Военный мундир, мундир академический и ночная рубашка

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ РАСПРИ

– Читали? – Фигейредо Жуниор протянул президенту экземпляр «Коррейо до Рио». – Я специально приехал сюда, чтобы показать. – Он ткнул пальцем в колонку под рубрикой «В защиту португальского языка», в которой генерал Валдомиро Морейра просвещал невежд насчет того, как писать на безупречном и чистом лузитанском наречии.

– Нет, ещё не читал. Поскольку автор не является членом Академии (хоть он и убежден в обратном), него статьи читать не обязан. Могу целый месяц спать спокойно, а потом уж придётся взваливать на себя и эту ношу, как будто у меня мало других забот…

– Нет, вы просто обязаны прочесть эту статью, и как раз потому, что её автор ещё не избран в Академию.

Эрмано де Кармо взял протянутую ему газету.

– Раз уж вы так настаиваете, милый Фигейредо… – Он начал читать, но тут же поднял голову. – Н-да, нечего сказать, удружили вы нам с кандидатом. Хотели противопоставить его тому, кого так вовремя прибрал господь… Это была единственная любезность со стороны полковника… – Он продолжил чтение. – Боже мой, сколько пафоса!

Президент, чья вошедшая в поговорку вежливость ещё усилилась от пребывания на посту, требующем такта и обходительности, крайне редко позволял себе неуважительные отзывы о собрате-академике или о простом смертном. Но бесцеремонность генерала Морейры, не считавшего нужным дождаться своего избрания для того, чтобы поучать и публично критиковать Академию, сильнейшим образом раздражала его. Генерал во всеуслышание порицал позицию большой группы бразильских академиков, входивших совместно с учеными из Лиссабонской Академии наук в Смешанную Комиссию по вопросам орфографии. Бразильские представители сами ещё не пришли к общему решению, что сильно осложняло работу.

– Это что-то невероятное!.. Раньше не было человека более скромного и предупредительного, даже подобострастного. И вдруг – поворот на сто восемьдесят градусов. Стал единственным претендентом и задрал нос. Не пропускает ни одного чаепития, говорит много и громко, рассуждает, поучает, критикует. На днях взял меня под руку и прочел целую лекцию о живописи. Сообщил мне, что мы, видите ли, не те картины развешиваем в Академии: пренебрегаем, дескать, полотнами первоклассных художников и отдаем предпочтение, как он выразился, пачкунам. Какая наглость, Фигейредо! – Президент дочитал наконец статью и добавил: – Ему бы баллотироваться не к нам, а в Лиссабонскую Академию наук.

Члены Бразильской Академии, входившие в состав Смешанной Комиссии – среди них был и Фигейредо, – утверждали, что необходимо принимать в расчет воздействие живой народной речи на литературную норму языка. Они возражали своим лиссабонским коллегам, которые защищали незыблемые каноны, годные, быть может, для португальцев, но неприемлемые для бразильцев. Португальцы призывали к выработке единых и жестких грамматических норм – Фигейредо же говорил, что единая языковая норма для двух совершенно различных стран – это культурный колониализм. Впрочем, дебаты по этому острому и жгучему вопросу вели между собой и члены каждой делегации.

А вот генерал Морейра в своей очередной статье безоговорочно стал на сторону самых ортодоксальных португальцев и категорически заявил, что Бразильская Академия должна согласиться с ними, и не просто согласиться, а «огнём и железом пресекать всякую попытку модифицировать язык Камоэнса». Отвечая на вопрос мифического читателя, генерал подверг суровой критике тех, кто своими уступками негодяям, профанирующим португальский язык, позволил Академии забыть важнейший и священный долг – «сохранение последнего цветка латинской цивилизации во всей его неприкосновенности». В конце статьи он сообщал, что в ближайшее время примет самое непосредственное участие в дискуссии и грудью станет против вредных компромиссов. Генерал был нетерпелив: когда-то он раньше срока объявил себя военным министром – теперь же ещё до выборов говорил от лица «бессмертных».

– Замечательно! – сказал Фигейредо. – Вот повезло! Мало нам было пуриста Алкантары, который не даёт делегации выработать единую точку зрения…

– Ваш генерал слишком ретив. Прежде чем печатно ругать Академию, хорошо бы сначала стать её членом.

– Почему этот негодяй полковник так не вовремя отдал богу душу? Приём заявлений прекращен. Что те­перь делать?

– Вы эту кашу заварили, вам и расхлёбывать. Если сможете, конечно, – сказал президент и добавил словно бы невзначай, просто для сведения собеседника: – У Эвандро, судя по всему, имеются какие-то мысли на этот счет. Поговорите с ним.

КОМИССИЯ РАСПУЩЕНА

Фигейредо последовал совету президента. Он не только отыскал Эвандро Нунеса, но и пригласил к себе всех членов той делегации, которая три месяца назад посетила генерала Валдомиро Морейру и предложила ему баллотироваться в члены Бразильской Академии.

Выставив на стол напитки и кое-какие закуски, Фигейредо прочёл присутствующим оскорбительную генеральскую статью и попросил высказаться по этому поводу.

Эвандро уже ознакомился со статьёй. Больше того – он перепечатал её в нескольких экземплярах и роздал тем академикам, которые в дискуссии о языковых нормах занимали ортодоксально-бразильскую позицию. Затем он изложил решение, принятое им и Афранио Портелой по поводу кандидатуры генерала. «Мы пригрели на груди змею», – в свойственной ему энергической манере завершил он своё выступление.

– Что ж, воевать нам не впервой, – сказал Портела. – Начнём, уподобившись французским макиярам, партизанские действия. Мы с Эвандро уже кое-что предприняли, но ещё не успели вам сообщить. Действуем не зарываясь и в обстановке строжайшей секретности.

– Я ничего не знал! – сказал Родриго.

– Что ж вы сразу не сказали? – обиделся Фигейредо.

– А я, несмотря на всю вашу секретность, что-то учуял, – признался Энрике Андраде. – Пайва совершенно сбит с толку. Наша божественная Мария-Жоан целый месяц уговаривала его проголосовать за генерала, а потом вдруг стала просить, чтобы он оставил чистый бюллетень. Я сразу понял, что к этому делу приложил руку местре Портела.

Обсудили ситуацию. Поскольку генерал Морейра единогласно признан присутствующими надменным, нетерпимым и занудливым солдафоном, который намерен превратить Бразильскую Академию в казарму, а академиков – в вымуштрованных рядовых, то предложение начать партизанскую войну принято единогласно. «Комитет пяти» самораспустился.

Энрике Андраде попросил извинить его. В других обстоятельствах он с большим удовольствием примкнул бы к тем, кто желает воспрепятствовать проникновению бесталанного генерала в Академию. Но страной правит диктатура Нового государства, и в этой политической ситуации демократы, по его мнению, просто обязаны объединиться со всеми, кто так или иначе способен эту ситуацию изменить. Генерал Морейра хоть и в отставке и не у дел, однако не перестал быть фигурой заметной и значительной. Во время предвыборной борьбы уважаемые собратья беседовали, обменивались мнениями, разрабатывали планы. Он, Энрике, своего мнения никому не навязывал, но именно поэтому не желает его переменить. Ему решительно плевать на то, победит ли генерал на выборах в Академию или провалится, но способствовать последнему он не собирается, поскольку связан с кандидатом политическим договором. Каков бы ни был результат выборов, он не хочет портить с генералом отношения. Короче говоря, в день выборов он будет в Баие, а перед отъездом вручит претенденту письмо и свой голос.

Родриго Инасио Фильо тоже пошел на попятный. Ему бы очень-очень хотелось принять участие в партизанской войне – битва при Малом Трианоне произвела на него неизгладимое впечатление: когда-нибудь он подробно опишет эти события в очередном томе своих «Записок постороннего». Но по ряду причин ему придется отказаться от новых сражений… Причины эти несколько иного свойства, чем у Энрике, они… э-э… носят, скорее, личный характер, но всё равно заслуживают уважения.

– Всё ясно: дела постельные… – понимающе и лукаво захохотал местре Портела. – Все вы, дворяне, одинаковы! Вольно! Разойдись!

Ну а Фигейредо Жуниор желал как можно скорее ринуться в бой. Узнав о том, что именно уже предприняли заговорщики, он возликовал.

НЕДОСТОЙНЫЕ ДЕЯНИЯ КАНДИДАТА В ИЗЛОЖЕНИИ АФРАНИО ПОРТЕЛЫ

На следующее утро местре Афранио специально пришел в Академию пораньше. У казначея он встретил Франселино Алмейду. Расписавшись в ведомости и получив тощий конвертик с платой за присутствие на заседаниях – так называемый «жетон», – академики направились к шкафу, в ящиках которого хранилась корреспонденция, предназначенная для сорока «бессмертных».

– Вы чем-то удручены, Франселино? Нездоровится? В наши годы надо беречься.

– Я прекрасно себя чувствую.

– Тогда в чем же дело? – наседал Афранио, обеспокоенный понурым видом коллеги и друга.

– Да так… неприятности.

Они забрали письма и снова спустились в приёмную, Там романист увлек дипломата к окну и стал расспрашивать:

– Что же вас заботит?

– Да вот хоть этот генерал… Он сильно изменился за последнее время, вы не находите?

Ожидаемое слово было произнесено, и Афранио приступил к делу:

– Я нахожу, что он слишком сильно изменился. Должен вам признаться, Франселино, что я разочаровался в нём. – Портела понизил голос. – Вы, должно быть, поняли, что сначала я решил поддержать его кандидатуру, переговорил с друзьями…

– Да, наслышан…

– Но потом узнал о некоторых его… э-э… неблаговидных, скажем так, поступках. И полностью изменил свое мнение. Скажу вам по секрету, Франселино, я решил голосовать «против», Тс-с, только бы до него не дошло…

Старейшина Академии выказал к этому сообщению живейший интерес:

– Неблаговидные поступки? В чем же они выразились?

– Сейчас расскажу. У меня есть одна старая знакомая – ещё со времён моей бурной молодости, Француженка. Она содержит заведеньице, ну, вы понимаете… Девицы у нее – одна к одной, никогда не угадаешь, чем они занимаются на самом деле. И вот на днях я её повстречал, и она рассказала мне совершенно невероятную историю. Представьте себе, генерал Морейра, её давний и постоянный клиент, нанял одну из девиц – свою любимицу, – чтобы она вербовала для него сторонников из числа членов нашей Академии. Она изображала его секретаршу и втёрлась в доверие к кому-то из наших с вами коллег.

Франселино сделался бледен:

– Невероятно! Каков негодяй!

– Можете себе вообразить, как веселилась мадам Пик, отвечая на телефонные звонки наших собратьев, которые разыскивали эту девицу. Она наплела им с три короба, сказала, что живет в пансионе при женском монастыре, а к телефону подходит сестра Пик, монахиня-француженка. Совершенное забвение морали!

– Заведеньице, вы сказали?.. Ага, ага… А генерал – постоянный клиент? Ах, негодяй! А Пайва ещё говорил, что он беден… Бедный, а прислал мне корзину от Рамоса…

– И мне тоже. И Эвандро, и Фигейредо.

– Где же он берёт деньги? Из каких средств оплачивает услуги этой… авантюристки? Откуда у него деньги на баснословно дорогие корзины – представляете, сколько они стоят?

Местре Афранио совсем понизил голос и зашептал на ухо дипломату, который как огня боялся оппозиции и славился своей лояльностью к режиму – каким бы этот режим ни был:

– Так вы не знаете, что генерал Морейра ближай­ший сподвижник и друг Армандо Салеса, один из тех, кто вкупе с интегралистами замышлял переворот тридцать восьмого? Генерал не примкнул к этому сброду лишь потому, что его в то время не было в Рио.

– Я слышал, что он был сторонником Армандо Салеса де Оливейры…

– Был и есть. Он один из самых упорных врагов нашего строя. Он для того и рвется в Академию, чтобы обеспечить себе неприкосновенность. За ним стоят люди Армандо Салеса – они снабжают его деньгами на предвыборные расходы. Друг мой: бисквиты, которые вы ели, пахнут мятежом!

– Генерал в Академии – это смертельная опасность!

– Сейчас он стал единственным кандидатом, а потому услугами этой девицы больше не пользуется и корзин не присылает. На мой взгляд, самое гнусное во всей этой истории – попытка использовать Бразильскую Академию в политических целях. Вы знаете, я сам не в восторге от нашего правительства, но в стенах Академии политикой не занимаются! Академия превыше всех заговоров и смут и должна оставаться таковой! Вот потому-то я и не стану голосовать за генерала.

– А я никогда и не собирался за него голосовать, – солгал Франселино с непринужденностью прожженного дипломата. – Я обещал поддержку полковнику Перейре. Ах, как вы правы, Афранио, – голосовать за генерала было бы полнейшим безрассудством… Хорошо, впрочем, что вы меня предупредили.

Один вопрос еще оставался невыясненным:

– Но почему же Мария-Жоан так хлопотала за него?

– А-а, это совсем другое дело! Мария-Жоан приходится жене генерала Морейры двоюродной сестрой – вот и старается по-родственному.

– Я очень благодарен вам, Афранио. Очень.

– Остерегайтесь генерала, друг мой! Он ни перед чем не остановится, если поймет, что вы раскусили его. Берите пример с меня: делайте вид, что всецело его поддерживаете. Будьте с ним приветливы и любезны. А уж когда придёт время опустить бюллетень в урну… Пусть попробует отгадать, кто именно проголосовал против!

ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННЫЙ СОЮЗ

Ровно две недели после похорон полковника Перейры Лизандро Лейте ходил мрачный как туча. Однако после очередного заседания «бессмертных» он явился домой в превосходном настроении – уныние его исчезло бесследно. Дона Мариусия мгновенно заметила эту перемену:

– Что случилось? Почему ты так сияешь?

– Случилось нечто невероятно! Рассказали бы – не поверил! Но не верить нельзя, у меня есть доказательства. Те самые ловкачи – Портела и иже с ним, – которые выдвинули кандидатуру Морейры, теперь изо всех сил стараются свалить его. Я узнал удивительные вещи! На этот раз самый ретивый – старик Эвандро. Иначе как «Линия Мажино» он генерала не называет, а ведь этой кличкой наградил его покойник Перейра.

Лизандро сообщил жене подробности – двусмыслен­ные фразы, умело вырванные признания, неосторожные обмолвки, подслушанный разговор.

– Ну и что ж ты намерен делать? Голосовать за генерала?

Толстощекое лицо Лизандро осветилось широкой улыбкой.

– Зачем же мне голосовать за генерала? Я примкну к компании Портелы. Не исключено, что после этих выборов я все-таки окажусь в кресле председателя Верховного суда! Если генерала не выберут, если он не наберёт нужного числа голосов…

И он стал объяснять жене: если генерал не пройдет, он, Лизандро, получит полное право претендовать на место председателя, которое освобождается после выхода Пайвы на пенсию.

С одной стороны, могущественные и влиятельные сторонники покойного будут рады, если академики не примут в свои ряды известного оппозиционера и врага Нового государства. Разумеется, они не станут приписывать поражение генерала усилиям Афранио и Эвандро, а тут же с благодарностью подумают о нём, о Лизандро, а уж Лизандро постарается, чтобы все высокопоставленные лица, принимавшие участие в битве на стороне полковника, и прежде всего военный министр, узнали о его титанической деятельности, воспрепятствовавшей появлению заклятого врага режима в стенах Академии. Он, Лизандро, не допустил этого, он взял на себя труд охранить светлую память своего выдающегося друга, который ушёл от нас именно тогда, когда родина так нуждалась в нём.

С другой стороны, снова откроется вакансия, и можно будет попытаться провести в академики Раула Лимейру, ректора университета и ближайшего друга главы правительства. По образованию он врач и на высшие судейские должности не претендует. В этой тройной игре Лизандро может сорвать крупный куш. Получаешь, Раул, пальмовые ветви академического мундира – помоги мне надеть мантию председателя Верховного суда.

Дона Мариусия запустила свои тонкие холёные пальцы в неопрятную, всклокоченную гриву Лизандро:

– Помнишь, я говорила, чтобы ты не унывал?

Так был заключён странный союз между войсками Эвандро и силами Лизандро: новые добровольцы приняли участие в партизанской войне. Союз этот был, конечно, негласный, но обещал многое.

МАКИ

Спасаясь от войны, французские интеллигенты всех направлений и убеждений нашли приют в Бразилии. Среди них были писатели, издатели, актеры и режиссеры, художники и журналисты. Самый известный – Жорж Бернанос – обосновался в Минас-Жерайс, остальные поселились в Рио или в Сан-Пауло. Они присоединились к знаменитым профессорам, которые в 1937 году возглавили кафедры в только что открытых университетах. Видное место среди этих профессоров занимал писатель и ученый Роже Бастид.

С помощью своих бразильских единомышленников они начали активно помогать силам французского сопро­тивления – «Свободной Франции», де Голлю и маки. Их деятельность не встречала одобрения со стороны правящих кругов, которые проводили политику сближения с третьим рейхом; ходили слухи, что Бразилия примкнет к антикоминтерновскому пакту; глава правительства в отсутствие своего министра иностранных дел вёл переговоры с германским послом, обсуждая пути укрепления идеологических и экономических связей, которые могли бы послужить основой для подписания договора. Несмотря на всё это, французские эмигранты, используя противоречия в кабинете министров и традиционную любовь бразильцев к Франции и французской культуре, сумели развернуть активную деятельность – она не была официально разрешена правительством, но и не подверглась прямому запрету. Полиция не спускала с французов глаз, однако до поры до времени не трогала их. Виднейшие представители политических, военных и литературных кругов – уже упомянутый министр иностранных дел Освалдо де Аранья, генерал Лейтан де Карвальо и, по слухам, даже дочь диктатора Алзира Варгас – всеми силами противились сближению с Гитлером и помогали немногочисленной, но энергичной группе патриотов, которые, живя вдали от своей покорённой родины, сражались за её свободу.

Ближе всех к ним стояли академики Эвандро Нунес дос Сантос, Алсеу де Аморозо Лима, Афранио Портела, Фигейредо Жуниор, поэты Мурило Мендес и Аугусто Фредерико Шмидт, артисты Прокопио Феррейра и Мария-Жоан, писатели Алваро Машадо и редактор литературного журнала «Дон Казмурро» Брисио де Абреу, проживший в Париже больше десяти лет.

Эти и другие антифашисты собрались у Эвандро по случаю приезда в Рио Роже Бастида – он намеревался читать лекции в столичном университете и завести новые знакомства. Двух ученых связывала крепкая дружба, основанная на взаимном восхищении. Эвандро собрал у себя друзей, чтобы сообща обсудить, как лучше помочь голлистским организациям и партизанам. Гостей принимала вместе с братом юная хозяйка дома Изабел, которая не в силах была скрыть гордость: ведь крестил её не кто иной, как Антонио Бруно.

Среди принятых решений одно заслуживает особого внимания, поскольку сулило несомненную выгоду и общественный резонанс. Мария-Жоан предложила возобновить спектакль по пьесе Бруно «Мери-Джон», премьера которого состоялась в 1922 году в театре Леополдо Фроэса. Сбор поступит в пользу «Свободной Франции», Единственное представление состоится в понедельник, когда все театры закрыты, и будет посвящено двадцатилетнему юбилею сценической деятельности Марии-Жоан, Предложение было принято с восторгом. Общее руководство и рекламу взяла на себя редакция «Дона Казмурро»; Алваро Морейра согласился обновить мизансцены, а Санта-Роза – декорации; Фигейредо Жуниор сочинит текст программы, Прокопио сыграет роль мнимой голли­вудской кинозвезды, – роль, которую в первой постановке исполнял сам Леополдо Фроэс. Кроме того, всем – и в первую очередь дамам – надлежит заняться распространением билетов по самой высокой цене.

Вечер удался: стол был роскошен, вина – высшего качества, собеседники блистали остроумием, Педро и Изабел радовали гостей по-детски непринужденным весельем. После серьезных разговоров приглашенные разбрелись по саду, наслаждаясь в раскаленной декабрьской ночи прохладным дуновением бриза. Местре Афранио, дона Розаринья и Мария-Жоан уселись на скамье под жакейрой.

– Как ты хорошо придумала, Мария-Жоан. – Дона Розаринья нежно гладит руку актрисы.

– Я очень многому научилась от Бруно. И любви к Франции – тоже. Ну а потом мне самой давно хотелось снова сыграть роль в пьесе, которую он написал специально для меня. Сегодня она может показаться наивной, но ведь стихи по-прежнему великолепны, правда? Вся беда в том, что я играла Мери-Джон, когда мне ещё не было двадцати, а сейчас мне скоро тридцать девять…

– Перестань. Больше тридцати тебе не дашь… – галантно замечает местре Афранио, и он недалек от истины.

– Я подумывала, не пригласить ли на эту роль кого-нибудь помоложе; но, признаюсь вам, мне ужасно, просто ужасно хочется сыграть её самой, заново прожить те дни. Мери-Джон – это я в девятнадцать лет. Вот только сойду ли я за девятнадцатилетнюю?

– Запросто! – отвечает дона Розаринья. – Я бы не стала тебя обманывать, если бы ты рисковала оказаться в смешном положении. Чуть больше грима, чем обычно, – и всё… – Она дружила с актрисой ещё со времён первой постановки «Мери-Джон».

Местре Афранио меняет тему разговора.

– Ну-с, как поживают наши избиратели? Как они отнеслись к tournaets de'histoire?[23]

Под деревьями звенит смех Марии-Жоан.

– Ничего смешней в жизни своей не видела! Я добыла для этого генерала четыре голоса, не считая Пайву, а теперь всё надо порушить и повернуть в обратную сторону! Вы не представляете, как вытянулись лица у моих поклонников!..

– А как ты им объясняла свои хлопоты за генерала?

– Очень просто: голос крови – я двоюродная сестра и ближайшая подруга его жены.

– А задний ход?

– Пришлось сочинить целую историю, от которой поклонничков бросило в дрожь. Я чуть не плакала от возмущения, когда живописала гнусное поведение генерала. Он якобы собирался презреть узы брака, оставить на поругание семейный очаг и дружбу, заманить к себе и овладеть мною на супружеском ложе. Эта сцена сделала бы честь лучшему итальянскому драматургу: гене­рал пытается меня изнасиловать – я героически отбиваюсь. Еле-еле высвободившись, вся в синяках, запахивая разорванное платье, я убегаю, а генерал вслед кроет меня последними словами. Сцена имела потрясающий успех: у поклонников волосы встали дыбом. Все знают, что я ни разу в жизни не согласилась переспать с мужем подруги, какой бы он ни был.

Афранио Портела поднимает голову и ни с того ни с сего начинает любоваться звездным небом. Уж кто-кто, а он осведомлён о немногих, но суровых принципах Марии-Жоан. Однажды, через много лет после окончания её романа с Бруно, Афранио предложил взамен свою кан­дидатуру, по актриса поцеловала его и сказала как отрезала:

– Это невозможно, милый мой. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, но мы подруги с Розариньей. Это невозможно. И не настаивай, а то я вконец огорчусь.

…Налетевший с моря ветерок перебирает волосы великой актрисы.

– Поклоннички возмутились. Кто станет голосовать за такое чудовище? Бедный Морейра… Чем вдруг стал плох этот генерал?

– Он ничем не плох. Он генерал.

Приближается Фигейредо. В глазах у него алчный огонек.

– Мария, мы тут посоветовались с Алвиньо (имеет­ся в виду Алваро Морейра), кое-что придумали насчет спектакля…

Мария-Жоан встает и протягивает руку драматургу, который перевел пьесу Ибсена только для того, чтобы она сыграла Гедду Габлер:

– Пойдем, расскажешь…

Афранио долгим взглядом провожает их исчезающие во тьме силуэты. Очевидно, жена Фигейредо не принад­лежит к числу подруг Марии-Жоан… Сколько жизненной силы в этой женщине, родившейся в бедном предместье, ставшей Принцессой Карнавала, а потом великой актрисой, – она без устали пожинает лавры и коллекционирует любовников, она с каждым годом приумножает свою славу, свое богатство.

Местре Портела ничего не рассказал жене о своём намерении, потому что и сам не знал, хватит ли у него храбрости снова оказаться наедине с чистым листом бумаги. Но видение будущего романа всё больше обретает плоть в эту ночь – ночь заговорщиков, когда маки стали лагерем на холме Санта-Тереза в городе Рио-де-Жанейро.

КЛО-КЛО И СЕМЬ-ПРЫЖКОВ

«Ох, ветер в голове! А всё-таки сердце у него доброе и справедливое», – подумал генерал Валдомиро Морейра, когда его дочь Сесилия оторвалась па минутку от радиоприемника, передававшего блюзы в исполнении Стелы Марис, и изрекла: