- -
- 100%
- +
Сердце стучало где-то в горле. Артём заставил себя сделать несколько глубоких вдохов. Нужно было продолжать. Он пришёл сюда не для того, чтобы бояться собственной тени.
Он обошёл склад по периметру, осматривая каждый уголок. В одном месте, под кучей мусора, он заметил обрывок одежды — кусок серой ткани, испачканный чем-то бурым. Артём поднял его. Ткань была шерстяной, похожей на материал пиджака. В памяти всплыл студенческий билет Игоря: он был одет в светло-серый пиджак.
Артём сжал обрывок в руке. Неужели это то, что осталось от парня? Он осмотрел место внимательнее. На полу рядом валялись осколки разбитой банки, какие-то щепки, а ещё — несколько страниц из блокнота, скрученных в трубочки и брошенных в лужу. Он поднял одну, развернул. Бумага была сырой, чернила расплылись, но некоторые слова можно было разобрать.
«...он говорит, что правда — это освобождение... но почему так страшно... я не хочу больше слышать...»
Остальное было неразборчиво. Артём спрятал страницы в карман. Он почувствовал, как внутри нарастает тревога. Здесь явно происходило что-то ужасное. Игорь был здесь. Но где он теперь?
Артём снова осмотрел склад. В одном месте он заметил лестницу, ведущую вниз, в подвальное помещение. Металлические ступени были покрыты ржавчиной и слизью. Он посветил вниз. Из темноты пахнуло холодом и затхлостью.
Он помедлил. Спускаться в подвал в одиночку, без связи, в этом безлюдном месте, было опасно. Но отступать было нельзя. Он достал нож, крепче сжал рукоять и начал спускаться.
Ступени скрипели и прогибались под ногами. С каждым шагом темнота сгущалась. Фонарик давал лишь узкий конус света, который выхватывал перед ним кусок бетонного пола и стены с облупившейся штукатуркой.
Внизу оказался длинный коридор с несколькими дверьми по обеим сторонам. Некоторые были заколочены досками, другие приоткрыты. Пол был залит водой, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Казалось, что кто-то идёт за ним след в след, повторяя движения.
Артём остановился, прислушался. Эхо повторило его шаги и затихло. Но ему почудилось, что в конце коридора, за одной из дверей, раздался слабый стон. Он затаил дыхание. Стон повторился, едва слышный, похожий на плач ребёнка.
Он двинулся вперёд, держа фонарик и нож наготове. Дверь, из-за которой доносился звук, была слегка приоткрыта. Сквозь щель пробивался тусклый, мерцающий свет, словно там горела свеча.
Артём подошёл вплотную, толкнул дверь носком ботинка. Она со скрипом отворилась. Луч фонарика скользнул внутрь.
Перед ним была небольшая комната, похожая на бывшую кладовую. В углу, на куче тряпья, лежал человек. Его лицо было скрыто в тени, но по очертаниям фигуры Артём понял, что это молодой мужчина.
Артём шагнул внутрь, направив свет на лежащего. Это был Игорь Мельников. Он был жив, но находился в полубессознательном состоянии. Его лицо было бледным, губы пересохшими, глаза закрыты. На лбу виднелась ссадина, запёкшаяся кровью.
Артём опустился рядом с ним на колени, потрогал пульс на шее. Пульс был слабым, но ровным. Он попытался растормошить парня, но тот не приходил в сознание.
Он не мог позвать на помощь. Не мог произнести ни слова. Впервые за долгое время он по-настоящему ощутил свою беспомощность. Он остался наедине с раненым в подвале мёртвого завода, в полной тишине, прерываемой лишь капаньем воды где-то в глубине.
Он огляделся в поисках того, чем можно было привести Игоря в чувство. В углу стояла пустая пластиковая бутылка. Воды не было. Он пошарил по карманам, нашёл носовой платок, смочил его в луже на полу и протёр лоб парня. Тот застонал, веки дрогнули.
— Не... не надо... — прошептал Игорь, не открывая глаз. — Я больше не могу...
Артём не мог спросить, что случилось. Он просто оставался рядом, придерживая голову парня. Наконец Игорь медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным, расфокусированным. Он посмотрел на Артёма, и в его глазах промелькнуло узнавание.
— Вы... вы меня нашли... — прошептал он. — Я думал, я здесь умру.
Артём кивнул. Он хотел узнать, кто его сюда привёл, кто оставил эту записку на стене, что за человек «который понимает». Но он мог лишь смотреть и ждать.
Игорь, казалось, понял его безмолвный вопрос. Он сглотнул, скривившись от боли.
— Он... он говорил со мной, — прошептал Игорь, и его голос дрожал. — Он говорил так спокойно, так... убедительно. Он сказал, что правда — это единственное, что у нас осталось. Что мы должны принять её, какой бы она ни была. И я... я слушал.
Артём достал из кармана блокнот и карандаш. Писать было неудобно, но он приспособился — положил блокнот на колено и нацарапал:
«Кто он?»
Игорь посмотрел на записку, потом снова на Артёма.
— Я не знаю его имени, — прошептал он. — Он просто пришёл ко мне в парке. Он был такой же, как мы. Молчал. Но потом... он начал говорить. И его слова... они были правдой. Только правдой. Такой правдой, которую невозможно вынести.
Артём снова написал: «Что он тебе сказал?»
Игорь отвернулся, закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза.
— Он сказал, что моя мать не любит меня. Что она оставила меня только из чувства долга. Что мой отец не умер от болезни — он покончил с собой, потому что не мог вынести моего рождения. Что я был ошибкой... нежеланным ребёнком...
Голос Игоря прервался, он закашлялся. Артём положил руку ему на плечо, пытаясь успокоить.
— Это было не самое страшное, — продолжил Игорь, всхлипнув. — Он говорил обо всём. О моих друзьях, которые на самом деле ненавидели меня. О моих учителях, которые считали меня бездарностью. О девушке, которая смеялась надо мной за спиной. Он знал всё. Абсолютно всё. Каждую деталь моей жалкой жизни. И он говорил это с такой уверенностью, с такой спокойной жестокостью, что я... я захотел умереть.
Артём сжал кулаки. Он понимал, о чём говорит парень. Правда — это не всегда освобождение. Иногда правда — это оружие, которое убивает медленно, изнутри. И тот, кто использует её безжалостно, знает, как наносить самые болезненные удары.
«Где он?» — написал Артём.
Игорь покачал головой.
— Ушёл. Он просто встал и ушёл, оставив меня здесь. Сказал, что теперь я свободен. Но я не чувствую свободы. Я чувствую только пустоту и страх.
Артём задумался. Этот человек не просто говорил правду. Он выискивал самые уязвимые места, самые глубокие раны, и вонзал в них острие своей правды. Он был не просто носителем истины. Он был хирургом, который оперировал без наркоза, наслаждаясь страданиями своих жертв.
Но почему он оставил Игоря в живых? Может, потому что не все его жертвы умирали сразу? Может, ему нравилось наблюдать за агонией, за тем, как правда разъедает душу изнутри?
Артём почувствовал, как холодный гнев поднимается из глубины его существа. Он не мог говорить, но его молчаливое присутствие, его решимость были красноречивее любых слов. Он должен найти этого человека. Должен остановить его.
Он снова склонился над блокнотом: «Ты можешь идти?»
Игорь попытался приподняться, но обессиленно рухнул обратно.
— Нет... у меня нет сил... Он что-то сделал со мной... я не чувствую ног...
Артём осмотрел ноги Игоря. Внешних повреждений не было, но парень, похоже, был в состоянии сильного шока, граничащего с параличом. Его психика не выдерживала того давления, которое оказывала на неё услышанная правда.
Артём понял, что ему нужна помощь. Он не мог вытащить Игоря отсюда в одиночку. Нужно было вернуться в город, сообщить в полицию, но... он знал, что там его слушать никто не станет. Для полиции Игорь был просто ещё одним «молчаливым», пропавшим без вести. Никому не было дела до немых изгоев.
Он посмотрел на Игоря. Тот снова впадал в забытьё, его веки опускались, дыхание становилось ровным, но поверхностным. Артём не мог его оставить. Но и вытащить на себе тоже не мог.
Он принял решение: он останется с Игорем до темноты, а потом, когда парень немного восстановит силы, они попробуют выбраться. Если же Игорь не сможет идти, придётся искать другой способ.
Он сел на корточки у стены, привалившись спиной к холодному бетону, и приготовился ждать. В подвале было тихо, лишь где-то вдалеке монотонно капала вода. Артём смотрел на неподвижную фигуру Игоря и думал о том, что этот подвал, возможно, стал бы могилой для них обоих.
Но он не позволит страху победить. Он уже пережил худшее — потерю голоса, потерю жены, потерю себя. Теперь у него была цель. И ради этой цели он готов был идти до конца. Даже если этот конец окажется во мраке, из которого нет выхода.
Он погасил фонарик, чтобы не привлекать внимания, и остался в темноте. Только его собственное дыхание нарушало тишину. И где-то в глубине склада, ему казалось, он слышал шаги. Медленные, размеренные. Кто-то ходил там, наверху. Кто-то ждал.
Кто-то наблюдал.
Глава 2. Тот, кто говорит правду
Темнота в подвале была не просто отсутствием света. Она была осязаемой, липкой, как чёрная паутина, обволакивающая лицо. Артём сидел, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и вслушивался в шаги наверху. Они то затихали, то возобновлялись — мерные, тяжёлые, словно кто-то ходил взад-вперёд по пустому складу, не спеша, наслаждаясь каждым движением. Иногда шаги останавливались, и тогда наступала такая глубокая тишина, что Артём слышал, как бьётся его собственное сердце — гулко, неровно, отдаваясь в висках.
Он не зажигал фонарик. Он знал, что любой луч света может выдать его местоположение. Вместо этого он дал глазам привыкнуть к мраку, различая лишь слабые, едва уловимые контуры: бетонные стены, ржавые трубы, неподвижное тело Игоря на куче тряпья. Парень лежал на боку, подтянув колени к груди, и дышал часто, поверхностно. Иногда с его губ срывались обрывки слов, похожие на бредовые видения.
Артём осторожно, стараясь не шуметь, протянул руку и коснулся плеча Игоря. Тот вздрогнул, но не проснулся. Его кожа была холодной и влажной от пота. Артём понимал, что парню нужна помощь, и как можно скорее. Но как вытащить его отсюда, если наверху, возможно, находится тот, кто его сюда привёл? Или это просто шум ветра, шутка воображения, разыгравшегося среди мёртвых стен?
Он заставил себя успокоиться. Паника — плохой советчик. Нужно было мыслить ясно, как на допросе, когда перед тобой сидит подозреваемый и лжёт, не моргнув глазом. Тогда Артём не мог задавать вопросов, но мог слушать. И сейчас он тоже мог только слушать. И ждать.
Прошло, как ему показалось, около получаса. Шаги наверху стихли. Возможно, тот, кто ходил, ушёл. А возможно, просто затаился. Артём не знал, что хуже.
Он решил рискнуть. Включил фонарик, но прикрыл его ладонью так, чтобы свет пробивался лишь узкой щелью. Этого было достаточно, чтобы осмотреться. Он осветил лицо Игоря: оно было бледным, с синеватым оттенком, губы потрескались, на лбу запеклась кровь. Парень всё ещё был без сознания, но дыхание стало ровнее.
Артём снова подумал о том, что не может позвать на помощь. Никогда ещё его немота не ощущалась так остро, так унизительно. Он был словно заперт в собственном теле, и единственный ключ — его руки, способные писать, — был бессилен в этой ситуации. Кому он мог написать? Кому передать записку? Вокруг ни души.
Он опустил фонарик и снова погрузился в темноту. Нужно было придумать план. Вернуться в город, привести помощь? Но тогда придётся оставить Игоря здесь одного, в этом мёртвом месте, на милость того, кто, возможно, ещё прячется в тенях. Остаться и ждать, пока парень очнётся? Но сколько это займёт — час, два, сутки? А если он вообще не очнётся?
Артём провёл рукой по лицу, стирая холодную испарину. Он чувствовал, как напряжение сковывает мышцы, как каждая клетка его тела требует немедленного действия. Но действовать было нельзя. Только ждать.
Он вспомнил, как в первые дни после потери голоса его охватывала подобная же беспомощность. Он просыпался среди ночи в холодном поту, пытаясь кричать, но из горла вырывался лишь сдавленный хрип. Он звал на помощь, но никто не слышал. Он был один, и это одиночество было страшнее любой физической боли.
Теперь к одиночеству добавился страх. Не за себя — за Игоря. За этого парня, который, как и он, стал жертвой жестокого дара. За его мать, которая ждёт сына и не находит себе места. За всех тех, кто, возможно, уже сгинул в этих мёртвых стенах, потому что кто-то решил открыть им глаза на правду.
Артём сжал кулаки. Он не мог допустить, чтобы это дело закончилось ещё одной трагедией. Он должен был выбраться отсюда. Должен был найти того, кто стоит за всем этим.
Он снова включил фонарик, на этот раз смелее, и осмотрел подвал более внимательно. В углу, у самой стены, он заметил то, на что раньше не обратил внимания: несколько листов бумаги, разложенных на полу, словно для чтения. Он подполз к ним, стараясь не шуметь. Это были исписанные от руки страницы. Почерк был размашистым, с наклоном вправо, буквы крупные, неровные.
Он поднял один лист и поднёс к свету фонарика. На бумаге было написано:
«Я не лгу. Я никогда не лгал. Но моя правда — это не та правда, которую вы хотите услышать. Это правда, от которой вы прячетесь за ширмой вежливых слов и пустых обещаний. Это правда, которая разрушает иллюзии. Я — голос, который говорит то, о чём вы боитесь даже подумать».
Артём перевернул лист. На обороте было ещё несколько строк:
«Они называют меня чудовищем. Но я лишь отражаю то, что скрыто. Я — правда, которую вы не можете вынести. И те, кто слышит меня, уходят добровольно. Они не убивают себя. Они просто перестают цепляться за жизнь, потому что я показываю им, насколько их жизнь пуста».
Артём почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это был почерк человека, который не просто верил в свою правду — он наслаждался ею. Человек, который считал себя пророком, призванным открыть людям глаза на их ничтожество. Но за этим стояла не забота, а садизм. Он не спасал — он убивал. Медленно, изощрённо, с помощью слов.
Он отложил первый лист и поднял второй. На нём были выписаны чьи-то имена, даты, обрывки фраз. Артём узнал несколько фамилий: люди, которые, по слухам, покончили с собой за последние месяцы. Об этих смертях не говорили вслух — в городе и без того хватало мрачных новостей. Но теперь Артём начал понимать: возможно, все эти самоубийства были не случайными. Возможно, все эти люди стали жертвами «правдорёба», как назвал его про себя Артём.
Он продолжал читать. На третьем листе были записаны фразы, которые человек говорил своим жертвам. Артём пробежал глазами по строкам и вздрогнул. Это были не просто обвинения или разоблачения. Это были хирургически точные удары по самым уязвимым местам: страхи, сомнения, тайные грехи, в которых человек боялся признаться даже самому себе. Каждое слово было подобрано так, чтобы причинить максимальную боль.
Артём вспомнил, что говорил Игорь: этот человек знал о нём всё — о его семье, о его отношениях, о его самых сокровенных мыслях. Как он получил эту информацию? Возможно, он следил за своими жертвами, изучал их, прежде чем нанести удар. Или, возможно, у него был доступ к каким-то базам данных, к личным перепискам. В любом случае, это был не просто безумец, болтающий на площади. Это был расчётливый, холодный хирург, который знал, где резать.
Артём сложил листы в карман. Они могли стать уликами. Он обязан был сохранить их, чтобы потом передать тем, кто сможет использовать их в расследовании. Если, конечно, он сам выберется отсюда.
Он снова посмотрел на Игоря. Парень пошевелился, застонал. Веки его задрожали, и он медленно открыл глаза.
— Где я? — прошептал он, озираясь.
Артём приблизился, коснулся его руки. Игорь сфокусировал взгляд на нём, и в его глазах мелькнуло узнавание.
— Вы… вы здесь, — выдохнул он. — Я думал, это сон.
Артём покачал головой. Он взял блокнот и написал: «Ты в подвале. Мы должны выбраться. Ты можешь идти?»
Игорь прочитал, слабо усмехнулся.
— Не знаю. Мне всё ещё кажется, что я слышу его голос. Он повторяется у меня в голове, как заезженная пластинка.
Артём написал: «Что он говорил?»
Игорь закрыл глаза, и его лицо исказилось, словно от острой боли.
— Он говорил, что всё, во что я верил, — обман. Что я не талантлив, что я не нужен, что я — ошибка природы. Он говорил, что моя мать проклинает тот день, когда родила меня. Что моя девушка изменяла мне с моим лучшим другом. Что мои стихи — бездарные поделки, которые никому не интересны. Он говорил это так спокойно, так уверенно, словно читал из книги. И я… я не мог ему возразить. Потому что он был прав.
Голос Игоря сорвался на шёпот. По щекам потекли слёзы, но он не вытирал их. Артём смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается нечто тёмное, похожее на гнев, смешанный с жалостью.
Он написал: «Он не был прав. Он просто знал, как тебя сломать».
Игорь покачал головой.
— Вы не понимаете. Это была не ложь. Я чувствовал это. Каждое его слово было как гвоздь, вбитый в меня по самую шляпку. После этого я не могу… я не хочу жить.
Артём сжал его руку. Он хотел сказать, что понимает, что сам прошёл через подобное, что правда не всегда стоит того, чтобы её слышать. Но он не мог говорить. Он мог только писать.
«Ты жив. Это главное. Мы найдём его. Остановим».
Игорь посмотрел на записку, потом на Артёма. В его взгляде была безнадёжность.
— Зачем? Чтобы он сказал вам то же самое? Чтобы вы тоже возненавидели себя?
Артём медленно покачал головой. Он написал:
«Я уже слышу правду каждый день. Я слышу её в каждом лживом слове. Но я не собираюсь умирать».
Игорь долго смотрел на эти слова. Затем он попытался сесть. Артём помог ему, поддерживая за плечи. Парень был слаб, но в его глазах появилась искра — слабая, едва тлеющая, но всё же искра.
— Вы правы, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы он победил. Но я боюсь, что он снова придёт.
Артём написал: «Мы уйдём до этого».
Он встал, осмотрелся. В подвале было темно, но фонарик ещё работал. Он осветил выход — лестницу, по которой спустился. Она вела наверх, к складу. Если шаги действительно были реальными, то тот, кто ходил, мог ждать за дверью. Но другого пути не было.
Артём помог Игорю подняться. Парень опирался на него, его ноги дрожали. Вместе они медленно двинулись к лестнице. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. Артём держал фонарик в одной руке, нож — в другой. Он был готов ко всему.
Они дошли до лестницы. Артём посветил наверх. Там было темно. Он прислушался: ни звука. Только ветер где-то вдалеке.
Он кивнул Игорю, и они начали подниматься. Ступени скрипели, и каждый скрип казался оглушительным. Артём замер на середине, прислушиваясь. Тишина.
Наконец они выбрались в помещение склада. Свет фонарика заметался по стенам, выхватывая из мрака очертания разрушенных конструкций. Всё выглядело так же, как и час назад. Никого не было видно.
Артём почувствовал, как напряжение немного отпускает. Возможно, шаги были всего лишь игрой его воображения, порождённой страхом и усталостью. Но он не спешил убирать нож.
Они направились к выходу. Ворота были всё так же приоткрыты. Серый свет сочился сквозь щель. Артём помог Игорю преодолеть последние метры, и они выбрались наружу.
Дождь почти прекратился, превратившись в мелкую морось. Воздух был сырым и холодным, но Артём вдохнул его с облегчением. Они были снаружи. Впереди — дорога, по которой можно вернуться в город.
Они отошли от склада на безопасное расстояние. Игорь опустился на землю, обессиленный. Артём стоял рядом, оглядываясь по сторонам. Он не мог избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Что где-то среди этих руин прячется тот, кто уже видел их и ждёт.
Он достал блокнот и написал: «Отдохни. Потом пойдём. Ты должен рассказать мне всё, что помнишь».
Игорь кивнул, закрыв глаза. Артём сел рядом, не выпуская ножа из рук. Он знал, что впереди их ждёт долгий путь — и не только до города, но и к разгадке этого кошмара. И он должен быть готов.
Тем временем за его спиной, среди руин, едва слышно скрипнула дверь. Артём не обернулся, но почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись. Он слышал этот звук. И знал, что он означает.
Они здесь не одни.Артём медленно, не делая резких движений, повернул голову. Он не хотел, чтобы тот, кто скрывался среди руин, понял, что его заметили. Взгляд его скользнул по ржавым балкам, по грудам битого кирпича, по тёмным провалам окон. Всё было неподвижно, лишь лёгкий ветер шевелил обрывки полиэтилена на куче строительного мусора. Но он знал: звук, который он слышал, не был порождён ветром. Это был скрип дверной петли, негромкий, но отчётливый, как вздох.
Артём выждал несколько секунд, затем склонился к Игорю и одними губами, почти беззвучно, произнёс:
— Молчи.
Игорь, несмотря на слабость, уловил движение губ и замер. Его глаза расширились. Артём приложил палец к губам, призывая к тишине, и медленно выпрямился. Он не знал, сколько человек прячется среди развалин — один или несколько, вооружены ли они. Но он понимал, что оставаться на открытом месте нельзя. Нужно было уходить, но так, чтобы не подставить спину.
Он оглянулся, оценивая обстановку. В двадцати метрах от них, слева, стоял остов разрушенного кирпичного здания с дверным проёмом, за которым темнел коридор. Там можно было укрыться, переждать, а затем попытаться обойти опасность. Справа — широкий пустырь, заросший бурьяном, ведущий к старой железнодорожной насыпи. Открытое пространство, где они будут как на ладони. Но если бежать быстро, возможно, удастся оторваться.
Артём выбрал первое. Он не был уверен, что Игорь выдержит бег по пересечённой местности. Парень едва стоял на ногах, и каждый лишний метр мог стать для него последним. Лучше было спрятаться и дать ему отдышаться.
Он тронул Игоря за плечо и указал на здание. Тот понял, кивнул. Артём помог ему подняться, и они, пригибаясь, двинулись к дверному проёму. Он старался ступать неслышно, но под ногами то и дело хрустели осколки кирпича и щебень. Каждый звук казался оглушительным, словно выстрел.
Когда они добрались до входа, Артём обернулся, вглядываясь в руины позади. Никого. Он завёл Игоря внутрь, в тень. Помещение было пустым, с голыми стенами, на которых сохранились следы копоти. Потолок частично обрушился, и сквозь прорехи в крыше сочился серый свет. Под ногами валялись куски штукатурки, ржавая арматура, осколки стекла.
Они остановились за выступом стены, у оконного проёма, выходящего на пустырь. Артём усадил Игоря на корточки, а сам встал у стены, осторожно выглядывая наружу. Его рука сжимала рукоять ножа так, что побелели костяшки.
В тишине прошло несколько минут. Никто не появлялся. Артём уже начал сомневаться, не послышалось ли ему. Но чутьё, отточенное годами службы, подсказывало: опасность рядом. Она была невидимой, но осязаемой, как запах гари от далёкого пожара.
Игорь зашевелился, потянул Артёма за рукав. В его взгляде читался немой вопрос: «Кто это?» Артём пожал плечами и покачал головой. Он не знал. Но у него были подозрения.
Он достал блокнот, присел рядом с Игорем и написал: «Тот человек, который привёл тебя сюда. Как он выглядел?»
Игорь прочитал, сглотнул, затем едва слышно прошептал:
— Он был… обычный. Среднего роста, худой. Носил длинное серое пальто, хотя было не так уж холодно. И шляпу, надвинутую на глаза. Я не разглядел его лица. Он всё время держался в тени. Но голос… его голос был мягким, вкрадчивым. Таким, что хочется слушать, даже когда он говорит ужасные вещи.
Артём кивнул, записывая. Затем добавил: «Что-нибудь ещё? Особые приметы, запах, походка?»
Игорь задумался, морща лоб.
— Запах… да, был запах. Сладковатый, как будто ладан или что-то церковное. И ещё — он носил перчатки. Чёрные кожаные перчатки. Я помню, как он доставал из кармана сложенный лист бумаги, и пальцы в перчатках были очень тонкими, длинными. Как у пианиста.
Артём записал: «Перчатки, длинные пальцы, запах ладана, серое пальто, шляпа. Он упоминал своё имя?»
Игорь покачал головой.
— Нет. Он называл себя просто «тот, кто говорит правду». Или иногда «правда». Как будто он и есть сама правда, воплощённая в человеке.
Артём почувствовал, как по спине пробежал холод. Это не было случайным совпадением. Человек, который называл себя правдой, использовал свою уникальную способность — или проклятие — для уничтожения других. Он не просто излагал факты. Он выворачивал души наизнанку, находя в них самые тёмные закоулки и направляя туда свет, который ослеплял.
Он снова написал: «Как он тебя нашёл? Ты сказал, он подошёл в парке. Почему именно ты?»
Игорь пожал плечами.
— Я не знаю. Может, он следил за мной. Или за всеми нами — теми, кто потерял голос. Он знал обо мне то, что я никогда никому не рассказывал. Он знал о моём дневнике, о моих стихах, о моих страхах. Как будто он был внутри моей головы.
Артём отложил блокнот и задумался. Если этот человек действительно обладал способностью не только говорить правду, но и каким-то образом знать сокровенное, то его сила была почти сверхъестественной. Но Артём не верил в мистику. Он верил в факты. И факты говорили, что этот человек тщательно изучал своих жертв, прежде чем нанести удар. Он был не только психопатом, но и шпионом, который умел подбираться незаметно.