заклеила малярным скотчем, который нашёлся в кладовке.

Покончив с этим, она села за кухонный стол и открыла свой блокнот. Картотека изъянов — её личная библия, единственная опора в мире, который терял чёткость. Страницы, исписанные бисерным почерком, хранили тысячи описаний. Она пролистывала их, и перед глазами вставали образы: вот у Инги шрам над правой бровью, тонкий, как след от лезвия; вот у Сергея родинка на виске; вот у бывшего мужа — капиллярная сеточка на крыльях носа, которую он стеснялся, а она всегда находила трогательной. Она перечитывала эти записи, как молитву. Мир сужался до размеров блокнота, и это приносило почти физическое облегчение.

Где-то в середине блокнота она нашла вчерашнюю запись: «Объект № 1382 (Алиса, невеста). Шрам у линии роста волос слева, 0,7 см, тонкий, белый. Лицо очень симметричное. Кожа без дефектов. Цвет глаз — не определён». Она провела пальцем по строчкам. «Цвет глаз — не определён». Как такое возможно? Она визажист, она работает с оттенками, она различает тончайшие нюансы цвета — но глаза Алисы ускользали от любого определения. Они были никакими. Серо-зелёно-голубыми — и одновременно ни одним из этих цветов.

Вера захлопнула блокнот. Довольно. Завтра она поедет на эту свадьбу, сделает свою работу и вернётся домой. Это просто очередная клиентка, пусть и странная. Может быть, у неё какая-то редкая форма генетической симметрии, может быть, она перенесла пластическую операцию, может быть, всё дело в освещении. Нельзя поддаваться иррациональному страху. Она, Вера Петровна Краснова, профессионал с двадцатилетним стажем, не имеет права на панику.

Она заставила себя поесть — лёгкий овощной суп, — потом легла на диван и попыталась читать. Книга, старый детектив Агаты Кристи, выпала из рук через десять минут. Строчки плыли, слова теряли смысл. Она закрыла глаза и провалилась в беспокойную дрёму.

Ей приснился коридор. Длинный, бесконечный, с дверями по обе стороны. Она шла по нему, и шаги гулко отдавались под сводами. Все двери были одинаковыми — серые, без табличек, без ручек. Она толкала их одну за другой, но они не открывались. Коридор сужался, стены сдвигались. Она побежала. В конце коридора возникла фигура — женский силуэт в белом платье. Вера рванулась к нему, уже зная, кого увидит. Женщина обернулась. У неё было лицо Алисы — но не такое, как в жизни. Глаза, нос, рот были прорисованы, но словно ластиком прошлись по деталям, оставив только размытые контуры. Алиса улыбнулась своей симметричной улыбкой, и Вера увидела, что у неё на лбу, там, где должен быть шрам, — гладкая, нетронутая кожа. Никакого шрама. Никакой зацепки.

— Ты меня не видишь, — произнесла Алиса одними губами, и звук разнёсся эхом. — Ты никогда меня не видела.

Вера закричала и проснулась. За окном сгущались сумерки. Мобильный телефон на журнальном столике вибрировал, высвечивая номер Мирона.

— Мам, мы уже едем обратно, будем часа через два. Ты как?

— Хорошо, родной, — голос звучал хрипло, она откашлялась. — Я тебя встречу.

— Не надо, я сам дойду, не маленький. Ты отдыхай.

Он отключился. Вера с минуту сидела, глядя на погасший экран. Чувство реальности понемногу возвращалось. На кухне закипал чайник, в комнате пахло книжной пылью и мятой, капли дождя барабанили по подоконнику. Обычные вещи, якоря, удерживающие её в этом мире.

Она решила завтра надеть строгий костюм — тёмно-синий, с серебристой брошью в виде стрекозы. Стрекоза была её талисманом. Крылья, инкрустированные мелкими стразами, переливались на свету. Она помнила каждую царапинку на этой броши, каждую грань. Если мир окончательно сойдёт с ума, она будет держаться за эту стрекозу, как за спасательный круг.

Воскресенье началось с тумана. Город утонул в молочной пелене, сквозь которую не пробивался даже свет фонарей. Вера проснулась в шесть утра, хотя будильник был поставлен на полседьмого. Спать больше не хотелось. Она приняла душ — с закрытыми глазами, чтобы случайно не увидеть своё отражение в незаклеенной створке, — потом выпила кофе и надела заранее приготовленный костюм. Брошь-стрекоза заняла своё место на лацкане пиджака.

Кейс с косметикой был собран ещё вчера. Она перепроверила всё трижды: тональные основы, праймеры, консилеры, палетки теней, кисти, спонжи, фиксаторы макияжа. Всё на своих местах. В отдельном кармашке лежал блокнот с записями. Она вытащила его, пролистала до страницы с Алисой и ещё раз перечитала. «Шрам у линии роста волос слева, 0,7 см». Эта фраза была её мантрой.

В семь утра у подъезда просигналил автомобиль. Вера выглянула в окно. Внизу стоял длинный чёрный седан с тонированными стёклами. Водитель — мужчина в тёмном костюме — стоял у открытой задней дверцы и смотрел вверх, на окна. Его лицо было неразличимо в утреннем полумраке и тумане. Вера накинула плащ, схватила кейс и вышла из квартиры.

Спускаясь в лифте, она поймала себя на том, что разглядывает собственное отражение в полированной стальной панели. Черты лица казались чужими, расплывчатыми, словно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем. Она отвела взгляд. «Со мной всё в порядке. Это просто стресс», — повторяла она про себя.

На улице туман обнял её влажными холодными ладонями. Водитель, заметив её, чуть склонил голову в приветствии. Вера подошла ближе. Это был человек средних лет, с правильными, но абсолютно незапоминающимися чертами. Ни шрамов, ни родинок, ни морщин, кроме тех, что предписаны возрастом, — да и те казались какими-то стёртыми, будто нарисованными неуверенной рукой. Прямой нос, ровные брови, губы средней полноты, глаза неопределённого цвета. Вера вздрогнула. Неужели тоже? Или ей теперь всюду мерещится?

— Вера Петровна? — спросил водитель. Голос был под стать внешности — ровный, без акцента, без хрипотцы, без индивидуальных интонаций. — Прошу, садитесь.

Она села в машину. Салон пах кожей и каким-то сладковатым освежителем. Заднее сиденье было просторным, но Вера чувствовала себя неуютно, словно попала в стерильную капсулу. Водитель тронулся с места, и машина плавно поплыла по пустынным улицам.

— Далеко ехать? — спросила Вера, просто чтобы нарушить молчание.

— За городом, — последовал лаконичный ответ. — Усадьба «Озёрная». Примерно час пути.

Она кивнула и отвернулась к окну. Туман постепенно рассеивался, обнажая мокрые от дождя поля и перелески. Вера смотрела на проплывающий пейзаж и пыталась успокоиться. Час — это не так много. Она справится. Она профессионал.

Но внутри неё зрела уверенность, что эта поездка изменит всё. Что-то надвигалось — неотвратимое, как гроза, чьи раскаты уже слышны, хотя небо ещё ясное.

Мысли путались. Она вспомнила, как много лет назад, когда Мирону было три года, она впервые осознала, что не узнает сына в толпе. Они были в парке, мальчик играл в песочнице с другими детьми, и на мгновение Вера потеряла его из виду. Сердце оборвалось. Она металась между песочницей и скамейками, пока не заметила знакомый синяк на коленке — зелёно-жёлтый, заживающий. Она тогда схватила сына в охапку и расплакалась. Именно после того случая она и попала к неврологу, который объяснил, что с ней происходит. С тех пор она выработала систему — не выпускать Мирона из дома без какой-нибудь заметной детали. Яркая шапка, пластырь на локте, наклейка на рюкзаке. Она цеплялась за эти маяки, как утопающий за соломинку.

Теперь же ей казалось, что весь мир превращается в ту песочницу. Лица детей, взрослых, стариков — все они сливаются в однородную массу, лишённую маяков. И эта женщина, Алиса, — она была первой ласточкой, предвестницей надвигающейся эпидемии пустоты.

Машина свернула с трассы на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми липами. Голые ветви сплетались над головой, образуя ажурный туннель. За деревьями мелькнула гладь озера — серого, неподвижного, как ртуть. Усадьба показалась впереди: старинный особняк с колоннами, окружённый ухоженным парком. Фасад был украшен гирляндами живых цветов — белые розы, лилии, гортензии. Всё дышало роскошью и безупречным вкусом.

Машина остановилась у парадного входа. Водитель вышел и открыл Вере дверцу. Она выбралась наружу, вдыхая влажный воздух с примесью цветочных ароматов. Вокруг уже суетились люди — официанты в белых перчатках, флористы, поправляющие композиции, музыканты, настраивающие инструменты в глубине зала. Звуки скрипки доносились из открытых дверей.

— Вера Петровна! — окликнул её женский голос. Она обернулась.

На ступенях стояла Алиса. Невеста. Вера замерла, вцепившись в ручку кейса.

На Алисе был длинный белый халат — по-видимому, она ещё не надела подвенечное платье. Волосы были уложены в высокий пучок, открывающий лоб и линию роста волос. Вера тут же нашла глазами шрам. Он был на месте. Тонкая белая ниточка слева, почти невидимая на фоне кожи, но всё же различимая. Живая, реальная. У Веры отлегло от сердца. Она даже выпрямилась и позволила себе вежливую улыбку.

— Доброе утро, Алиса. Поздравляю вас.

— Спасибо, — Алиса спустилась по ступеням, и её шёлковый халат заструился, как вода. — Проходите, я покажу вам комнату для подготовки. У нас всё готово.

Вера последовала за ней. Они миновали просторный холл с мраморным полом и хрустальной люстрой, сверкающей мириадами искр. В углу стояло огромное, в человеческий рост, зеркало в золочёной раме. Вера невольно отвела взгляд — ей показалось, что её отражение замешкалось, прежде чем последовать за ней. Она заставила себя не думать об этом.

Комната для подготовки оказалась светлой, с большим окном, выходящим в парк. Посередине стояло туалетное кресло, рядом — столик с зеркалом, уже оборудованный по последнему слову: лампы дневного света по периметру, профессиональная подставка для кистей, увлажнитель воздуха. Кто-то явно готовился к её визиту.

— Здесь всё, что может понадобиться, — сказала Алиса. — Если чего-то недостаёт, скажите.

Вера обвела взглядом инструменты. Всё было на высшем уровне, даже лучше, чем в её студии. Она поставила свой кейс на столик и начала раскладывать собственные кисти — привычка, выработанная годами: даже при наличии чужого инструмента она предпочитала работать своим.

— Мы начнём, когда вы будете готовы, — сказала Вера. — Сколько времени у нас есть?

— Церемония в полдень. Сейчас только девять. Времени достаточно, — Алиса села в кресло и откинулась на спинку. Её лицо в обрамлении ламп было всё таким же симметричным, лишённым индивидуальности. Но шрам, шрам был на месте! Вера цеплялась за него взглядом, как за якорь.

— Прекрасно. Тогда давайте начнём с очищения.

Она работала методично, шаг за шагом. Очищение, тонизирование, увлажнение. Её пальцы касались кожи Алисы — тёплой, гладкой, но по-прежнему вызывающей смутное отторжение. Вера ловила себя на том, что ищет глазами другие дефекты, другие приметы. Их не было. Только шрам. Только этот крошечный белый рубчик, который Алиса, казалось, специально выставляла напоказ, убрав волосы вверх.

— Вы не боитесь, что шрам будет заметен на фотографиях? — спросила Вера, накладывая базу под макияж.

— Нет, — ответила Алиса. — Пусть будет. Это моя единственная метка, которая отличает меня от других.

Фраза прозвучала странно. Вера замерла с кистью в руке.

— В каком смысле — отличает?

Алиса улыбнулась своей фирменной симметричной улыбкой. Глаза её при этом оставались неподвижными, словно у куклы.

— Вы же знаете, Вера Петровна, что все люди похожи. Гораздо больше, чем им кажется. Две руки, две ноги, два глаза, нос, рот. Индивидуальность — это иллюзия, созданная мелкими дефектами. Родинка, шрам, кривой зуб. Уберите их — и вы не отличите одного человека от другого. Но мой шрам, — она коснулась лба, — он настоящий. Он делает меня мной. Или вам так кажется?

У Веры пересохло во рту. Слова Алисы вторили её собственным мыслям, её собственному кошмару. Она сглотнула и продолжила работу, стараясь не подавать виду.

— Каждое лицо уникально, — сказала она нейтральным тоном. — Я вижу это каждый день.

— Правда? — Алиса склонила голову набок. — А вы уверены, что видите лица, а не просто коллекцию дефектов? Что для вас важнее — человек или его изъян?

Это был тот же разговор, что и в прошлый раз, но теперь он звучал гораздо более зловеще. Вера чувствовала себя загнанной в угол. Она не хотела отвечать, не хотела раскрывать свою тайну перед этой женщиной, которая, казалось, знала о ней больше, чем она сама.

— Я вижу целостный образ, — соврала Вера. — Дефекты — это лишь часть его.

— Лжёте, — мягко произнесла Алиса. — Вы не помните моего лица. Вы помните только этот шрам. Если бы я его скрыла, вы бы не узнали меня. Хотите проверить?

Сердце Веры пропустило удар. Рука с кистью зависла в воздухе.

— Что вы имеете в виду?

Алиса не ответила. Вместо этого она подняла руку и пригладила волосы у линии роста, скрывая шрам под прядями. Жест был простым, обыденным, но для Веры он прогремел, как выстрел. Маяк исчез. Осталось только лицо — гладкое, симметричное, идеальное в своей пустоте. И Вера поняла, что она действительно не узнает эту женщину. Если бы Алиса сейчас встала и вышла в соседнюю комнату, полную гостей, Вера не смогла бы найти её среди других. Это был не просто страх — это была паника в чистом виде, животный ужас перед неизвестностью.

— Вот видите, — тихо сказала Алиса, возвращая прядь на место. Шрам снова стал виден. — Вы в ловушке своих же механизмов. Ваша прозопагнозия — не слабость. Это дар. Вы видите то, чего не видят другие. Но этот дар делает вас уязвимой. Достаточно лишить вас опорных точек — и мир рассыплется в прах.

— Откуда вы знаете? — голос Веры сорвался на шёпот. — Откуда вы знаете про мой диагноз?

— Я много чего знаю, — Алиса закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. — Продолжайте, Вера Петровна. Сделайте меня красивой. Сегодня мой день.

Вера заставила себя дышать. Медленно, глубоко. Паника отступила на шаг, но осталась стоять за спиной, дыша в затылок. Она снова взялась за кисти. Нужно закончить работу. Нужно уйти отсюда как можно скорее.

Она трудилась над макияжем с удвоенной сосредоточенностью, пытаясь заглушить тревогу рутиной. Тон, контуринг, румяна, тени, подводка, тушь, помада. Каждое движение было выверенным, профессиональным, но мысли неслись скачками. Откуда Алиса знает? Кто она такая? Почему выбрала именно её, Веру, для своей свадьбы? В городе десятки визажистов, многие из которых более знамениты, более титулованы. Зачем ей понадобилась именно она — женщина, которая не видит лиц?