Отравленная совесть (пьеса)
- -
- 100%
- +
Митя. Руку?.. Руку извольте. А только я легкихъ отношеній не понимаю. Я такой!
Идутъ къ дверямъ.
Синевъ. Тетушка! Вы не Олимпіада, – вы Иродіада!!!
Олимпіада Алексѣевна. Что такъ?
Синевъ. Младенцевъ избивать стали.
Митя. Опять дразнишься? Чортъ бы тебя побралъ.
Олимпіада Алексѣевна и Митя уходятъ. Синевъ хочетъ войти въ кабинетъ. Людмила Александровна его окликаешь.
Людмила Александровна. Петръ Дмитріевичъ.
Синевъ. Я, кузина.
Людмила Александровна. Этотъ Ревизановъ… герой… герой вашей исторіи… не правда ли?..
Синевъ молча и выразительно показываетъ въ сторону Ревизанова.
Людмила Александровна. Благодарю васъ.
Синевъ ушелъ.
Сердецкій. Что съ вами сегодня?
Людмила Александровна. Ничего… нездоровится немного… право, не обманываю.
Сердецкій. Ничего? А мнѣ кажется, очень много. И кажется, что нездоровится не тѣлу вашему, по душѣ. И еще кажется… говорить что ли?
Людмила Александровна. Какъ хотите…
Сердецкій. Что виновата въ вашемъ разстройствѣ этотъ господинъ…
Людмила Александровна. Ревизановъ? Вздоръ какой… Вы, Аркадій Николаевичъ, по старой памяти, всегда нѣсколько ревнивы къ новымъ лицамъ.
Сердецкій (смѣясь). Можетъ быть, можетъ быть… Хотя Ревизановъ не совсѣмъ новое лицо. Онъ, такъ сказать, лишь «въ первый разъ по возобновленіи»… и… и вы любили его когда-то.
Людмила Александровна. А! Вы могли бы не напоминать мнѣ… Какой позоръ! какой ужасъ!
Сердецкій. Онъ не позволилъ себѣ намекнуть на ваши прошлыя отношенія?
Людмила Александровна. Нѣтъ, нѣтъ!
Сердецкій. Я замѣтилъ два – три странныхъ взгляда, брошенныхъ имъ на васъ.
Людмила Александровна. Что же они говорили?
Сердецкій. По-моему, смыслъ ихъ былъ: «старая любовь не ржавѣетъ»…
Людмила Александровна. Ха-ха-ха! Бѣдный Аркадій Николаевичъ! Вы такъ любите меня, что воображаете, будто всѣ смотрятъ на меня вашими глазами… Голубчикъ! Гдѣ намъ побѣждать такихъ избалованныхъ Донъ-Жуановъ? Я молода и недурна собою только для вашей влюбленной слепоты.
Сердецкій. Нѣтъ. Вы очень хороши собою, на какой угодно избалованный вкусъ. А этихъ пресыщенныхъ прихотниковъ я знаю. Подобный господинъ способенъ преслѣдовать васъ даже безъ всякой любви, а просто потому, что вотъ оригинально: потому, что вы Верховская, что y васъ чудная репутація, что y васъ взрослыя дѣти, что y васъ нѣтъ и никогда не было любовника, и что есть свинское блаженство осквернить все это, растоптать, залить грязью… Если г. Ревизановъ вздумаетъ надоѣдать вамъ, и вамъ нуженъ будетъ другъ, вы, я надѣюсь, знаете, гдѣ его искать?
Людмила Александровна (преодолевая свое волненіе, шутливо кладетъ руку на его голову). Гдѣ же, какъ не въ этомъ старомъ, сѣдомъ человѣкѣ, съ юношескимъ сердцемъ и влюбленными глазами… Ахъ, вы, рыцарь мой!
Сердецкій (цѣлуетъ ея руку). Ну, вотъ, вы шутите, и я спокоенъ… А слова мои все-таки попомните. До свиданья: мнѣ пора въ редакцію, и я ухожу на французскій манеръ, не прощаясь съ хозяевами. Пусть винтятъ. До свиданья.
Уходить, но возвращается отъ дверей и пытливо смотритъ въ глаза Людмилѣ Александровнѣ, взявъ ее за обѣ руки.
Такъ ничего нѣтъ, ничего?
Людмила Александровна. Да что это, право? Мнительность какая! Ахъ, Аркадій Николаевичъ!
Сердецкій. Ну, ну, не сердитесь… не буду, не буду, я уже ушелъ, ушелъ… Всего вамъ хорошаго, моя золотая.
Въ дверяхъ смотритъ на нее въ полъ-оборота.
Эхъ! Да когда же я, старый чортъ, любить-то ее перестану?
Уходить.
Людмила Александровна (одна). Чувствуетъ… Признаться проситъ… Да ни за что! никогда! На пытку пойду, пусть меня клещами рвутъ не признаюсь!.. Ну что же?… Кончено: побѣждена. Въ чьихъ я рукахъ! въ чьихъ рукахъ!.. Боже мой! Я такъ слаба, а онъ такъ силенъ и золъ. Хочешь ты испытать, какъ разгнѣванный мужъ, въ бѣшенствѣ, отталкиваетъ развратную жену? хочешь ты услыхать позорную брань изъ устъ своихъ дѣтей?.. Дѣти мои! милыя! Вы ростете, всѣ вами любуются, какія вы добрыя, честныя. Кто васъ ростилъ, кто училъ, кто жилъ съ вами одною жизнью? Я! Все я! И теперь показать вамъ, что я всю жизнь лгала и прятала подъ красивыми словами позорное прошлое? Нѣтъ, я должна спасти себя отъ презрѣнія дѣтей, потому что должна спасти ихъ отъ ненависти ко мнѣ. Если человѣку противна родная мать, что же уважать остается ему на свѣтѣ? Пусть я стану еще порочнѣе и хуже, но лишь предъ самою собой. Моя семья останется счастливой, а за мои грѣхи я отвѣчу предъ Богомъ…
Въ кабинетѣ хохотъ.
Верховскій. Ха-ха-ха! безъ трехъ, милый Андрей Яковлевичъ! безъ трехъ!.. Ха-ха-ха! Помилуйте, господа, могъ ли я предполагать, что сажусь играть съ такими мастерами?
Синевъ. Скромничаете, дяденька, скромничаете! знаемъ мы васъ, какъ вы плохо играете.
Ревизановъ. Хорошо, что моя очередь выходить… Хоть духъ переведу, а то просто въ жаръ бросило…
Людмила Александровна. Будь, что будетъ. Мною держится мой домашній очагъ. Онъ даетъ свѣтъ и тепло слишкомъ многимъ. Я не имѣю права разрушать его…
(Ревизановъ выходить изъ кабинета. Онъ молча смотритъ на Людмилу Александровну. Она, вся трепещущая, сжимается, какъ отъ холода. Нѣмая сцена.)
Людмила Александровна (послѣ долгаго молчанія, почти шепотомъ). Я буду y васъ… я… я повинуюсь.
Занавѣсъ.Дѣйствіе III
Роскошный номеръ въ московской первоклассной гостиницѣ. Вечеръ.
Ревизановъ одинъ y письменнаго стола. Леони, въ короткой кофточкѣ, въ шаочкѣ, съ хлыстомъ въ рукѣ, тихо входить.
Леони. Ohe! mon gros… вотъ и я! Ты занять? Я мѣшаю?
Ревизановъ. И очень.
Леони. Я на одну минуту
Ревизановъ. Почему ты не въ циркъ?
Леони. Я скачу въ третьемъ отдѣленіи, предпослѣднимъ номеромъ. Воспользовалась свободнымъ временемъ, заѣхала къ тебѣ не утерпѣла… Аh, vieux cochon! Я таки люблю тебя немножко…
Садится.
Ревизановъ. Гмъ… Гмъ…
Леони. Сколько бумагъ! и все дѣловыя!
Ревизановъ. Конечно.
Леони. Даже… даже вотъ этотъ голубой листокъ.
Ревизановъ (слегка ударилъ ее по рукѣ и прячетъ письмо въ карманъ). Оставь.
Леони. Ахъ, извините. Я не знала…
Ревизановъ не отвѣчаетъ.
Леони. Знаешь ли, этотъ дѣловой документъ очень похожъ на письмо отъ женщины.
Ревизановъ. Ты находишь?
Леони. Отъ кого эта записка?
Ревизановъ. Это не твое дѣло.
Леони. Однако, мой милый, вы становитесь не слишкомъ-то любезны въ послѣднѣе время.
Ревизановъ. Можетъ быть.
Леони. Я не знаю, чѣмъ это милое настроеніе вызывается y васъ. Можетъ быть, y васъ дѣла не хороши? Можетъ быть, вы влюблены неудачно? Но, во всякомъ случай, я не желаю, чтобы на мнѣ срывали дурное расположеніе духа. Я къ этому не привыкла.
Ревизановъ. Не трещи… надоѣла.
Леони (вскочила). Я запрещаю вамъ говорить со мною въ этомъ тонъ. Леони никто еще не говорилъ, что она надоѣла.
Ревизановъ. Ну, а я говорю.
Леони (топнула ногою, въ гнѣвныхъ слезахъ). Это гнусно, гнусно такъ обращаться съ женщиной.
Ревизановъ. Да полно, пожалуйста! Что за трагедія? Я никакъ съ тобою не обращаюсь. Ты бѣснуешься и ругаешься, а я нахожу, что это скучно, вотъ и все.
Леони. Если вамъ скучно со мною, отпустите меня, разойдемся. Не вы одинъ любите меня, я найду свое счастье съ другимъ.
Ревизановъ. Съ другими, Леони, съ другими, надо быть точною въ выраженіяхъ.
Леони. Вы никогда не любили меня, если можете шутить со много такъ обидно.
Ревизановъ. Разумѣется, никогда. Кажется, y насъ, когда мы сходились, и разговора объ этомъ не было. А ты развѣ любила меня и любишь? Вотъ была бы новость.
Леони (горько). Нѣтъ, этой новости вы не услышите… Я васъ, конечно, и не люблю, и не уважаю… вы для меня просто мѣшокъ, откуда можно брать деньги… не такъ ли?
Ревизановъ. Не знаю, какъ по-твоему, по-моему, такъ. Да я ни на что болѣе и претензій не имѣю. Я плачу и не жалуюсь. Ты очень эффектная и занимательная женщина…
Леони. А, главное, въ модѣ. Такъ пріятно, вѣдь, чтобы вся Москва кричала: вотъ Ревизановъ, который отбилъ знаменитую Леони y князя Носатова.
Ревизановъ. Не скрываю: и это не безъ пріятности.
Леони. Вотъ этой-то славы y васъ и не будетъ больше. Не будетъ y васъ Леони. Кусайте себѣ тогда локти… и утѣшайтесь вонъ съ этою, которая пишетъ вамъ письма… виновата, дѣловые документы – на голубой бумагъ.
Ревизановъ. Будетъ другая слава, и гораздо болѣе пикантная… Станутъ говорить: вотъ Ревизановъ знаете, тотъ самый, который выгналъ отъ себя знаменитую Леони.
Леони (бѣшенымъ крикомъ). Lаche!
Ревизановъ (тихо). Пошла вонъ!
Нѣмая сцена. Леони подъ взглядомъ Ревизанова пятится къ дверямъ, какъ звѣрь отъ укротителя.
Леони издали грозитъ хлыстомъ. Васъ слѣдовало бы вотъ этимъ!
Ревизановъ грозно поднимается съ мѣста и дѣлаетъ къ Леони два шага. Она, струсивъ, бросаетъ въ него хлыстомъ и убѣгаетъ.
Ревизановъ (поднялъ хлыстъ, осмотрѣлъ его, подавилъ пружину, ручка хлыста отскакиваетъ, обнаруживая потайной кинжалъ). Изящная вещичка. Сохранимъ на память объ освобожденіи отъ иноплеменницы… Не прилетѣла бы она мириться? Вотъ было бы не кстати.
Бросаетъ хлыстъ на письменный столъ и звонитъ. Вошедшему человѣку.
Іоганъ, замѣтили вы даму, которая отъ меня вышла?
Человѣкъ. Мадамъ Леони?
Ревизановъ. Да. Меня для нея нѣтъ дома.
Человѣкъ. Слушаю-съ.
Ревизановъ. Передайте это швейцару. А затѣмъ приготовьте столъ, дайте фруктовъ, крюшонъ, цвѣтовъ получше… У меня ужинаетъ другая дама… Да! Скажите швейцару: не надо, чтобы ее видѣли. Пусть проведетъ какъ-нибудь поосторожнѣе. Ну, живо!
Человѣкъ уходитъ.
Ревизановъ (вынимаетъ изъ кармана спрятанное письмо). «Очень можетъ быть, что письмомъ этимъ я дѣлаю новую ошибку и даю вамъ новое оружіе противъ меня. Но все равно. Если вы хотите погубить меня, то погубите и безъ этихъ жалкихъ строкъ. Я въ послѣдній разъ пытаюсь смягчить ваше сердце. Сжальтесь, оставьте меня въ покоѣ. На что я вамъ? Мало ли женщинъ красивѣе меня? Я не молода, я мать семейства, y меня взрослыя дѣти. Пощадите мою совѣсть. Какъ я буду смотрѣть имъ въ глаза? Отпустите меня на волю! Клянусь, я буду благодарна вамъ, какъ благодѣтелю. Вы пріобрѣтете друга, вѣрнаго и преданнаго, какого y васъ еще не было»… (Прячетъ письмо въ бумажникъ). Мнѣ противъ воли жаль ее. Но отказаться отъ нея невозможно. Она зацѣпила меня слишкомъ крѣпко. «Не молода»… «мало ли красивѣе меня»… Развѣ любятъ за молодость, за красоту? Любятъ потому, что любится. Любятъ не женщину, но свою прихоть къ ней. Она дорога мнѣ, потому что съ нею надо бороться, надо покорить ее, завоевать… Уступить ей сейчасъ значить быть побѣжденнымъ во второй разъ… Ни за что! (Входить человѣкъ). Что вамъ?
Человѣкъ (подаетъ карточку). Желаетъ васъ видѣть.
Ревизановъ. Синевъ? Такъ поздно? Вотъ не вовремя. (Смотритъ на часы). Успѣю сплавить. Просите.
Синевъ входитъ, слегка навеселѣ.
Синевъ. Андрей Яковлевичъ извините, что я не званый и яко тать въ полунощи…
Ревизановъ. Всегда радъ вамъ, Петръ Дмитріевичъ, душевно радъ.
Синевъ. Да что вамъ радоваться-то? Что я для васъ представляю? Такъ, грубіянъ – мальчишка, моська – знать, она сильна, что лаетъ на слона.
Ревизановъ. Батюшки! что за униженіе паче гордости.
Синевъ. Да, право. Я вѣдь къ вамъ съ повинною, ей Богу, съ повинною. Обѣдали это мы сейчасъ съ товарищами, и вдругъ говорятъ мнѣ, что вы вчера за всѣхъ нашихъ студіозовъ недостаточныхъ плату въ университетъ внесли. До земли вамъ поклонъ! Великолѣпно, батенька!
Ревизановъ. Что тутъ великолѣпнаго! Вы же мой взглядъ на благотворительность знаете. Еще одна неизбѣжная взятка обществу. Только и всего.
Синевъ. Э, батенька! дудки! Теперь не обморочите. Знаемъ мы, какъ васъ понимать, притворщикъ вы!.. Мы за ваше здоровье три бутылки клико осушили. Замѣтно?
Ревизановъ. Не очень.
Синевъ. Ну, бутылки высохли, а душа размякла.
Ревизановъ. И нашелъ покаянный стихъ?
Синевъ. Думаю, вотъ человѣкъ, къ которому я несправедливъ. Онъ всегда ко мнѣ внимателенъ, ласковъ, любезенъ, всею душою ко мнѣ, а я противъ него все на дыбы, да на дыбы.
Ревизановъ. Это вы о нашихъ дебатахъ y Верховскихъ?
Синевъ. Да… и о многомъ. Вотъ же, думаю, докажу справедливость сейчасъ же пойду, за студіозовъ руку ему пожму, да кстати и за всю свою наглость извинюсь.
Ревизановъ. Въ томъ числѣ, и за исторійку объ уральскомъ Крезѣ?
Синевъ. Фу! какое это было мальчишество!.. Андрей Яковлевичъ!
Ревизановъ. Не безпокойтесь, я не сержусь.
Синевъ. Меня стоило за уши выдрать, а вы великодушно промолчали.
Ревизановъ. Я въ такихъ случаяхъ всегда молчу.
Синевъ. А, знаете, опасная система.
Ревизановъ. Почему?
Синевъ. Молчаніе могутъ принять за знакъ согласія.
Ревизановъ. А мнѣ какое дѣло? Пусть принимаютъ.
Синевъ. Андрей Яковлевичъ, да вѣдь нехорошо… сознайтесь, что было нехорошо.
Ревизановъ. Хорошо или нехорошо, а не перемѣнишь, если было. Хвалиться нечѣмъ, а отрекаться гордъ.
Синевъ. Смѣлый вы человѣкъ.
Ревизановъ. Да, робѣть не въ моихъ правилахъ. Дѣло въ томъ, Петръ Дмитріевичъ, что, если человѣкъ самъ сознаетъ въ себѣ преступника и не боится имъ остаться, такъ трусить посторонней болтовни и считаться съ нею ему нечего.
Синевъ. Послушайте! это…
Ревизановъ (смѣется). Нѣтъ, вы погодите хватать меня за шиворотъ. Я не дамся. Я если и преступникъ, то на законныхъ основаніяхъ.
Синевъ. Чортъ знаетъ, что такое! Съ вами разговаривать что по канату ходить.
Ревизановъ. Однажды я поссорился съ нѣкоторымъ банкиромъ. Взорвалъ его на воздухъ: лопнулъ банкиръ, бѣжалъ въ Америку. Десятки семействъ разорились, были случаи убійствъ, сумасшествій.
Синевъ. Что же, изъ этого слѣдуетъ?
Ревизановъ. Недавно я сыгралъ на пониженіе черепановскихъ акцій, заработалъ полъ-милліона, но опять пустилъ по-міру десятки, можетъ быть, даже сотни людей…
Синевъ. Ну, что же, конечно… Но вы дѣйствовали въ предѣлахъ своего права…
Ревизановъ. Если вы считаете меня въ правѣ убивать сотню человѣкъ крахомъ банка, почему мнѣ не убить одного человѣка ножемъ?
Синевъ. Софизмъ, батюшка, старые софизмы. Да еще съ пресквернымъ ароматомъ: Сибирью пахнутъ.
Ревизановъ. Такъ бы я и позволилъ вамъ отправить меня въ Сибирь.
Синевъ. Тутъ позволенія не спрашиваютъ.
Ревизановъ. Между мною и Сибирью три барьера: ловкость, смѣлость и богатство.
Синевъ. Деньгами отъ уголовщины не отвертитесь.
Ревизановъ. Будто?
Синевъ. Замять уголовное дѣло? Да ни за сто тысячъ.
Ревизановъ. За иныя дѣла платятъ и больше.
Синевъ. Порядочному человѣку это безразлично.
Ревизановъ. Порядочному? А вы имѣли когда-нибудь въ своемъ распоряженіи сто тысячъ?
Синевъ. Конечно, нѣтъ.
Ревизановъ. Хорошая сумма. Круглая.
Синевъ. Какая бы ни была.
Ревизановъ. Вы безкорыстны. Это дѣлаетъ вамъ честь.
Синевъ. Подкупъ? Ну, сегодня вы откупитесь, завтра, послѣзавтра… но не монетный же вы дворъ, чтобы постоянно выбрасывать тысячи изъ кармана.
Ревизановъ. Да и не каторга же я воплощенная, чтобы постоянно нуждаться въ подкупѣ…
Входитъ человѣкъ и начинаетъ сервировать столъ.
Синевъ. Э, да вы ждете кого-то?
Ревизановъ. Есть тотъ грѣхъ.
Синевъ. Даму?
Ревизановъ. Увы!
Синевъ. И деликатничаетъ, не скажетъ, а я-то разсѣлся… Гоните меня безъ церемоніи въ шею.
Ревизановъ. Ну, въ шею, зачѣмъ же? А вотъ, если бы вы теперь сами ушли, я васъ задерживать не буду.
Синевъ. Знаю, батюшка, знаю вашу даму. Шикъ на всю Москву.
Ревизановъ. Посошекъ на дорожку?
Синевъ. Охъ, мнѣ-то ужъ и многовато, пожалуй… Ну, да съ такимъ занятнымъ человѣкомъ.
Пьютъ.
Ревизановъ. А завтра вы y меня обѣдаете.
Синевъ. Не могу, Андрей Яковлевичъ, завтра воскресенье, я абонированъ Верховскими.
Ревизановъ. Ага. Тогда въ понедѣльникъ. Кланяйтесь Верховскимъ.
Синевъ. Верховскому solo. Людмила Александровна уѣхала.
Ревизановъ. Да?
Синевъ. Въ деревню, къ теткѣ… помните Алимову Елену Львовну?
Ревизановъ. Еще бы. Почтенная старушка, Когда же?
Синевъ. Сегодня въ четыре часа. Я провожалъ. Она вчера сразу надумала и собралась ѣхать.
Ревизановъ. Елена Львовна! Сколько лѣтъ я ея не видалъ… Друзьями были… Скажите: давно она стала землевладѣлицею? Я что-то не помню, чтобы y нея было имѣніе.
Синевъ. Помилуйте! Вы забыли! Родовое чудное имѣніе въ Рязанской губерніи. Ея земля въ двухъ верстахъ отъ Осиновки. Знаете, большой буфетъ?
Ревизановъ. Какъ же, зналъ. (Смотритъ на часы). Петръ Дмитріевичъ, простите…
Синевъ. Помилуйте, что вы? Развѣ я не понимаю? До пріятнѣйшаго свиданія.
Ревизановъ. А еще стаканчикъ? прощальный? а?
Синевъ. Ну, васъ! Мефистофель!
Пьютъ.
Больше и не просите. До пріятнѣйшаго!
Уходитъ.
Ревизановъ. Лекокъ тоже! Хочетъ читать въ сердцахъ, а изъ самого качай вѣсти, какъ воду изъ колодца… Итакъ, уѣхала… Гмъ… признаюсь, это довольно неожиданно… (Беретъ съ этажерки желѣзнодорожный путеводитель и перелистываетъ). Гмъ… четыре часа… Осиновка… такъ, такъ… Ха-ха-ха! А встрѣчный-то поѣздъ въ Малиновыхъ Зоряхъ? Я и забылъ… (Человѣку). Іоганъ! Завтра вы разбудите меня въ одиннадцать. Больше носа сюда не показывать. Маршъ!
Человѣкъ уходитъ.
Ну, а если этотъ отъѣздъ настоящее бѣгство… бѣгство опрометью, куда глаза глядятъ, лишь бы спрятаться? Нѣтъ! не можетъ быть! не посмѣетъ!.. Но если?.. Берегись тогда, красавица! И посильнѣй тебя людей скручивалъ я въ бараній рогъ… Странно, одна-ко, какъ крѣпко она меня зацѣпила… Подумаешь, жду перваго свиданія… Нервы, что струны въ разстроенномъ фортепьяно… Вонъ даже руки дрожатъ.
Легкій стукъ въ двери.
А-а-а!.. Войдите.
Людмила Александровна въ дорожномъ туалетѣ, подъ густымъ вуалемъ.
Ревизановъ. Наконецъ-то!
Идетъ навстрѣчу Людмилы Александровны и помогаетъ ей снятъ шубку.
Богъ мой! черный вуаль, черное платье… по комъ вы въ траурѣ?
Людмила Александровна. По своей совѣсти.
Ревизановъ. Какъ громко и… печально! Но не ужели и личико ваше сегодня такое же траурное? Откройте его, дорогая, дайте полюбоваться.
Людмила Александровна поднимаешь вуаль. Ревизановъ долго смотритъ на нее.
Ахъ, хороша!.. Что вы сдѣлали съ собою, Людмила? Вы богиней смотрите. Говорятъ, страсть дѣлаетъ женщинъ красивыми. Ужъ не влюбились ли вы за эти дни?
Людмила Александровна. Ненависть то же страсть.
Ревизановъ. А вы ненавидите меня?
Людмила Александровна (глядитъ ему прямо въ глаза). Да, я васъ ненавижу.
Ревизановъ. Да?
Людмила Александровна пожимаетъ плечами. Ревизановъ смотритъ на нее съ гнѣвомъ и тоскою. Потомъ быстро подходитъ къ столу и выпиваетъ, одинъ за другимъ, два стакана вина.
Ревизановъ. Ха-ха-ха! Это любопытно. Часъ тому назадъ, я выгналъ отсюда мою Леони – женщину, страстно влюбленную въ меня, потому что надоѣла она мнѣ до отвращенія. И вотъ возмездіе: я самъ, страстно влюбленный, принимаю на томъ же мѣстѣ другую женщину, и эта женщина меня ненавидитъ. Странные контрасты случаются въ жизни.
Людмила Александровна. И страшные.
Ревизановъ. Но зачѣмъ же вы такъ мрачны? Ненавидьте меня, сколько хотите. Но уговоръ: не портите мнѣ минуты давно жданнаго счастья. Выпейте стаканъ вина и не горюйте: что горевать? Жизнь хорошая штука. Я добрый малый гораздо добрѣе, чѣмъ вы думаете, – и вы не будете въ убыткѣ, повинуясь мнѣ… За ваше здоровье! Пейте и вы, – я хочу этого… я прошу васъ…
Пьетъ. Потомъ медленно подходить къ Людмилѣ Александровнѣ, становится за ея стуломъ и, наклонясь, цѣлуетъ ее въ шею. Людмила Александровна нервно вздрогнула, порывисто встала…..но тотчасъ же опускается на свое мѣсто.
Ревизановъ. Вы… оскорбились?
Людмила Александровна. Я ваша невольница. Вы властны распоряжаться мною.
Ревизановъ. Проклятье! Зачѣмъ вы напоминаете мнѣ это? Невольница! А – что, если я не способенъ отнестись къ вамъ, какъ къ какой-нибудь Леони? Если я васъ слишкомъ уважаю? Если мнѣ больно быть вамъ ненавистнымъ? Если я люблю васъ?
Людмила Александровна (послѣ недолгаго молчанія). Я не могу вамъ запретить говорить о любви, не могу и запретить любить меня, если вы не лжете. Но, если вы меня любите, вы выбрали дурной и позорный путь искать взаимности.
Ревизановъ. Какъ же я долженъ былъ поступить?
Людмила Александровна. Не мнѣ учить васъ, я не даю уроковъ любви.
Ревизановъ. Однако?
Людмила Александровна. Нельзя порабощать, кого любишь.
Ревизановъ. Ага! вотъ что!
Людмила Александровна. Сперва дайте мнѣ свободу, а потомъ говорите о любви. Вы держите меня въ застѣнкѣ, на дыбѣ и клянетесь: это отъ любви, отъ страстной любви… Стыдно, Ревизановъ!
Ревизановъ. Дать вамъ свободу? То есть отпустить васъ домой и возвратить вамъ письма? Нѣтъ, на это я тоже не способенъ.
Людмила Александровна. Ваша воля.
Ревизановъ. Очень можетъ быть, что разыграть съ вами комедію столь рыцарскаго свойства было бы даже практично: дамы цѣнятъ великодушіе и легко идутъ на эту удочку. Но я не охотникъ до комедій. Если я негодяй, какъ вы меня зовете, то, по крайней мѣрѣ, не лицемѣръ. Вотъ я, каковъ, есть. Такимъ и примите меня, такимъ и любите, если можете. А не можете, не надо!