Крыса и Алиса

Об авторе

Алена Алтунина (настоящее имя Елена Муляр).

Окончила художественную школу, в 19 лет поступила на архитектурный факультет в Полтаве, после первого курса взяла академический отпуск и уехала в Москву, надеясь заработать денег. За полгода заработать особо не удалось, пришлось бросить институт и осесть в Москве, где позже окончила гуманитарный факультет МИСиС (Московский институт стали и сплавов), вышла замуж. Вместе с мужем воспитывает троих детей.

Первая книга Алены Алтуниной «Убийство с хеппи-эндом» вышла в издательстве АСТ в 2012 году. В мае 2013 года вышла вторая книга «Выжить за бортом».

Среди множества увлечений, таких как вязание, шитье, рисование, дизайн интерьеров, вождение автомобиля, самым главным стало – писать детективы – профессия и увлечение!

Крыса и Алиса

День выдался что надо: солнышко светило ласково и радостно, по небу проплывали белоснежные курчавые облака, воздух обволакивал теплом и слегка подрагивал, – самое время, чтобы изобразить тот вид, который я заприметила с берега реки, где она извивалась и открывала великолепный пейзаж. Огромная старая ива свесила над рекой гибкие тонкие ветки. Некоторые из них утопали в воде, пытаясь уплыть за течением. Ива и небо отражались в чистой воде, создавая оптический обман: линия горизонта размывалась, и было непонятно, где вода, а где – небо, где ива, а где – ее отражение. Завораживающая картина! Я давно хотела написать ее, только ждала хорошей погоды. И вот, выйдя из дома, поняла, что погодка самая подходящая, и нужно ловить момент.

У соседа я взяла лодку и поплыла по реке. Настроение – лучше не бывает! Вода, лодка, прекрасная погода и перспектива живописать. Что еще нужно художнику, чтобы ощутить вдохновение? Я приплыла к месту назначения, пришвартовала лодку, достала из нее мольберт и вскарабкалась на берег. После гребли руки немного болели, и я села под кустом отдохнуть. Здесь в лесу было так много кислорода и прохладной тени. Вокруг убаюкивающе гудели насекомые и шелестела листва. После потения за веслами на меня навалилась сладкая истома. «Немного полежу, а потом – за работу!» – сказала я сама себе. Однако я не смогла побороть искушение, поэтому решила немного вздремнуть, надеясь, что за это время погода не изменится: проснусь и начну писать. Уже засыпая, я подумала, что этот сюжет похож на сказку Льюиса Кэрролла, в которой Алиса уснула, и с ней произошли невероятные приключения. Меня тоже зовут Алиса. Только вряд ли со мной что-то произойдет в этой глуши – даже кролик не сможет появиться! Откуда ему здесь взяться?

Сколько я спала – не знаю. Наверное, немного: вокруг ничего не изменилось, солнце по-прежнему светило с нужной точки. Только проснулась я не сама – меня разбудил чей-то голос:

– Крыса!

Я вздрогнула: этих грызунов я боюсь патологически. И мгновенно пришла в себя, решив, что это сон: я ведь думала о кролике, когда засыпала, вот он и трансформировался в крысу. Во сне все возможно.

Но тут я услышала какое-то утробное мычание и покашливание. «Наверное, это страстные влюбленные забрели в эту чащу, чтобы заняться сексом», – предположила я. Вот ситуация! Теперь придется сидеть и слушать их вздохи. Или, может, лучше выдать свое присутствие и спугнуть их? Но мужской голос спросил:

– Доигралась, крыса?! Только так можно усмирить тебя!

Эти слова и угрожающая интонация не были похожи на вопрос влюбленного. Тогда я захотела посмотреть, что происходит. На коленях подползла поближе к кустам и осторожно раздвинула их.

«Мамочка! Это просто дурной сон! Такого в действительности не бывает!» – подумала я.

На земле лежала связанная женщина. Ее рот был заклеен скотчем, и это она мычала, пытаясь что-то сказать. Рядом с ней были два парня. Один копал яму небольшой лопатой, второй стоял над женщиной и говорил ей страшные слова:

– Вот и конец тебе, крыса! Можешь помолиться перед смертью. Хотя тебя это вряд ли спасет – будешь гореть в аду!

Боже мой, что сейчас будет?! Богатое воображение так живо нарисовало предстоящие ей муки, что мне стало дурно. Я не очень храбрый человек, но перспектива увидеть обещанное женщине убийство заставила меня действовать. Я осмотрелась: вокруг ничего, похожего на оружие, не было. Даже плохонькой палки не оказалось. У меня с собой только мольберт. Еще есть весло, но оно возле лодки у берега. И если я начну спускаться за ним, то точно выдам себя. Что делать?! Я посмотрела на мольберт. Может, прыснуть этим парням в лицо краской или ударить кисточкой? Глупость какая! Да вот же оно, смертельное оружие – тренога от мольберта! Она и тяжелая, и острая. Я осторожно отвязала ее. Ну, в бой! Теперь вся надежда на удачу. Если я не одолею парней, то меня, скорее всего, закопают вместе с женщиной. Эта здравая мысль не остановила меня, а наоборот, придала столько сил, что я не раздумывая бросилась на убийц.

Первым я ударила того, что стоял ко мне спиной. И правильно сделала – в руке у него был пистолет с глушителем. Второй поднял голову и выставил перед собой лопату. У него оказалась хорошая реакция, но на моей стороне была внезапность, и на долю секунды я оказалась быстрее: тяжелая тренога полетела ему в лицо. Главное – не промахнуться! Сила броска и траектория полета треноги оказались верными – та попала по лопате, а потом вместе с ней ударилась о лицо парня. Он упал в яму, которую копал. Не рой яму другому, а то сам в нее попадешь! Вот как воплотилась пословица в реальной жизни.

Я подняла треногу – она мне еще пригодится для мирных целей, – и на всякий случай забрала пистолет. Подошла к женщине и начала ее развязывать. Это было непросто: узлы сильно затянулись. Пришлось наклониться и достать лопату. Лицо у парня, лежащего в яме, было изуродованным. Неужели это я его так? Невероятно, на что могут быть способны люди в экстремальных ситуациях! Лопата оказалась достаточно острой, чтобы разорвать веревки. Когда женщина была развязана, зашевелился первый парень. Я уже хотела прибегнуть к испытанному оружию и ударить его по голове, но не успела. Женщина схватила пистолет, который я положила рядом с ней, пока возилась с веревками, и выстрелила в парня.

– Вы с ума сошли! – закричала я. – Вы убили его!

Но она меня не слушала и прицелилась во второго парня. Довели человека! Среди бела дня стреляет направо и налево. Я помешала ей совершить убийство. Кем бы ни был этот парень, я не сторонник крайних мер. А может, мне просто не пришлось дойти до точки, до которой дошла эта женщина? Как бы там ни было, я оттолкнула ее:

– Прекратите! Что вы делаете! Я спасла вас не для того, чтобы вы убивали! Нам нужно уходить! Идите за мной! – я потянула ее, и она послушалась.

Мы спустились к берегу и сели в лодку. Нужно было плыть к дому. Но оказалось, что у меня так дрожали руки, что даже тяжелые весла ходили ходуном.

– Не могу, – сказала я.

Женщина сорвала скотч со рта.

– Куда грести? – спросила она хриплым голосом.

– Туда! – я показала вибрирующим пальцем в направлении дома.

Женщина налегла на весла, и мы поплыли возле самого берега, прячась за нависающими кустами. По дороге мы молчали. На языке вертелось множество вопросов, но после пережитого у меня не было сил говорить.

Я рассматривала женщину. Она была красивой. Абсолютно белые волосы были очень коротко подстрижены. Грязное лицо с правильными чертами: ровный нос, красиво очерченный рот, выразительные, немного жесткие голубые глаза. Кажется, она из тех людей, которых трудности только закаляют. Вон какой у нее решительный вид, и руки не дрожат! Не то, что у меня. Такое впечатление, что это она меня спасла, а не наоборот! Я сейчас, наверное, выгляжу жалко. Полный упадок сил и сломленный дух. Но что удивляться?! Я человек мирный, неконфликтный. А тут такая передряга. Пришлось даже людей избить. Я вспомнила лицо парня с лопатой. Б-р-р! Теперь он мне точно будет сниться – я художник, и разные образы часто преследуют меня.

Моя жизнь мало насыщена событиями: живопись, выставки, мирный, малоприметный муж, и опять живопись… Со мной никогда ничего подобного не происходило, да и не могло произойти. Мой образ жизни далек от страстей. Все слишком пресно, но это однообразие и дает мне силы творить. Моя страсть – живопись, которая зачастую так поглощает меня, что я с трудом возвращаюсь к реальности. Будь моя жизнь чуть активнее, я перестала бы писать из чувства самосохранения или давно бы перебралась жить в психушку – лишнюю нагрузку мой мозг просто не осилит.

Как я упоминала, у меня есть муж. Он иждивенец, давно и плотно сидящий на моей шее. Не уверена, что он когда-либо работал – это не его путь. Думаю, женитьба на мне – единственное действие, к которому он приложил усилия и которое себя оправдало. С тех пор он никогда не напрягался – он достиг своей вершины. Даже в то время я осознавала, что его «ухаживания» за мной не от великой любви, а от меркантильных интересов. Но не понимала, что я могу ему дать: на момент нашего знакомства я была малоизвестным и невостребованным художником. Я ведь могла не состояться – и тогда бы оказалось, что Кока зря старался. Хотя я мало разбираюсь в таких вещах, все равно понимаю, что его ухаживания были слишком скорыми и лишенными романтической окраски.

Всю неделю Кока приходил на мою первую выставку, целый день рассматривал картины, пил кофе из автомата и мозолил глаза. К концу недели он так примелькался, что я уже начинала высматривать его среди посетителей. И если не находила, удивлялась, куда это он исчез. Но он не исчезал навсегда, и я окончательно привыкла к его присутствию. Когда на закрытии выставки он пригласил меня ко мне же домой, я обрадовалась. В моей жизни было мало друзей и вообще не было мужчин, я была одиноким человеком. И хотя меня это не беспокоило, иногда хотелось ощущать рядом с собой живое существо. Когда-то у меня даже была собака, но она через месяц сбежала прямо у меня на глазах, примкнув к своре бродячих дворняг. И как я ни звала ее, она не захотела вернуться – наверное, я плохо за ней ухаживала. Наш союз с Кокой оказался взаимовыгодным: он с упоением бездельничал, находясь под моим материальным покровительством, а рядом со мной появилась живая, молчаливая, не стремящаяся сбежать душа. И не только его физическое присутствие было ценно для меня: Кока, как оказалось, был очень полезен в некоторых случаях. Живописью я занимаюсь ежедневно. Это и мой хлеб, и мое призвание, и смысл жизни. Но примерно раз в месяц со мной случается приступ неземного вдохновения – это что-то вроде транса, сомнамбулического, лунатического или другого ненормального состояния. За несколько часов до него меня начинает потряхивать, пропадает аппетит, я плохо слышу и воспринимаю действительность. Голова работает над образами будущего полотна, и я готовлюсь написать что-то, даже не до конца успевшее сформироваться в моем воображении: есть только идея, неясный образ, нечто эфемерное. Когда я оказываюсь в мастерской и прикасаюсь к полотну кистью, образы становятся отчетливее, и мои кисти творят как бы сами по себе. Я лишь орудие в руках высших сил, в такие моменты для меня существует только этот процесс, и неважно, сколько часов он длится – все физиологические потребности забываются. Так вот, в эти моменты Кока как верный пес сидит под дверью мастерской и прислушивается к любому шороху. И когда я высовываю голову из мастерской и говорю: «Церулеум… масло!» – он понимает, что мне нужно не подсолнечное и не сливочное масло, а масляная краска, и именно небесно-голубого цвета. Кока открывает специальный шкафчик и приносит то, что нужно. Оставлять запасы краски мне под рукой нельзя: в случае «приступа» они будут использованы почти все, так как, повторяюсь, я себя не очень-то контролирую. Именно в эти моменты я создаю что-то стоящее в прямом и переносном смыслах. Эти полотна необыкновенные, иногда сама не верю, что это я их сотворила. И покупают их у меня за огромные деньги. Последняя моя работа была оценена в пятьдесят тысяч долларов, а поскольку претендентов на нее было несколько, то купили ее за сто тысяч. Хотя и «нетрансовые» картины неплохо продаются, но за меньшие деньги. Наверное, Кока разглядел что-то такое в моих ранних работах, раз так «привязался» ко мне. Он невероятно эрудированный человек. Я так думаю, понять это непросто, так как он почти всегда молчит: его ум выдают лишь глаза и то количество книг, которое он ежедневно читает. Даже если сотая часть прочитанного осядет в его голове, он уже будет на порядок умнее многих далеко не глупых людей.

Так мы с ним и живем, наверное, не совсем нормально, не очень романтично. Скорее, как друзья, чем как любящие супруги. Но думаю, на земле нет двух одинаковых браков. Все супружеские пары живут как умеют, выстраивая отношения по своему усмотрению. Наши отношения были такими.

Мы почти доплыли до места, где было удобно оставить лодку. Я показала рукой:

– Нам туда!

Женщина кивнула.

Она догребла до берега и втащила лодку подальше на песок, хотя я из лодки еще не вышла! Я так и села обратно от удивления. Вот это силища! Нет слов! А она даже не обратила на это внимания. Женщина почти вскарабкалась на крутой склон, и только потом оглянулась. Заметив, что я все еще сижу в лодке разинув рот, она нетерпеливо махнула мне рукой. Я очнулась и поспешила за ней.

Я шла позади и незаметно рассматривала ее. Высокая, гибкая, крепкая, даже немного мускулистая, она шла пружинистой, грациозной и какой-то крадущейся походкой, как рысь или пантера. Ее красивая фигура с плавными изгибами и правда напоминала изящные контуры кошки. Нужно будет сделать с нее наброски – такое физическое совершенство нечасто встретишь.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Кэт. Или Катерина, – представилась она.

Надо же, Кэт. То есть «кошка». Очень ей подходит. Назвать ее Катей язык не повернется – это имя к ней не имеет отношения, оно для другой женщины: пухленькой, милой и домашней. Кэт на такую не была похожа.

Она уверенно шла впереди меня будто к себе домой и оглянулась лишь только раз, когда мы подошли к поселку. Взгляд ее спрашивал: дальше куда? Я указала рукой на свой дом:

– Туда!

Она опять кивнула и зашагала к дому как хозяйка.

Дом – моя гордость. Когда картины начали приносить хороший доход, я сообщила Коке, что хочу уехать из душной и тесной для меня квартиры за город. Квартира, хоть в ней и были три комнаты, давила стенами: мне не хватало пространства, воздуха. Хотелось, чтобы взгляд не цеплялся за многочисленные предметы мебели и не упирался в очередную стену. Я мечтала об уютном и просторном доме с большими комнатами, где мебель будет по назначению, а не потому, что жалко выбросить, и при этом изысканной, может быть, антикварной. Я хотела, чтобы стены были выкрашены в пастельные тона, и на них висели мои самые любимые полотна. Чтобы, выйдя на балкон, не смотреть в окна соседей, а лицезреть простор поля или зелень леса, или рябь реки. Чтобы глаза отдыхали от суеты.

Когда риелтор предложила нам этот вариант, я сразу поняла, что это мой дом: он стоит немного на возвышенности, из окон видны и лес, и река, и луг. Площадь участка – двадцать пять соток с редко засаженным газоном, в основном по периметру росли ели, кипарисы, декоративные кустарники, лишь рядом с домом сохранился старый крепкий дуб, который мне очень нравился. От него падала красивая тень, а осенью – резные разноцветные листья и желуди: сочетанием красок и оттенков на дубовых листьях я могла любоваться бесконечно. Дом был большой, просторный, из светлого кирпича. Строители разрушили все стены, которые можно было снести, увеличили проемы окон, и он получился идеальным. Выстроен он был буквой «Г»: в одной части располагалась гостиная, около сорока квадратных метров, во второй – кухня-столовая. В обеих частях были панорамные окна. То есть не только окна в пол на первом этаже, но и такие же огромные окна на втором. Там, где кухня с гостиной пересекались, со стороны столовой находилась лестница на второй этаж, рядом с ней – комната для гостей, кабинет и санузел. На втором этаже тоже был санузел, мой любимый, с огромной ванной, и две спальни: моя и Кокина. Вся стена гостиной была увешана моими картинами. Часто, лежа на диване, я смотрела не в телевизор, а медитировала над своими картинами, мысленно доводя их до совершенства. Такие упражнения помогали мне в следующих работах вносить дополнительные штрихи, которые ранее я упустила.

Еще на участке стоял флигель, в котором размещалась моя мастерская. В отличие от дома, здесь царил хаос. Наша приходящая домработница, впервые увидев ее, пришла в ужас и растерялась: разобраться, что выбросить, а что оставить в ней, могла только я. Только я знаю назначение некоторых предметов, поэтому и убираюсь в мастерской сама. Каждая уборка заканчивается одинаково: сначала я что-то отсортировываю, раскладываю по местам, затем натягиваю холст на раму или рассматриваю уже подготовленные холсты. Потом мне приходит в голову очередной сюжет картины, и я незаметно для себя начинаю делать наброски. А дальше – уже дело техники: я иду к заветному шкафчику, достаю краски и продолжаю работать с цветом. Как только я пропадаю в мастерской, Кока, несмотря на свою лень, заходит ко мне и определяет, нормальная я или в трансе. Вдруг он не заметил характерных признаков надвигающегося приступа? Если я в норме, он спокойно возвращается в свое любимое кресло. Если я в «припадке» – садится под дверью мастерской, читает и прислушивается: вдруг я окончательно съеду с катушек, и мне потребуется помощь.

Когда я и Кэт вошли в дом, Кока дремал. Почувствовав наше присутствие, он открыл глаза и оторопело посмотрел на Кэт. Сначала я решила, что он удивился появлению гостьи в нашем доме, но когда Кока покраснел, то поняла, что это что-то другое. Кэт стояла ближе к нему, а я из-за ее спины наблюдала его странную реакцию. Он смотрел на нее глазами кролика, которого зомбирует удав, и не мог отвести взгляда. Его зрачки расширились и потемнели. Не знаю, о чем Кока думал в этот момент, а я вдруг поняла, что он никогда на меня так не смотрел: как на женщину, совершенство, как на что-то фантастически прекрасное. Меня он вообще редко рассматривал, только когда нужно было определить степень моего помешательства на живописи – это было нужно для общего дела, для поддержания нашего благосостояния. А просто так, как он сейчас пялился на Кэт – никогда! Я ощутила укол. Нет, не ревности, а зависти! Да, я завидовала! Завидовала Кэт, в которой с первых секунд увидели женщину. Мне ведь тоже хочется хоть раз в жизни почувствовать себя такой, а не художницей с легким приветом, несущей «золотые яйца». Сегодня я осознала, что на меня никогда так не посмотрят.

Мысленно я сравнила нас: почти одного роста, обе стройные. Только она фигуристо-стройная, как девушка с обложки, а я просто худосочная. Я вовсе не крепкая. Немного сутулая, так как с юности стеснялась четвертого размера груди, привыкла сжиматься и прятать ее. Сейчас уже комплекс исчез, а привычка осталась.

У меня, как и у Кэт, голубые глаза. И хотя они большие и красивые, их почти никто не замечает: свою близорукость и я прячу за очками. Волосы у меня средней длины и неопределенного цвета – я всегда знала, что этот цвет делает меня блеклой и неинтересной, но никак не могла придумать, какой краской мне окрасить волосы. В этом случае мне мешал мой художественный вкус. Я представляла некий сложный интересный цвет, почти как на дубовых листьях. Когда я пыталась объяснить и даже изобразить это буйство красок стилистам, они смотрели на меня как на «мадам Куку» и не понимали. Я обижалась и уходила, с чем пришла. У Кэт же волосы аккуратно подстрижены, а цвет такой, будто она только что из салона – даже корни еще не отросли. Может, убийцы забрали ее прямо из парикмахерского кресла?..

Но думаю, что даже будь мы близнецами, я бы все равно казалась невзрачной рядом с Кэт, потому что она вела себя как повелительница вселенной, я же – как серый мышонок. Я не умею себя правильно подавать и повелевать не привыкла.

Кока встал, что уже нонсенс. И сказал каким-то новым и нарочито равнодушно-веселым голосом:

– У нас гости? Представь нас, Алиса! Я – Николай.

Я уже вышла из тени Кэт и могла видеть их обоих.

Она кивнула и села в любимое кресло Коки. Он ни мимикой, ни действиями не выразил протест. Просто чудо какое-то! Кока никого не подпускал к своему креслу – это был только его трон, его движимое имущество. Я так уж точно ни разу в нем не сидела. Может, потому что была слишком занята.

– Ее зовут Кэт, – представила я гостью.

Кока преобразился лицом. Видимо, это имя ему навеяло какие-то фантазии. «Мое имя тоже необычное, – подумала я, – но ты от него так слюни не пускал».

Какой сегодня странный день, а начинался так многообещающе! Иву у воды я так и не изобразила, зато влипла в историю, которая уже давно выглядит подозрительной.

– Думаю, вы хотите принять душ? – спросила я у Кэт.

Она кивнула.

– Давайте подберем вам что-то из моей одежды? Думаю, она вам подойдет, – предложила я.

Кэт слишком пристально посмотрела на меня и бодро поднялась с кресла. Кока тоже подался за ней. Я остановила его жестом:

– Мы справимся сами, – отрезала я.

После этих слов Кока наконец-то заметил меня и как-то скис.

– Ну да, – протянул он.

Пока я подбирала одежду для Кэт, она стояла рядом и внимательно изучала меня. Даже чересчур внимательно. Ну конечно же! Я ведь ее спасла. Похоже, думает, откуда у такой хлипкой особы столько храбрости. Да я и сама удивляюсь! Позже расспрошу о тех типах, которые хотели ее убить. Интересно, что она такого натворила? Может, отвергла влиятельного поклонника? Или украла что-то ценное? Или?.. Даже не знаю, что еще придумать.

Я отложила вещи и проводила ее в ванную, сама ушла на кухню посмотреть, что приготовила Галина – наша домработница. Еды оказалось вдоволь, хватит нам всем. Кока подошел ко мне и спросил:

– Кто она? Где ты ее взяла?

– Ее хотели убить в лесу. Я ее спасла, – ответила я.

– Да ладно! – не поверил он.

– Представь себе! Красивая, да? – спросила я его в лоб.

Вместо ответа Кока покраснел. Он легко краснеет, потому что Кока – рыжий. У него длинные волосы до плеч, большие грустные карие глаза и улыбчивый рот с алыми губами. Когда мы с ним только познакомились, я подумала, что он очень похож на добродушного кокер-спаниеля, отсюда и прозвище – Кока.

К нам подошла посвежевшая Кэт. Она была в моих шортах, обнажающих стройные и смуглые ноги. Светлую и тонкую футболку она надела на еще влажное тело, поэтому ее грудь предстала перед нами во всей красе. Даже я залюбовалась. Что уж говорить о Коке?.. Он шумно сглотнул и с трудом отвел от нее взгляд. Молодец, подобрал слюни!

Мы сели за стол. Галина оставила нам сваренный ею овощной супчик, зажаренного гуся и домашний хлеб. Кока принес бутылку красного вина. Кэт не стала пить вино и есть суп, а накинулась на гуся. Она ела жадно, разгрызая кости и почти не оставляя объедков. Видимо, ей долго не удавалось поесть. Бедная…

Зато Кока налегал на вино, что за ним раньше не водилось. Иногда мы пили глинтвейн, сидя у камина, изредка – сухое вино, когда хотелось расслабиться. Но немного, только чтобы кровь разогнать. Я обычно пила после приступов, потому что после них у меня не бывало аппетита, а от бокала вина он появлялся.

Сегодня же Кока выпил намного больше обычного и вообще вел себя странно. Всегда вялый и расслабленный, обычно он спал или читал, изредка смотрел телевизор, еще реже выходил за пределы участка. Сейчас же он был возбужден, взвинчен и даже говорлив:

– Девочки, давайте выпьем за знакомство! Нам очень приятно, что вы, Кэт, посетили наш дом.

Кэт ела, не обращая на него внимания. А Кока не унимался:

– Мы живем так скучно. Правда, Аля? – это он мне, а потом Кэт: – А вы скрасите наши серые будни.

Кажется, он напился, раз перешел на банальности. А может, он всегда так изъясняется, когда не молчит? За четыре года нашего брака мы очень мало общались, и я, по сути, почти не знаю его.

– Вкусно, – Кэт наконец-то насытилась.

– На здоровье! – сказала я ей.

Кока еще какое-то время посуетился, потом, видимо, иссяк, пытаясь привлечь наше внимание. Да и алкоголь подкосил его. Он ушел в свою спальню.

Теперь, когда мы остались вдвоем, я решилась расспросить ее о происшествии.

– Что хотели от вас те парни? – спросила я.

– Убить, – разъяснила она очевидное.

– Я это заметила. Но за что?

– Старые счеты, – спокойно ответила Кэт.

– Но если бы я не напала на них, вас бы уже не было в живых, – напросилась я на благодарность.

– Скорее всего, – согласилась Кэт.

Я замолчала. Даже не знала, о чем еще спросить: она не особо разговорчива.