Мой единственный маяк

© Алюшина Т., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Кто на самом деле виноват во всем этом судьбоносном кульбите, Анна так для себя и не решила. Может, система. Может, Матвей. А может, даже она сама.

Другое дело, что увольнение настолько Анну расстроило, что она решила кардинально поменять жизнь. И это кардинальное решение расстроило ее еще больше. Такая вот несостыковочка. С одной стороны, оно и понятно: не каждый день судьба вносит настолько решающие коррективы в твои планы, что все вокруг рушится – все годами планомерно выстраиваемое бытие, а заодно с ним и прекрасное, холимое-лелеемое в мечтах будущее. С другой – если тебя уволили, это еще не значит, что ты должна ставить на себе крест целиком и полностью.

И направлялась Анна теперь не в свой любимый институт, как делала бесперебойно на протяжении более двадцати лет, а к метро «Щелковская» – на междугородную автостанцию, чтобы снова раз и навсегда изменить свою жизнь, с одним рюкзаком за плечами и с ворохом мыслей в голове.

– Да куда ж вы все прете и прете, – проворчала она себе под нос, подпихиваемая в толпе в метро чужими плечами.

«Куда-куда… На работу люди торопятся, – тут же осадила сама себя. – Кто-то на старую работу, а кто-то на новую после увольнения. И ничего, ручки ни у кого не опустились, самооценка не понизилась. Sequitur vita»[1].

Не, ну а че? Увольнения случаются сплошь и рядом. Людей увольняют, и даже с весьма престижных должностей. Могла бы просто вдохнуть, выдохнуть и жить дальше. Ну уволили и уволили, подумаешь. Отдохни недельку-другую, порыдай в подушку, в конце концов, и начни уже, тряпка, искать работу! Но нет же! Она умудрилась краешком своей принципиальности зацепиться за торчащую из воды корягу. Чертов максимализм подростковый из нее, видите ли, все никак не выветрится, к ее-то годам. Уже за сорок перевалило, а туда же: вы все не правы, одна я белая-пушистая.

И теперь, в качестве кульминации этого провального шоу, ей предстояло проделать восьмичасовой путь в стареньком междугородном автобусе. Она садилась в салон со смутными, но светлыми воспоминаниями о детских поездках к морю – о просторных креслах, пахнущих чистотой, и полной предвкушения дороге. Реальность встретила ее иначе. К такому ее жизнь точно не готовила!

– Разрешите. – Анна с трудом протиснулась на свое место, пробираясь мимо женщин и мужчин, застрявших в проходе и распихивающих куда попало свой скарб.

Можно было подумать, все эти люди или одновременно решили отправиться в отпуск, или, как она, были уволены и решили устремиться прочь из Москвы к далеким берегам, сулящим отдохновение душе, и забрали вместе с собой все свои пожитки, нажитые непосильным трудом. Только вот почему на автобусе, разве на поезде это было бы сделать не удобнее? Она и сама-то не понимала, почему выбрала именно такой способ перемещения в пространстве.

«Почему-почему, – вновь раздался в ее голове собственный ворчливый голосок. – Потому что телепортацию еще не придумали. Кто как может, тот так и перемещается. Suum cuique»[2].

Анна втиснулась в сиденье и подумала, что угодила прямиком в консервную банку с кильками. Причем в самую дешевую. О личном пространстве можно было забыть – оно было безжалостно аннексировано соседом, приземистым мужиком с такой же седой и неопрятной шевелюрой, как у всякого приличного бобыля в провинции. Он встретил ее взгляд с тем самым всеобъемлющим радушием, что бывает только на семейных юбилеях, где каждый обязан улыбаться и хлопать; когда Анна села рядом, он довольно усмехнулся и чуть взмахнул рукой, как при вручении почетной грамоты. Но едва Анна устроилась поудобнее и автобус тронулся с места, как мужчина с видом хозяина жизни развернул пакет с едой. И тут поперла классика жанра: вареные яйца, жареная курица, дольки помидоров и огурцов… И пока мужик кушать изволил, Анна подавляла спазмы в желудке. Да чтоб тебя намочило! Интересно, почему у большинства людей дорога вызывает такой бурный аппетит? Можно подумать, они сутки до этого голодом себя изнуряют, чтобы в пути оторваться как следует. Пришла еда, открывай ворота. Или как там?

– Держи, красавица. В дороге подкрепиться – святое дело. – Мужик деловито протянул ей половинку яйца, солидно присыпанную солью из пакетика.

И так сказал, точно иначе и быть не могло.

– Нет, спасибо, не голодна. – Анна обалдела слегка от такой беспардонности, поморщилась и отвернулась.

А сама принялась судорожно вспоминать, когда ела последний раз. Из-за всех этих переживаний, связанных с увольнением, кусок в горло не лез. А теперь вот нате вам – еда буквально под носом. Да что там под носом! Осталось ощущение, что запах вареного яйца буквально застрял в носу.

– Ну нет так нет, на нет и суда нет. – Мужчина закинул предложенную половинку в рот целиком, да так и проглотил, казалось, не жуя. – А все ж зря. Ехать-то еще ого-го. Так и желудок недолго угробить. Куда путь держите, коли не секрет?

– В Ключевск, – ответила сквозь зубы Анна, судорожно сглатывая слюну и гадая, слышит ли попутчик урчание в ее животе. Чтобы предупредить дальнейшие ненужные ей расспросы, быстро отчиталась: – Я морской биолог, мне нужно попасть на маяк.

И не соврала, и подробности не удосужилась озвучить. Будь мужик семи пядей во лбу, он бы наверняка моментально сопоставил информацию и выявил несоответствие: морской биолог и маяк – и что? И каким образом одно связано с другим? Но он проглотил ее ответ без колебаний.

– А-а, в Ключевск, – закивал многозначительно мужчина, будто все понял и вопросов больше никаких не осталось. – Значит, к маяку. Так и знал. Я туда Степану, сторожу, провизию подкидываю. Сивый я. Значит, соседи будем. – И уставился на Анну с довольным видом, как кот на разбитую вазу.

Вот только этого ей еще не хватало! Какой-то Степан, какой-то Сивый, и с какого это перепугу они вдруг должны стать соседями?!

Праздник желудка по соседству длился, а ее собственная жизнь медленно, но верно сужалась до размеров подлокотника, на который попутчик ее уже водрузил локти, и окна, в которое он дышал с упоением человека, впервые увидевшего мир. Автобус превратился в этакую капсулу времени, где тесно пахло вчерашней трапезой, нафталином и безысходностью. Идеальные декорации для того, чтобы окончательно осознать весь масштаб своего падения: с высот научных конференций – в плотное соседство с человеком с куриной ногой. И с яйцами. Браво.

Однако нет худа без добра: Анна была настолько вымотана всем произошедшим за последнее время, что не заметила, как погрузилась в сон. Хотя это даже сном-то было трудно назвать: у всех сны как сны – со всякими там полетами над городом или падением в пропасть, так что ноги дрыгаются и дыхание перехватывает, с офигенными страстями и такими сюжетными хитросплетениями, до каких ни один голливудский режиссер не додумается, а у нее мозг бесконечно прокручивал одни и те же события, которые действительно имели место. Правда, прокручивал он их по-хитрому, подбрасывая своей законной владелице варианты ее возможных действий и манипулируя ее чувством вины. Потому что какой бы обновленный вариант ей ни приснился, по всему выходило, что виновата она, и только она.

Во сне она снова и снова возвращалась в свою пустую квартиру, где из живых существ остался только кактус по имени Геннадий – и тот выглядел так, будто планировал эмиграцию, – открывала ноутбук. Руки дрожали – то ли от ярости, то ли от избытка адреналина, который обычно предшествует грандиозным жизненным ошибкам.

Она доставала из холодильника бутылку сухого белого. «Для дезинфекции души», – оправдывала она себя, выкручивая штопором пробку.

Шедевр появлялся на свет примерно через сорок минут, когда в бутылке оставалась треть, а клавиатура раскалялась от скорости печати. Анна вновь и вновь набивала во сне тот гениальный заголовок, моментально привлекший к себе всеобщее внимание: «О губках и людях-паразитах: краткий атлас деградации».

«В биологии есть понятие фильтраторов, – писала Анна, яростно вколачивая буквы. – Это существа, которые очищают среду вокруг себя. Таковы морские губки Demospongiae. Они тихие, они неподвижные, они приносят пользу просто фактом своего существования.

Но есть и другой вид – Officium Parasitus[3]. Внешне они напоминают людей, часто носят дорогой кашемир и пьют смузи из спирулины, наивно полагая, что поедание водорослей делает их частью природы. На самом деле их единственная функция – поглощать ресурсы, затягивать процессы и выделять в окружающую среду густую, удушливую слизь под названием «протокол».

Пока первые очищают океан, вторые уничтожают его ради годовых премий. Если вы видите существо, которое улыбается вам через край стакана с хлореллой, пока за его спиной гибнет редчайшая экосистема, – знайте: перед вами не человек. Это сложный вид ленточного червя, мимикрировавший под эффективного менеджера. Биологически это тупик. Морально – катастрофа».

Она прикрепляла к посту фотографию Матвея, где он на фоне стенда с надписью «Мы бережем океан» выглядел как самодовольный морской котик, и нажимала «Опубликовать».

– Счастливо оставаться в своем аквариуме, рыбки мои золотые, – шептала она, закрывая крышку ноутбука.

К утру пост уже жил своей жизнью. К обеду он становился виральным.

Интернет – среда беспощадная. Кто-то вырезал Матвея с фото и наложил на него фильтр, превратив в настоящую розовую губку с подписью: «Когда сожрал бюджет экспедиции и пытаешься выглядеть экологично».

В научных чатах Москвы посыпались стикерпаки: одними из самых популярных стали стикер с лицом Матвея и надписью «Я в домике (и в кашемире)» и стикер с унылой губкой «Жду согласования судна…», а фраза «Биологический тупик» так и вообще мгновенно превратилась в универсальный ответ на любое требование начальства.

Анна становилась героиней дня, но в мире большой науки это было равносильно публичному самосожжению. Коллеги писали ей в личку: «Аня, это гениально! Но работу ты больше не найдешь даже в кружке юных натуралистов».

…Анна вздрагивала, просыпалась, обомлело соображала, где она, почему и зачем, вытирала слюнку, стекшую из уголка рта аж до плеча, какое-то время изнуренно и бездумно пялилась в спинку кресла пассажира, что сидел перед ней и чьи редкие волосенки торчали над этой спинкой, как иголки и булавки из головы Страшилы, а потом под шелесты, шепоты, запахи и моторное рычание вновь отдавалась в объятия интерпретаций собственного подсознания. И вот она уже была никакой не героиней, а просто глупой женщиной, над которой потешалась вся научная братия. Да мало того, что потешалась, ее натурально гнобили за вынос сора из «семьи», потому что уж Матвею-то наверняка было виднее, как поступать в чрезвычайных обстоятельствах, а Анна, выскочка этакая, несуразный и непрозорливый борец за правду, видимо, хотела прыгнуть через пару ступеней карьерной лестницы за чужой, то есть Матвея, счет.

И вот, после восьми часов этой саги, когда собственное ее «я» почти полностью растворилось в вариациях прошлого, а заодно и в общем микрокосме автобуса, двери со скрежетом открылись. Свобода! Она наконец была свободна, как муха в полете. Ну или как сбитый летчик.

– Ну бывай, соседка, еще увидимся! – панибратски похлопал по плечу Анну Сивый, напоследок обдав бурной волной всевозможных дорожных запахов, и поспешил к выходу первым.

– Да ни за какие коврижки, – прошептала Анна ему вслед.

Она вывалилась из автобуса, как вареный валенок, вдохнула жадно воздух. Соль. Первое, что она почувствовала, – это едкий, знакомый до слез запах соли, водорослей и свежего шторма. Офигенное чувство, но не для тех, кто привык к запахам бумаг и чернил, аптечной безупречности лаборатории и очумелому коктейлю улиц большого города. Сейчас у Анны было чувство, будто ее в бочку с солеными огурцами с головой окунули. Это был не ностальгический аромат детства, а скорее запах холодильника, который открыли после долгого отсутствия. Город встречал ее как старого, но не особо желанного знакомого: пронизывающим ветром, повышенной влагой в воздухе и прощальным лучом солнца, тонущего в свинцовых тучах на горизонте. Анна потянула носом, и в висках отозвалась детская радость, которую тут же накрыла тяжелая волна усталости. Она вернулась. Не с триумфом, как мечталось когда-то, а с одним потрепанным рюкзаком, грудой обломков внутри и почетным званием «того самого ученого, который налажал по полной программе». Сомнительный фидбэк.

«Добро пожаловать в ад, вариант “приморский бриз”», – мысленно процедила Анна, оглядывая унылую площадь с памятником какому-то забытому рыбаку, с которого ветер сорвал половину бронзовой чешуи. Маяк она увидела сразу – белую, строгую иглу, вонзившуюся в невысокий мыс.

– Ну здравствуй, родной, – кивнула ему Анна.

Он стоял, как и двадцать, а может, как и сто лет назад, молчаливый, будто гигантский, покрытый сединой сторож, презирающий суету у своего подножия.

«Tempus fugit, aeternitas manet»[4], – с грустью подумала она.

Маяк, по ее логике, наверняка был в состоянии полуразрушенном и заброшенном, потому что последний раз она видела его семь лет назад, на похоронах деда, и уже тогда он дышал на ладан. Иван Степанович держал его в рабочем состоянии чисто силой воли, старомодной смазкой и какими-то диковинными запчастями, которые вытачивал себе сам на ручном станке. После его смерти сюда, насколько она знала, назначили какого-то сторожа на птичьих правах – присматривать, чтобы не растащили. Не хранителя. Не продолжателя. Сторожа! А что делает сторож с бесхозным памятником? Правильно: наблюдает, как он медленно умирает.

«Идеальный проект для реконструкции, – мысленно фыркнула она. – Разобрать по винтикам себя и его. А потом, глядишь, из общего хлама что-нибудь да соберется. Хоть табуретка».

Ключевск выглядел как стандартная, усталая приморская провинция. Ничего в нем не менялось вообще никогда. Город казался застрявшим в межвременье, где серые советские пятиэтажки, изъеденные солью и вечными ветрами, соседствовали с покосившимися деревянными домиками, чьи окна слезились от влажности. Здесь все имело свой особый налет – матовый, пепельный, как чешуя старой рыбы. Воздух, густой и тяжелый, пах не только йодом и штормом, но и ржавым железом, гниющими водорослями. Во всем сохранялось то специфическое спокойствие, которое бывает только в местах, где время решило замедлить свой бег. Анна почувствовала, как этот соленый субстрат мгновенно пропитывает ее одежду, словно город пытался взять ее в плен, едва она сошла с подножки автобуса. Ну и ладно, ну и что, и пусть себе пытается сколько влезет!

Дорогу размыло, и последние сто метров Анна шла, скользя по глине и ворча на свои городские кроссовки. Белая подошва давно обросла тяжелыми комьями грязи, а внутри противно хлюпало. Когда асфальт кончился, резко оборвалась и цивилизация: вместо ровной линии с фонарными столбами вдоль дороги начался хаос из вырванных с корнем кустов и низкого колючего кустарника, цеплявшегося за штаны.

Тропа виляла между старыми раскидистыми соснами, чьи корни, словно окаменевшие змеи, переплетались под ногами. Воздух здесь был плотным и влажным, пахло йодом, прелыми водорослями и еще чем-то холодным, металлическим – приближающимся морем. Анна слышала его еще издалека, но за шумом ветра в кронах не могла угадать расстояние. С каждым шагом глина становилась все жиже, и в какой-то момент нога провалилась по щиколотку.

«Превосходная экипировка для спасения наследия. Могла бы с таким же успехом балетки надеть. Ну или каблуки. Чего уж мелочиться, гулять так гулять! Вот дуреха!»

Выругавшись вслух, она ухватилась за мокрый ствол ольхи, чтобы вытащить ногу, и в этот момент ветер на мгновение стих. В наступившей звенящей тишине она отчетливо расслышала низкий, протяжный вздох – словно сам берег дышал в такт прибою. Анна подняла голову и увидела его. Маяк взбегал в небо из серой мглы, будто нарисованный углем на мокрой бумаге. Он не светил, а лишь угадывался тяжелым, коренастым силуэтом на фоне чуть более светлых туч. До него оставалось метров пятьдесят открытого пространства, продуваемого всеми ветрами, где дождь уже не моросил, а летел параллельно земле.

– Страдать так страдать, по полной программе, чего уж там, – пробухтела Анна.

Она глубоко вздохнула, поправила лямку сползающего рюкзака и, вколачивая кроссовки в размокшую землю, двинулась вперед, туда, где в бетонном основании маяка тускло горел одинокий глаз лампочки – видимо, в сторожке. Где-то там, за этой дверью, ее ждала работа, ради которой она ехала через полстраны, и, кажется, начинать следовало прямо сейчас – снять обувь и вылить из нее воду.

– Еще немного, еще чуть-чуть, давайте, мои хорошие, вы справитесь! – подбадривала она свои кроссовки.

Ветер толкал в грудь, пытаясь развернуть обратно, но Анна упрямо шла, чувствуя, как соленые брызги оседают на губах. Последние метры дались тяжелее всего – ноги вязли, а подошвы предательски скользили по мокрым камням, которыми была выложена дорожка к основанию.

«Per aspera ad pharus»[5], – перефразировала она знаменитое латинское изречение.

Маяк вблизи оказался более обшарпанным: краска облупилась, обнажив серый, пропитанный влагой бетон, а дверь в башню была заперта на здоровенный амбарный замок, видавший виды. Рядом, притулившись к скале, стоял одноэтажный домик смотрителя. Из трубы шел дымок, такой же густой и недружелюбный, как и все вокруг. Она добралась до ржавой двери, обитой потемневшим от времени металлом, и, прежде чем постучать, обернулась. Внизу, под обрывом, бешено ворочалось море. Оно было черным, тяжелым, с редкими белыми всплесками пены, похожими на оскал. Огромная серая волна с грохотом разбилась о камни, и брызги долетели почти до ее ног.

Дверь открылась еще до того, как она успела занести руку. На пороге возник мужчина. Ежики кудрявые, это что за экземпляр? Высокий, кряжистый, в потертой рабочей куртке, с шарфом расцветки свитера Фредди Крюгера. Лицо – неотесанный гранит, испещренный морщинами и небритостью. Глаза смотрели на нее с немым вопросом, в котором читалась явная неприязнь.

«Ну конечно, – моментально просканировала незнакомца Анна, – приветственный комитет в составе одного разъяренного медведя. Ну или морского тюленя. Хотя нет, какой из него тюлень. Тюлени милые. Морж! Ну точно морж! Разве что клыков не хватает».

– Вам чего? – Голос его был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева о камень. Или как урчание моржа.

– Анна Соколова, – представилась она, стараясь говорить уверенно, как учил Матвей: «Всегда нападай первым, Сокол, даже если трясутся поджилки». Сейчас поджилки тряслись, но каждый раз, когда она нервничала, ее пробивало на смех. Такая своеобразная защитная психическая реакция. – Мне нужен доступ в башню и к архивам маяка.

Мужчина медленно, с явным неодобрением оглядел ее с ног до головы, задержавшись на непрактичных кроссовках. Взгляд был настолько красноречивым, что Анна мысленно уже прочитала целую лекцию о биомеханике ходьбы по глине.

– Закрыто, – коротко бросил он и сделал движение, чтобы захлопнуть дверь.

– Погодите! – Анна инстинктивно шагнула вперед. Ее внутренний сарказм тут же прокомментировал: «Браво, теперь он точно полюбит тебя за наглость», но смеяться отчего-то резко перехотелось. – У меня есть разрешение от районного управления. – Она полезла в рюкзак, бумага зашелестела на ветру, пытаясь вырваться и улететь в море. – Documentum legitimum![6]

Он выхватил листок из ее рук, пробежал глазами, и лицо его исказилось гримасой, которую можно было с натяжкой назвать улыбкой. Создавалось впечатление, что лицевые мышцы делали это впервые и против своей воли.

– Распечатка, – констатировал он, как будто обнаружил на бумаге не отсканированную подпись, а неприличный рисунок.

– А вы что ждали? Пергамент с сургучной печатью? – не удержалась от сарказма Анна и объяснила недалекому: – Все давно в электронном виде. Это заверенная копия.

– У меня тут чайки заверенные, ветер заверенный. – Он ткнул пальцем в небо, где сгущались тучи. – А для прохода нужна бумага с настоящей печатью. Которую можно потрогать. Эта – не считается.

Да что ж он выпендривается, как муха на стекле?! Анна замерла на секунду, переваривая этот всплеск архаичного бюрократизма. Однако ее внутренний сарказм, уже приготовивший колкость про «носителей прогресса», дрогнул. Зато было понятно, почему сторожить маяк доверили именно ему. Анна, конечно, не сильно разбиралась в сторожах – в них, наверное, разбираются только сами сторожа или люди, которые их нанимают, – но вполне себе стереотипно соображала, что сторож должен сторожить объект и не пускать на него всяких мимо проходящих. Но она же не мимо, она именно куда надо!

– Вы серьезно? – выдавила она, выказывая исключительное негодование. – У вас тут, простите, дверь на амбарном замке, а не ворота в министерство. Vis legalis[7] вам хоть о чем-то говорит? Электронная подпись имеет ту же юридическую силу…

– Здесь юридическую силу имеет вот это, – он прервал ее, не дав договорить, и небрежно хлопнул ладонью по косяку двери. – И мое слово. Ваша «сила» на этом клочке намокнет через пять минут. Как и вы, кстати.

Его тон был настолько спокойным и непробиваемым, что хотелось либо закричать, либо сесть в лужу и заплакать от бессилия. Анна выбрала третий вариант – надавить.

– Это формальность! Я могу запросить оригинал, но на это уйдут недели. Legitimum documentum habeo![8] – пафосно воскликнула она и тут же осеклась от его презрительной улыбки. – У меня есть право…

– А у меня есть право не впускать кого попало в аварийное сооружение, – снова перебил он, еще раз пробежался глазами по «разрешению» и уточнил: – Соколова… Внучка Ивана Степановича? – И в голосе его прозвучало что-то вроде понимания. Но понимания неприятного, как осознание, что ботинком наступили в нечто дурно пахнущее.

– Да, – кивнула Анна, чувствуя, как нарастает раздражение. Она ненавидела, когда ее воспринимали как чью-то тень. Сначала как «внучку деда», потом как «протеже Матвея». Теперь, видимо, тоже по этой схеме.

– Ваш дед, Иван Степанович, грохнулся бы с лестницы, увидев, что сюда пускают по распечаткам из интернета. Он бумаге без печати и в сортире не доверял.

Сердце Анны екнуло от неожиданного упоминания деда, использованного как аргумент против нее. Это было грязно и эффективно.

– Я ученый, – Анна выпрямила спину, стараясь говорить весомо и с достоинством. – И мне эта ваша бюрократия как-то до лампочки.

– Значит, уче-е-еный. – Он протянул слово с такой легкой насмешкой, что у Анны щелкнуло внутри. Именно таким тоном Матвей говорил о дилетантах. – Понял. Приехали маяк потрогать, в соцсети фото выложить. У нас тут каждый второй приезжий проходу не дает – то художник, то блогер. Все испытывают «ин-те-рес».

«Ага, а я вот испытываю интерес задушить тебя твоим же шарфом», – промелькнуло у нее в голове. Спутать ее с каким-то там блогером, читай – прохвостом, который к науке имеет такое же отношение, как ее личный блог в соцсети к блогерству в целом! Анна решила не сбавлять напора, все же правда, как ни крути, была на ее стороне, у нее даже бумажка на то имелась, пусть и не с сургучной печатью – или чего там на самом деле этот бирюк неотесанный от нее требует, – но вполне себе имеющая законную силу.

– Мой интерес не в популярности в соцсетях, – сквозь зубы процедила Анна, чувствуя, как по телу разливается знакомое раздражение. – Я морской биолог. И планирую восстановить это место.

– Восстановить, – повторил он без выражения, протягивая ей бумагу. – Очевидно.

– Что «очевидно»? – Ее голос дрогнул от ярости.

– Что вам здесь не место, – констатировал он безапелляционно, глядя на нее прямо. Взор у него был тяжелый, непроглядный, как вода в заливе в пасмурный день. – И вашим планам – тоже.

Анна на секунду опешила от такой прямолинейности. После месяцев двусмысленных намеков и завуалированных упреков научного сообщества это было почти освежающе. Как ушат ледяной воды.

– Взаимно, – отрезала она грубовато, встречая его взгляд. «Идиотский камбэковый отдел мозга, работай!» – То же самое могу сказать и про вас. Но маяк не ваш, а доступ мне положен.

Было похоже, что их переговоры, которые и не переговорами даже были, а каким-то разговором глухого с немым или слепого с глухонемым, зашли в тупик. Степан некоторое время смотрел на нее молча, видимо пытаясь разглядеть, что в этой городской выскочке вообще могло дать ей право так разговаривать. Анна мысленно добавила: «Рассматривай, рассматривай. Специальный прикид “Разбитая ученая в непрактичной обуви”. Хит сезона».

– Степан, – нехотя представился он наконец. – Сторож. И пока я здесь, маяк – мой. Ваше разрешение я видел. Приходите завтра. Сегодня мне некогда.