Мой труп мне не снится

Книга посвящается памяти Ани Винокуровой…

ты так ждала выхода этой книги…

ДЕНЬГИ РЕШАЮТ

Я сидела с дочкой на руках, – ей было всего пять с половиной месяцев от роду, – смотрела на ее пушистую макушку и думала о том, как же выйти из сложившейся ситуации, а все потому, что нехватка денег с рождением ребенка стала очень сильно ощутима. Только став матерью, я узнала, что ребенок – это довольно дорогостоящее удовольствие, требующее немаленьких вложений как в психологическом, так и в материальном плане, а статус гордой матери-одиночки на самом деле не звучит так гордо, как казалось раньше.

Все эти обстоятельства сподвигнули меня к твердому решению выйти на работу раньше положенного срока.

Благо, жила я тогда с родителями и могла себе это позволить. Мама уже была на пенсии и легко согласилась сидеть с дочкой, пока я буду работать.

Так вот, в тот решающий день я сидела в зале с дочкой, как всегда погруженная в мысли о том, что необходимо и нужно ребенку, как рационально использовать финансы, накопить средства и тому подобное, параллельно обдумывая различные выходы из ситуации, как вдруг этот жужжащий улей непрерывных и тревожных мыслей прервал громкий звонок домашнего телефона – это была бухгалтер из вечерней школы, места моей работы на тот момент. Она уточнилась, точно ли я выхожу на работу, ведь за несколько дней до этого я предупредила начальство о своем решении. Через пару минут не особо содержательной беседы о том, как дела у меня и моей малышки, она перешла к теме о том, что появилась вакансия учителя в филиале школы, а именно в исправительной колонии общего режима для взрослых, и так, невзначай, предложила мне туда перевестись.

О существовании филиала я знала еще до устройства на работу в эту школу. Есть основная дневная-вечерняя школа, где обучаются, в основном, несовершеннолетние дети, которым не удалось по тем или иным причинам продолжить свое обучение в обычных школах, либо те, кто в свое время просто забросил учебу (и решил получить образование, когда это стало уже жизненной необходимостью), и еще два филиала – в исправительной колонии строгого режима и в исправительной колонии общего режима. Сразу вспомнила, как в далеком 2007 году я так же узнала о вакансии в колонии.

По возрасту я была тогда совсем юной, мне было всего девятнадцать лет. После двух курсов очного обучения, познав все прелести зависимости от денег родителей и решений преподавателей, твердо решила перейти на заочную форму и зарабатывать деньги сама, ведь я так мечтала о самостоятельности. Мои родители по тем временам не могли меня содержать и отправлять по пять тысяч рублей в месяц, как отправляли другие родители. Даже две тысячи им были не под силу. Мама в год моего выпуска из школы сильно заболела, болезнь довела ее до инвалидности нерабочей группы, а отец за гроши работал в научном институте, денег в семье было очень мало. Проанализировав всю эту ситуацию, я пришла к выводу, что статус очного обучения не так уж и привлекателен на фоне вечной экономии денег и нехватки средств. И я решила во что бы то ни стало освободить нашу семью от этого, действительно безысходного и печального состояния.

Приехав в родной город, я стала искать работу. Нашла вакансию санитарки с зарплатой в три тысячи пятьсот рублей, меня позвали на собеседование, которое я так и не прошла. Они мотивировали свой отказ моим молодым возрастом, сказав прямо, что такие девочки, как я, обычно там не задерживаются, затем последовало собеседование в продуктовом магазине, откуда мне также пришел отказ. Позже, в течение нескольких лет я видела на этих работах самых разных девушек, в том числе моих учениц из вечерней школы, и ну никак не могла понять, а во мне-то что было отталкивающего.

Поиски постоянной работы длились целых полгода, за это время я успела поработать и кондуктором автобуса, и аниматором на детских утренниках. Но вот однажды мой отец принес радостную новость: знакомый директор вечерней школы сообщил ему, что у него как раз освободилось место учителя русского языка и литературы. Это было настоящее бинго! Уже назавтра, схватив свое полупустое резюме, я запрыгнула в маршрутный автобус и помчалась навстречу своей новой, своей взрослой жизни.

Здание вечерней школы было старой постройки в форме буквы «П» – типичная советская архитектура пятидесятых годов, полы сочно-коричневого цвета блестели, будто покрытые свежим лаком, а двери, всем своим видом демонстрируя, насколько они устали от жизни, продолжали выполнять свою работу, каждое лето ободряясь новым слоем краски. Директорская представляла собой квадратное помещение, в котором стояло несколько столов допотопных времен, на которых лежали учебники, журналы, тетради – стало сразу ясно, что это помещение служит не только в качестве директорской, но является и учительской.

Директор, тучный мужчина средних лет, с редкой прорезью седины на висках, сидел за широким столом у окна с решеткой в глубине кабинета, стены которого были наполовину выкрашены в синий цвет, а верхняя часть, по классике жанра, оставалась белой. Сразу с порога я бодро поздоровалась с ним, затем быстрым шагом прошла к его столу и положила перед ним свое полупустое резюме. Директор прочел его, затем сквозь толстые стекла очков поднял на меня свои карие, обрамленные глубокими морщинками глаза, и улыбнулся. После непродолжительной беседы и расспросов про мой опыт работы и успехи в обучении, он предложил мне дождаться конца лета и выйти на работу осенью в филиал вечерней школы при исправительной колонии строгого режима в поселке, недалеко от нашего города. Я, недолго думая и не особо глубоко анализируя всю ситуацию, сразу же радостно согласилась.

Все лето мои мысли были поглощены «вкусными» мечтаниями о том, какой же я стану самостоятельной, взрослой, как у меня появятся свои деньги, представляла, как буду помогать родителям. И о том, как же мне повезло найти «белую» работу. О чем же еще может мечтать девятнадцатилетняя девчонка, вчерашняя школьница и студентка у порога взрослой жизни?

Наконец наступил конец августа, и я снова пришла в школу. Директорская уже вся была полна, за каждым столом сидели женщины, которые, увидев меня, сразу же оживились, спросили из какой я школы, а узнав, что я пришла устраиваться на работу, директорская-учительская наполнилась их заливистым смехом: оказалось, они приняли меня за новую ученицу. В этот момент открылась дверь, и в кабинет вошел директор. Он увидел меня, улыбнулся краем губ, и тяжело ступая, прошел к своему месту, затем жестом предложил мне присесть напротив него. Когда я села, он взглянул на меня, потом опустил свой взгляд на перекидной календарь, который не переворачивали с 26 августа, затем снова посмотрел на меня, но уже более твердым взглядом и сказал, что моя вакансия, к сожалению, закрыта.

Вот так резко, без никаких прелюдий, мне снова пришел отказ. Меня враз накрыло невыносимой тоской, будто оглушили обухом по голове – мне стало невыносимо грустно и обидно за впустую потраченное лето. В голове тут же промелькнула мысль, что я ведь могла бы за это время поискать и найти другую работу, не теряя в жизни целых три месяца.

В этом подавленном состоянии я и вышла из школы, села в тот самый маршрутный автобус и медленно поехала обратно в свою серую безденежную жизнь.

Спустя несколько дней мне позвонили на домашний телефон. Это была завуч из вечерней школы. Она сообщила, что у них заболела учительница русского языка основной школы, и предложила мне ее заменить. И я без сомнений и обид согласилась. Уже тогда я поняла, что за шанс нужно если не бороться, то хотя бы хвататься обеими руками, как клешнями. Так и задержалась я в этой школе последующие четыре года. Как мне рассказали уже потом, причиной для отказа в работе в колонии явилась моя молодость. Выяснилось: та самая вакансия открылась ввиду того, что учительница, которая преподавала в колонии, влюбилась в своего ученика, а точнее, в осужденного. Их любви не помешали ни его судимость по тяжкому преступлению, ни разница в возрасте, ни социальное положение, решающую роль даже не сыграло ее многолетнее замужество. Насколько мне известно, они до сих пор вместе.

Сейчас я понимаю и принимаю тот отказ принять меня на работу в колонию как вполне мудрое и правильное решение. Молодым девушкам там действительно делать нечего. Директора, не сумевшего мне сразу отказать, оправдываю тем, что эта мудрая мысль пришла к нему позже, и отдаю ему должное, ведь он все-таки устроил меня к себе на работу.

И вот сейчас, спустя четыре года после тех событий, случилось «дежавю».

Условия, которые мне перечислила бухгалтер, были прекрасные: работать полдня, один методический день в неделю – в этот день не обязательно приходить на работу, его, как правило, используют для самообразования путем посещения курсов, чтения научной литературы и так далее, но этого правила, если честно, придерживаются исключительно добросовестные учителя. Также была озвучена довольно крупная сумма зарплаты – «за вредность». Прежняя зарплата у меня была всего лишь тринадцать тысяч рублей в месяц, а цифра, которую мне назвали, показалась просто заоблачной, тем более, что за те тринадцать тысяч я крутилась целый день как белка в колесе: ежедневные уроки, классное руководство, вдобавок на полставки обязанности социального педагога и библиотекаря. Ответственность на мне была колоссальная и работы – непочатый край!

Поэтому предложение, которое я услышала только что по телефону, показалось мне просто манной небесной и долгожданным спасательным кругом.

На следующий день я на тех же крыльях счастья сразу побежала в школу и написала заявление на перевод. В тот момент в голове не было ни единой мысли о том, что это может быть довольно опасным или просто неприятным мероприятием, мои мысли были наполнены несколько прозаичной, но искренней радостью о том, что я наконец-то решу свои финансовые проблемы.

Таким образом, в этот по-осеннему желтый день, полный слякоти и грустного неба, я решилась открыть новую страницу своей жизни. У меня начались первые трудовые будни по ту сторону решетки.

Свой первый день «на зоне» я помню как вчера…

БОЙСЯ

В ранние школьные годы я была довольно ранимой и трусливой девочкой. Особенно меня пугало все мистическое – всякие привидения и темнота, в которой они вроде как обитают, а истории ужасов буквально пронзали мой разум страхом. Когда я передвигалась в темное время суток по квартире, то всегда старалась как можно быстрее оказаться в комнате, убегая от невидимых темных сил с полной кружкой чая и по пути разливая его на пол. А оставаясь одна, спала только в освещенной квартире.

В подростковом возрасте на полочке моих страхов добавился еще один – страх оказаться избитой. Почему-то в те годы в нашем городе особой жестокостью выделялись девчонки, они часто наводили друг на друга «стрелки», устраивая очень жестокие и беспощадные драки, запинывая своих врагов тяжеленными «гриндерами» до полусмерти, дело доходило даже до поножовщины – они были лютыми отголосками идеалов лихих 90-х, старавшихся воплотить образы бандитских сериалов. Если встретишь таких на улице после шести часов вечера, то беги без оглядки! Только мне вот иногда не везло, и я оказывалась втянута в потасовки, на память о которых у меня на теле осталось несколько шрамов. Драться я так и не научилась, зато с тех пор умею цепляться мертвой хваткой бульдога – не расцепишь.

Однажды зимним вечером, после пятого урока второй смены, я ждала свой автобус до дома, его долго не было, уже заметно стемнело. Темным вечером это место обретало довольно мистическое и опасное сочетание – тьма, ни единого фонаря, снег, дорога, зловещий лес и большой овраг, ориентир лишь на свет окон вдалеке. Поэтому особого желания идти домой пешком по этому пути не было, и я до последнего ждала этот чертов автобус, который, сломавшись по пути, так и не приехал.

Поняв, что другого выхода нет, я поправила свою меховую енотовую шапку, закрепила потуже рюкзак к плечам, натянула свой красный шарф с пампушками на пол-лица и зашагала в сторону дома. Мне предстояло пройти почти километра два пути. На улице было минус тридцать восемь, для якутских детей это нормальная погода, если не сказать – тепло. Одно напрягало – мой пугающий страх темноты и понимание того, через что предстояло пройти. Будь тогда время мобильных телефонов или такси, я позвонила бы родителям, предупредила их, и они обязательно встретили бы меня. Но время тогда было совсем другое.

Пройдя пару сотен метров, я услышала, как меня кто-то окликает. Громко. Не по имени.

«Девочка! Ээээй! Девочкааааа!» – кричали мне вслед все громче и ближе, я не стала оглядываться, ибо по интонации поняла, что у зовущих не такие уж и благие намерения, ведь так всегда зазывают своих жертв те самые бандитки. Я узнала их голоса. В страхе ускорила шаг и всем нутром почувствовала, что за мной бегут. Когда их шаги приблизились, я решила побежать и ринулась вперед изо всех сил. Вскоре в мой затылок прилетел снежный ком – кто-то из них кинул его в меня, и, кажется, этот ком был с примесью льда или камней, потому как у меня от страшной боли из глаз полетели искры. Подгоняемая страхом, я побежала еще быстрее, вскоре с головы слетела шапка-ушанка и теперь тяжело болталась на затылке, а ее шнурки сдавливали горло. Мне же казалось, что это кто-то из них пытается схватить меня, и я, все более наполняясь бешеным страхом, помчалась в сторону темного леса с одной лишь мыслью – спрятаться в лесу. Только там можно было спастись, оторваться от злых преследователей.

Добежав до спасительных деревьев, я скользнула вглубь леса и только тогда, когда ноги стали по колено проваливаться в снежные ямы, смогла остановиться. Вокруг меня стояла мертвая тишина и сплошная темень. Я обернулась и посмотрела через ветки на дорогу, чтобы убедиться, что за мной никто не гонится. Никого не увидев, наконец, выдохнула. Тут же напомнила о себе тупая боль в затылке. До дома оставалось еще полпути, и я засобиралась. Так и дошла до дому, погрузившись в мысли о том, что, оказывается, мне очень дороги моя жизнь и здоровье, о которых я особо и не задумывалась до этого дня, вместе с тем, меня очень удивил факт того, что свое спасение я нашла в своем же страхе темноты.

С тех пор я не боюсь темноты, ведь этот вечер показал и доказал мне, самой трусливой девочке на свете, что стоит больше бояться живых людей, а не темноты или невидимой нечисти.

Сейчас о тех бандитках ходят лишь отголоски слухов: кто-то из них сел в тюрьму, кто-то повесился, кого-то убили, но есть и положительные примеры. Некоторые девчонки обзавелись семьями, и в сегодняшнем образе порядочной и заботливой матери не увидишь и намека на ту девчонку с сигареткой в зубах, отбиравшей у тебя в подъезде последние деньги. Жизнь, как говорится, не стоит на месте. Жаль только, что ее движение не всегда имеет правильные ориентиры.

Спустя несколько дней после телефонного разговора настало время ехать на новую работу. Внутри было волнение, схожее с тем, что было четыре года назад. И вот, спустя полчаса езды на автобусе и двадцати минут пешком по проселочной дороге, мы (все учителя вместе) оказались на территории колонии.

Вход в саму колонию представлял собой необходимую процедуру из нескольких этапов. Сначала следует пройти множество дверей, даже в одном КПП (контрольно-пропускной пункт) их пять, две из которых с железными решетками. Между средних решеток было окошко, в котором сидит первый дежурный, и ты выдаешь ему свой паспорт, пропуск и телефон на хранение. Затем железные двери открываются, и вместе с сопровождающим сотрудником ты проходишь в «дежурку», там отмечаешься в журнале, который представляет собой тетрадь далеко не первой свежести с жирными пятнами на обложке. Затем тебя обыскивает женщина-сотрудник, на вид ей примерно около сорока лет, блондинка с короткими волосами, несмотря на мужиковатость манер, очень ухоженная, с золотыми сережками, ярким макияжем и маникюром. Служебная форма все-таки притягивала к себе внимание, лишний раз подчеркивая ее природную неженственность. Здесь форма у сотрудников светлая, с крапинками синих пятен, а на рукаве пришита эмблема Федеральной службы исполнения наказаний в виде орла с красной грудью и скрещенными внизу топором и мечом (так называемый «ликторский пучок»).

В «дежурке» находились несколько сотрудников – молодых людей, возраст которых не переваливал за тридцать лет, они сидели по бокам стола и, смеясь над чем-то, говорили между собой, кто-то из них курил, хотя на стенах были приклеены наклейки о запрете курения в здании. Некоторые сидели в смежном кабинете и о чем-то горячо спорили. Всего я насчитала в «дежурке» человек десять. Здесь же впервые увидела и заключенных. Они были одеты в черные робы, которые, наверно, не стирались со времени их пошива, а точнее, никогда. Увидев нас, они оживились, стали носиться по помещению, мимоходом одаривая нас любопытными взглядами. Впечатление от их внимания было не особо приятным, но и не особо пугающим.

После того, как все расписались в журнале и прошли проверку, нас выставили в коридор и сказали ждать сопровождающего.

Было почти девять утра. Вскоре к нам «закрепили» сопровождающим до школы молодого сотрудника, который ходил с сигаретой в зубах и в служебной кепке, сдвинутой немного набок, и мы, словно утята за уткой, пошли за ним к выходу.

Когда он подошел к двери, ведущей на саму территорию зоны, во мне возникло странное волнение, и не успела я с ним совладать, как сопровождающий резко открыл тяжелую на вид железную дверь и, пройдя сам, стал пропускать нас. Я шагнула за порог и первое, что предстало перед моими глазами – это длинная синяя решетчатая лестница, которая вела вниз на большую квадратную площадку, а на ней, словно очерченные углем на асфальте, стояли осужденные… их было несколько сотен. Несколько сотен мужчин… несколько сотен пар мужских глаз были устремлены в нашу сторону…

Оказывается, в это время, как правило, проходит утреннее построение. Нам предстояло спуститься по этой лестнице вниз и пройти через их строй в здание, где находится школа. Другого пути не было. Это, наверное, можно сравнить с мировым конкурсом красоты, когда ты спускаешься в купальнике на каблуках по ступенькам мировой сцены с непроницаемым выражением лица перед миллионной аудиторией. Но участие в конкурсах красоты – это дело добровольное и большинство зрителей таких мероприятий, как правило, женщины, а нас об этом испытании никто заранее не предупредил и в нашем случае зрителями были сотни заключенных мужчин, сотни пар мужских глаз, которые по нескольку лет не видели вблизи молодых женщин, да еще в гражданской одежде. Тут появляемся мы, а мне тогда было всего двадцать три года, и еще две молодые девушки, почти одногодки со мной.

И вот мы спустились вниз… к ним… словно на растерзание. Это был самый странный и страшный момент в моей жизни, я почувствовала тогда себя абсолютно голой перед огромной толпой мужчин, и, несмотря на то, что на мне была одежда, она мысленно была растерзана голодными глазами преступников…

ЗАПАХ

Представьте на минуту свое счастье… Например, это может быть отрывок воспоминания из детства, когда вы своими маленькими ножками бегаете по огромной зеленой поляне, а вокруг летают разноцветные бабочки, перламутровые стрекозы, наверняка вы тоже их помните. Для меня они показались тогда такими большими, и я жутко их боялась! И вообще в любой миг жизни детства можно было заметить и открыть для себя что-нибудь очень интересное и захватывающее!

Всматриваешься в небо, а оно такое голубое и чистое, с ватками тоненьких облачков. А солнце! Оно такое желтое и яркое, что не можешь на него смотреть. Эх! А ведь так хочется смотреть на солнце, не щурясь! Но я нашла решение. Надо было, не мигая, как можно дольше смотреть на солнце, а потом резко закрыть их, и тогда на красном фоне появлялось круглое пятно, это и было солнце! Эх… дотянуться бы еще до облаков и потрогать их! Они, наверное, на вкус как сладкая вата, и их можно накрутить на палец, а потом сунуть в рот и съесть! Ммм… В минуту этой философской мысли вдруг краем глаза замечаю, как передо мной кто-то очень быстро пробегает! Евражка! Из той норы выскочил! Бежим! Подбегаю к этой норе, опускаюсь голыми коленками на землю и заглядываю вглубь ямки. Если повезет, можно найти его детишек, а вместо этого из норы вылезает черный и страшный паук! Мамочкиии! Вскочив, бегу со всех ног и, пробежав несколько метров (а кажется, не меньше сотни), останавливаюсь, наклоняюсь, кладу руки на коленки, чтобы просто отдышаться и… вижу перед самыми глазами необычный цветочек. Представляешь?! На нем усыпаны еще сотни маленьких одинаковых цветочков нежно-розового цвета (потом я узнаю, что название его тысячелистник). Опускаюсь к нему и вдыхаю его аромат. Ощутили? Запах? Немного сладкий, с нотками хвои и свежескошенной травы, с добавленным к нему ароматом свежего летнего ветра. Это запах природы, запах спокойствия и запах того абсолютного детского счастья…

А вот на «зоне» пахнет совсем другим. Кто бывал там, тот поймет, о чем я.

Когда мы спустились под окрики («кыргыттаар», «кыс, кыс, кыс» (будто зазывая кошку), «көр мин диэки», «о, какие ножки») и свист осужденных, мне в нос ударил приторный неприятный запах. Это была не вонь канализации, нет, нечто другое, похожее на смесь запаха обветшалости старого дома, сырости подвала, человеческого пота и чего-то еще неуловимого, но точно грязного. Сначала я не придала этому значения, мне было совершенно не до него… пара минут, пока мы шли через строй к школе, показалась мне такой длинной и долгой, будто я попала в замедленный кадр фильма. Внутри меня росло желание побыстрее уйти оттуда куда-нибудь подальше. Глубоко уткнувшись в воротник пальто и устремив взгляд вниз, к ботинкам шагавшей впереди учительницы географии, я шла с мыслью лишь бы не видеть их лиц и взглядов. Я так была погружена в эту внутреннюю тревогу, что не заметила, как мы, наконец, оказались внутри здания.

И только тогда я подняла глаза.

Перед нами предстало маленькое окошко, и оно было заперто на замок, слева от него стояла решетка, а за ней тянулся коридор. Когда открыли решетку, там стоял уже другой сотрудник, теперь мы пошли уже за ним. Казалось, старый пол под ним прогибался, когда он шел, буквально впечатывая в него свои тяжелые шаги, наверное, так и должен ходить сотрудник колонии.

Он завел нас в кабинет, внутри которого было очень светло. Из-за недавно проведенного ремонта пахло шпаклевкой, на подоконнике стояла одинокая герань, у стены слева облокотилась выкрашенная в белый цвет полка с учебниками, справа, ближе к окну, стоял широкий стол, а за ним сейф, напротив полки, у противоположной стены, стояла скамья, похожая на те, что бывают в советских фильмах в кабинетах председателей совхозов. У двери стояла тонкая вешалка с крючками, а рядом мусорница-корзинка – в общем, вполне себе уютный кабинет. Когда за сопровождающим закрылась дверь, появилось чувство облегчения и ощущение некой безопасности. Я выдохнула и, снимая пальто, подошла к окну, одной рукой прислонилась к подоконнику и направила взор в сторону построения: они все так же стояли. Тут я снова почувствовала тот самый приторный запах, он словно начал впитываться в мой нос, как впитываются обычно духи на китайском рынке, от которых потом весь день раскалывается голова, и сейчас я тоже почувствовала, как в моей голове постепенно начался процесс тупой мигрени.

Мы стали готовиться к занятиям, после распределения учебников начался инструктаж от завуча, которая проработала здесь уже много лет. Это была женщина лет шестидесяти, с короткими и волнистыми от вечной «химки» волосами цвета красного дерева, а цвет глаз не определить, она смотрела на нас сквозь темные стекла очков с роговой оправой вишневого цвета, ее немного округлую фигуру лишний раз подчеркивала фиолетовая кофта крупной вязки. Она неспецифично быстро говорила и когда открывала рот, по бокам губ сверкали золотые зубы, при этом через каждое предложение она поправляла дрожащей рукой очки, как оказалось, это было последствием болезни щитовидной железы. Небольшая ростом, она подходила под определение «маленькая, да удаленькая».

В инструктаже она делала акцент на том, как мы, молодые учителя, должны вести себя, галопом ознакомила о времени и ходе занятий, промежутке перерывов и, между делом, дала мне замечание за мои брюки, которые немного облегали мои ноги, оказалось, что еще нельзя носить золотые украшения и ярко краситься, это касалось даже ногтей. И тут я вспомнила о сотруднице в «дежурке», которая после озвучивания этого пункта показалась мне ярой нарушительницей этих правил. Плюс ко всему мой черный юмор нашептал мне о золотых зубах завуча, но я, конечно, сдержала свой идиотский смех. Также было запрещено ходить между партами, заглядывать в тетради, наклоняться. Нам раздали журналы, тетради, ручки, и все это мы, согласно инструкции, должны были раздать ученикам в начале урока и собрать все обратно в конце урока, то есть двадцать ручек выдала – двадцать ручек в конце собрала. Гелевые ручки под запретом. Также нельзя ничего от учеников брать лишнего, предупредила, что они будут просить пронести что-нибудь из зоны или в зону, что могут давить на жалость, тут ответ один – не поддаваться, будут пытаться общаться, задавать различные, местами даже каверзные вопросы – отвечать с осторожностью, не говорить с ними на личные темы. Быть спокойной и сдержанной. Отметила, что они очень хорошие психологи.