Колыбельная для Данилы

Вместо этого она встала, взяла Данилу из колыбели и вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Она не могла больше находиться в той комнате. Не с ним.

В кухне, под мягким светом керосиновой лампы (света опять не было, ветер рвал где-то провода), стало чуть легче. Она затопила печь, поставила чайник. Привычные, рутинные действия успокаивали расшатанные нервы. Данила, прижавшись к ее груди, снова уснул, его дыхание было ровным и чистым. Он был просто ребенком. Ее ребенком. Каким-то непостижимым образом связанным с чем-то ужасным, но все же – просто малышом.

Она пила чай, сидя на лавке и глядя на потухающие угли в топке печи. Теперь она понимала: ее борьба – не только с невидимой сущностью. Она должна была бороться за своего мужа. Вытащить его из того мира, в который он был погружен по праву рождения, даже не подозревая об этом. Ей нужно было заставить его увидеть. Признать. Только тогда у них был шанс.

Утро пришло хмурое. Сергей вышел на кухню помятый, с недовольным видом.

– Ты что, его к себе забрала? Я встал, а кроватка пустая. Не надо его так приучать, потом не отучишь.

Он говорил с раздражением, избегая смотреть ей в глаза. Он помнил их вчерашний разговор, помнил ее «странности», и теперь его терпение было на исходе.

Марина сделала глубокий вдох. Она поставила чашку на стол с тихим, но твердым стуком.

– Сережа, сядь. Нам нужно поговорить. Серьезно.

Он вздохнул, сел напротив, скрестив руки на груди – закрытая, защитная поза.

– Опять про твои голоса? Марин, давай уже…

– Нет, – перебила она резко. – Не про мои. Про твои.

Он нахмурился.

– Про какие мои?

– Прошлой ночью. Ты говорил во сне.

Он фыркнул, отмахнулся.

– Ну и что? Все говорят во сне. Ты, наверное, тоже.

– Я говорю на русском, Сережа. А ты – нет.

Он замер. На его лице промелькнуло что-то – тень, быстроуловимое замешательство. Но он тут же взял себя в руки.

– Ну и на каком же? На китайском, может быть? Или на марсианском? – он попытался пошутить, но шутка вышла плоской, вымученной.

– На том же, на котором с Данилой говорит Тот, кто в углу, – сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. Она видела, как зрачки его сузились. – Ты ответил ему, Сережа. Всего два слога. Но это был тот же язык. Ты знаешь его. Где-то глубоко внутри. Ты знаешь.

Он вскочил с лавки, лицо его покраснело.

– Да ты совсем спятила! Это уже не смешно, Марина! Я работаю, я устаю, я прихожу домой, а ты встречаешь меня такими… бреднями! Я не знаю никаких языков! Я инженер, я имею дело с железом, с схемами, с чем-то конкретным! Хватит уже!

– А что значит «Кхар-гхa»? – вдруг выпалила она. Это была приблизительная, очень грубая передача тех звуков, что она услышала от него. – Что это значит, Сережа? Это же не с потолка я взяла! Ты это сказал!

Он застыл на месте, будто его ударили. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив его землисто-серым. Его глаза стали стеклянными, уставшими в одну секунду. Он не произнес ни слова, просто смотрел на нее, и в его взгляде читался уже не гнев, а какой-то животный, немой ужас. Ужас узнавания.

– Откуда ты это знаешь? – прошептал он наконец. Его голос был чужим, осипшим.

– Я тебе сказала. Ты это сказал.

Он медленно опустился на лавку, провел рукой по лицу. Рука дрожала.

– Это… это просто бред. Сонный бред. Чепуха.

– Нет, – настаивала она, чувствуя, что пробила брешь в его защите. Она подошла к нему, села рядом, осторожно, чтобы не спугнуть. – Это не чепуха. Ты слышал это в детстве, да? От своей бабушки? От деда? Может, не эти слова, а похожие?

Он молчал, уставившись в пол. Минуту. Две. Тишину нарушал только треск поленьев в печи и мерное посапывание Данилы в соседней комнате.

– Баба Нюра, – наконец выдавил он, не поднимая головы. – Отец моей матери. Он… он иногда бормотал что-то такое, когда был не в себе. Под старость. Мы думали, старческий маразм. Он в лесу одном жил, лесником, почти отшельником. Говорили, он со зверем мог разговаривать, птицы к нему с руки клевали. Все в деревне считали его… не то чтобы юродивым, но особенным. Я маленький был, боялся его. Он меня пугал. Эти звуки… они были неприятные. Какие-то… дикие.

Он замолчал, сглотнув.

– Мать говорила, чтобы я не обращал внимания. Говорила, это он так молится, по-старому. Но… – он поднял на нее глаза, и в них была настоящая, неподдельная потерянность. – Но это же бред, правда? Я мог во сне что угодное ляпнуть. Это ничего не значит.