Наследие Нечестивых

Последний аргумент

Мрак, бесконечный и всепоглощающий, наступил не внезапно. Ему предшествовала долгая, мучительная агония самого человечества. Раньше источником зла были лишь люди. Они годами оскверняли землю своей алчностью, глупостью и жестокостью, сея семена будущей погибели и порождая всё новое и новое зло, которое копилось в самых тёмных уголках мира, как гниль в невскрытой ране. Но в один день, ставший точкой невозврата, всё изменилось. В мир пришло нечто, что не поддавалось ни логике, ни науке, ни самой отчаянной человеческой вере. Это не было войной в привычном понимании, где есть враги и тактика. Это не была и эпидемия, которую можно было бы сдержать карантином или победить вакциной. Это было нечто принципиально иное. Необъяснимое. Худшее, что только можно было вообразить, и при этом — громкое в своей чудовищной реальности.

Люди в Джексон-Тауне не просто начали болеть или сходить с ума от ужаса. Они начали перестраиваться. Это был процесс одновременно медленный и стремительный, словно сама природа отвергала человеческую форму. Их тела деформировались, ткани начинали жить своей собственной, извращённой жизнью, а разум угасал, утопая в кровавом тумане, уступая место лишь примитивному, неутолимому голоду. Кости ломались и срастались заново под неестественными, выворачивающими углами, создавая силуэты, бросившие вызов всем законам биологии. А из горла, разрываемого внутренним давлением, кроме сгустков тёмной, почти чёрной субстанции, вырывались лишь звуки — не крики, а именно звуки. Протяжный хриплый скрежет, будто ломаются ржавые шестерни внутри груди, и раздирающий душу, тоскливый, безнадёжный плач. Этот плач был похож на звук плоти, шлёпающейся на асфальт, или на последний стон того, что когда-то было личностью, — жалкий остаток сознания, запертого в аду собственного тела. И в этой кошмарной трансформации стало предельно ясно лишь одно: это уже не были люди.

Выжившие до сих пор спорят в тёмных углах своих убежищ, почему этих тварей прозвали «Нечестивыми». Одни, более набожные или отчаявшиеся, шептали, что происходящее — кара Господня, ниспосланная за грехи, финальный акт запоздалого правосудия божественного существа. Другие дали им это имя из-за самого звука их существования — того дикого, пронзительного плача, который осквернял саму тишину и леденил кровь. Третьи, самые отчаянные философы среди нас, пытались убедить себя, что настоящие люди где-то там, внутри, стали заложниками этих оживших мертвецов, и именно они, пленники, и плачут, безуспешно стучась в дверь собственного осквернённого сознания.

Но как бы мы ни называли этот ужас, как бы ни пытались его осмыслить, факт оставался неумолимым. Надвигающаяся серая масса захватывала пространство методично и безжалостно: район за районом, квартал за кварталом, дом за домом. И спустя окутанное мраком количество времени, шумный, полный жизни город Джексон-Таун, который люди когда-то с гордостью называли домом, превратился в безмолвную груду обломков. В этих руинах не осталось ничего от прежнего мира — ни тепла, ни следов человека. А вместе с ними исчезли надежда и сама человечность. Только пыль, кровь и вечный полумрак.

Джексон-Таун был не просто «захвачен» или «заполнен» Нечестивыми. Он кишел ими. Они кишели в его развалинах, как личинки в разлагающемся теле. Улицы, когда-то заполненные машинами и пешеходами, парки, где смеялись дети, подъезды домов — везде, куда только падал взгляд, копошилась, шевелилась и ползала эта быстрая, демоническая тьма. Их тихие, индивидуальные стоны, полные непонятной тоски и ярости, сливались в единую, монотонную и оттого ещё более жуткую симфонию. Эта симфония смерти не стихала ни днём, под бледным, безразличным солнцем, ни ночью, когда мир и без того погружался в пучину.

Но ночью становилось в разы хуже. В их бесцветных, затуманенных глазах, словно отблеск далёкого адского пламени, проступали яркие, кровавые очертания зрачков. Их мутные глаза, днём блуждающие и рассеянные, делались острее, целенаправленнее, будто они лучше видели в темноте. И сами твари в кромешной тьме преображались, становясь стремительнее, агрессивнее, тише и оттого — неизмеримо жутче. Город был мёртв, но его гнилостное дыхание, этот смрад разложившейся плоти, смешанный с запахом чего-то химически чуждого, ощущался за много миль, как предупреждение и как приговор.

И вот, по какому-то странному, невероятному и, возможно, жестокому капризу судьбы, именно Саманте Аран удалось вырваться из самой гущи этой мясорубки. Её спасением, иронией ли судьбы или её последней шуткой, стала городская больница Святого Луки — огромный, многоэтажный лабиринт из некогда стерильных белых коридоров. Место, которое когда-то символизировало надежду на исцеление, теперь стало всего лишь временным, ненадёжным укрытием для таких, как она: раненых, загнанных, обречённых.

Истекая кровью и теряя сознание от боли, она всё же сумела забаррикадироваться на предпоследнем этаже, в ортопедическом отделении. Это место по воле случая оказалось дополнительно огорожено со стороны внутреннего двора массивным, старым металлическим забором — реликтом времён, когда больницу расширяли. Этот ржавый барьер отделил её от внешнего ада, став единственной, хлипкой защитой. Каждую ночь она лежала, прислушиваясь к тому, как он скрипит и стонет под натиском десятков тел, и молилась, чтобы он продержался ещё один час. Ещё одну ночь.

Одна из палат, с выбитой дверью и разгромленной мебелью, стала её жалким пристанищем на несколько долгих, мучительных недель. Её нога, прошитая насквозь пулей во время побега, была не просто ранена — она была прострелена. Пуля вошла выше колена и вышла, к счастью, не задев кость, но оставив после себя значительную рану. Каждый прожитый час, каждый новый день приходилось оплачивать усиливающейся, пульсирующей болью, которая становилась её единственным спутником и самым честным напоминанием о приближающемся конце. Страх смерти был уже не абстрактным понятием, а вкусом крови на губах и холодом в животе.

Но, как известно, любая удача, даже самая крошечная, рано или поздно иссякает. Её иссякала с каждым потухающим лучом света за окном. Она чувствовала это каждой воспалённой клеткой своего тела, каждым нервом, звонким от боли. И сегодня утром прозвучал тот самый, ожидаемый и оттого ещё более страшный звук. Из глубины больничного двора донёсся звук, от которого кровь буквально застыла в её жилах: оглушительный, протяжный скрежет рвущегося металла, затем — хриплый, победный стон, перешедший в рёв, и подхваченный им всеобщий, ликующий и плачущий вой. Это могло означать только одно. Массивный забор, последняя преграда между ней и ордой, пал. Нечестивые ворвались во внутренний двор, а значит, дорога в само здание больницы для них была теперь открыта. У неё не осталось припасов — последняя банка тушёнки была съедена вчера, вода во фляге давно превратилась в тёплую грязь. Её нога отказывалась держать вес. Всякая, даже самая бредовая надежда выбраться отсюда живой начала на глазах рассыпаться в прах.

Они уже здесь. Она знала это. Саманта судорожно ухватилась дрожащими руками за свою распухшую ногу. Боль пронзила тело, заставив зубы сомкнуться. Нога была как колода. Голова гудела, в висках стучало. Бог знает какой по счёту день в этой каменной ловушке. Припасы кончились. Она не выживет. Просто не выживет.

И будто в ответ на эту немую капитуляцию, из глубин коридора донёсся долгий, глухой, влажный стон. Он был уже не снаружи, не из двора. Он плыл по воздуху, наполняя его запахом крови, сырости и тления. К этому стону стали примешиваться другие звуки: отдалённый, но чёткий скрежет металла об металл — они ломали двери? шкафы? — и, самое ужасное, тихие, шаркающие, неспешные шаги. Они уже не топтались где-то там, за толщей бетонных стен. Они были здесь, в больничном коридоре, всего в десятках метров от её запертой двери. Медленные, влажные, волочащиеся звуки, будто по линолеуму тащили несколько тяжёлых мешков. Воздух в палате, и без того спёртый, начал сгущаться, физически тяжелеть, пропитываясь до тошноты знакомым смрадом — сладковатым запахом гнилой плоти с едкой, химической ноткой, похожей на хлорку, смешанную с кислотой.

Она затаила дыхание, вжимаясь спиной в шершавую, холодную поверхность стены. Всё её существо сосредоточилось на узкой полоске света под дверью. Остекленевший от ужаса взгляд впился в эту щель, выхватывая из темноты коридора искажённые тени. Они двигались. Они приближались. Они были уже в конце коридора. Она прижалась к полу, чувствуя, как холодный линолеум проникает сквозь одежду. В её ледяной ладони судорожно сжимался единственный «аргумент» — окровавленная, с погнутым лезвием отвёртка, подобранная в подсобке. Жалкий, смехотворный последний довод в споре с целым миром, сошедшим с ума. Мысль о том, чтобы покончить со всем прежде, чем эта дверь откроется, мелькнула яркой и притягательной, как вспышка. Но инстинкт, грязный, низменный, животный инстинкт выживания, оказался сильнее. Она пересилила себя, переборола этот миг слабости, и решила бороться. Хотя бы ещё минуту. Хотя бы до последнего вздоха.

В этот миг, прямо у самой двери её палаты, раздался скрежет — не просто звук, а ощущение. Что-то огромное, тяжёлое и сырое с силой прижалось к тонкой деревянной преграде, заставив её дрогнуть. Дверная ручка, тугая и ржавая, слегка, почти незаметно, качнулась.

— Пригнись!

Резкий, отрывистый, женский голос, полный нечеловеческой собранности, прорезал гулкую, налитую ужасом тишину. В тот же миг, прежде чем мозг успел обработать этот приказ, оконное стекло над её головой с оглушительным треском разлетелось на тысячи острых осколков, которые, сверкая, посыпались на пол и на неё.

Она вжалась в пол, зажмурившись. Прежде чем страх успел парализовать окончательно, в проёме разбитого окна, обрамлённом зияющими зубьями стекла, возник силуэт. Высокий, собранный, без единого лишнего движения. На нём была тёмная, плотная одежда, а лицо скрывал натянутый капюшон. В вытянутой, обтянутой перчаткой руке, твёрдой как скала, был зажат массивный револьвер с удлинённым, смертоносным стволом. В этот последний миг ясности, перед тем как сознание начало стремительно ускользать в тёмную, мягкую пустоту, её взгляд успел выхватить одну деталь: лицо незнакомки, точнее, то, что его скрывало. Оно было плотно, до неузнаваемости, завёрнуто в грязные, осыпающиеся бинты, из-под которых виднелись лишь пристальные, холодные глаза. И потом — провал. Тьма поглотила её целиком, без остатка, как волна.

Первым, что вернулось к ней из небытия, был запах. В нос, ещё не готовый к реальности, ударил резкий, свежий запах крови — не старой, запёкшейся, а именно свежей, медной и тёплой. Он смешивался со знакомой вонью из её собственной раны и едкой пылью, взметнувшейся после взрыва стекла и выстрелов. Мокрые волосы хаотично колыхались, закрывая лицо — от сквозняка? От её же прерывистого дыхания? Ритм этого колыхания странным образом совпадал с последними, затихающими звуками снаружи — предсмертными хрипами, короткими, тяжёлыми падениями тел о пол. Потом наступила тишина. Не полная, а тяжёлая, звенящая, насыщенная недавним насилием. Пыль начала медленно оседать в луче бледного света, пробивавшегося через разбитое окно. А холод, вечный житель этой больничной могилы, снова заполнил помещение, не оставляя в нём ничего, кроме безнадёжности и непроглядного мрака. Она была жива. Но в этом новом, тихом ужасе это почти не чувствовалось победой.

Тьма была густой, липкой и безвоздушной, словно её вылили в комнату и дали застыть. Вторым, что пробилось к сознанию женщины после обоняния, стал голос — низкий, тихий и намеренно раздражённый, без единой ноты тепла или сочувствия.

— Ты должна встать. Сейчас же. Нам не выжить, если ты в такой момент будешь лежать на кушетке! — проговорила незнакомка с убийственным, ледяным спокойствием.

Саманта попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. Всё тело ныло, а в виске отдавалась тупая, ритмичная боль — эхо недавнего падения.

— Я… — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим и слабым, будто доносясь из соседней комнаты.

— Молчи! Не трать силы на слова. Тебе надо встать, ты понимаешь меня?! — голос зазвучал резче, как удар хлыста. — Я обработала твою ногу и перевязала её, но на то, чтобы боль ушла, нужны недели, если не месяцы покоя. У нас нет и десятой доли этого времени. Встать. Сейчас.

Взгляд Саманты медленно, с трудом прояснялся. В глазах, застилаемых слезами от боли, мелькали отражённые огоньки от фонаря незнакомки, вызывая резкий, неприятный дискомфорт. Она попыталась приподняться, её рука нащупала плечо спасительницы и опёрлась на него. Опираясь, она почувствовала под тканью не женскую хрупкость, а стальную, упругую силу тренированного солдата. Незнакомка была одета в поношенную, но хорошо сидящую армейскую форму, плотно облегающую фигуру. Лицо скрывали несколько слоёв грязноватых белых повязок, за которыми угадывались только два участка: удивительные, пронзительно-синие глаза цвета мирного, забытого неба и алые губы. Из-под края повязки на затылке выбивалась прядь тёмных, шёлковых волос, слегка запачканных бурым налётом.

С первым же совместным, мучительным усилием незнакомка подняла Саманту, почти подхватив её. Они сделали первый, нетвёрдый шаг. Времени на раздумья, на благодарность или на вопросы не было. Шаг, второй, третий. Преодолевая волны тошноты, головокружения и пронзительную боль в ноге, они, поддерживая друг друга, смогли доплестись до лестничной клетки — узкой бетонной шахты, которая сулила им более или менее безопасный путь к выходу. Тишина на лестнице, состоявшая лишь из сдавленных стонов Саманты и тяжёлого, но беззвучного дыхания её спасительницы, не играла им на руку, но всё же давала призрачное преимущество скрытности.

Преодолевая пролёт за пролётом, ступеньку за ступенькой, они наконец спустились на первый этаж. Картина здесь была уже не просто пугающей — она была апокалиптической. Пол больше не был лишь местами залит кровью; он представлял собой сплошную, липкую, уже начинающую густеть массу, в которой местами плавали обрывки одежды и неопознанные фрагменты. На стенах, словно гобелены ада, были размазаны тёмные следы и прилипшие разлагающиеся остатки, всё это было пропитано едкой, жёлтой, похожей на грибницу жижей. Мрачный, мерцающий свет аварийных ламп или пробивающийся сквозь грязь на окнах день создавал гнетущую, давящую атмосферу, усугубляющую и без того безнадёжную ситуацию.

Их взгляды упали на цель — тяжёлую, металлическую, покрытую рыжей ржавчиной дверь, ведущую, судя по всему, во внутренний двор или подсобку. Она была закрыта на небольшой, но выглядевший прочным висячий замок. Незнакомка помогла Саманте осторожно опереться о липкую стену, а сама, не теряя ни секунды, принялась открывать замок маленьким, поблёскивающим серебряным ключом. Её точные, выверенные движения привлекли внимание Саманты. Та смотрела на неё глазами, полными немого непонимания и нарастающей подозрительности.

— Что?! — резко бросила она, даже не оборачиваясь, будто чувствуя взгляд Саманты на своей спине. — Думаешь, я позволила бы себе ворваться в это пекло, не оставив путь назад и не замкнув дверь изнутри? Я и так рискнула всем, чтобы попасть в это место. И не смотри на меня этими щенячьими глазами! — прошипела она, и в её голосе прозвучала не просто злость, а какая-то давняя, глубокая горечь.

В этот момент прозвенел лёгкий, но отчётливый щелчок, возвестивший об открытии замка. Незнакомка уверенно, с силой толкнула дверь. Но тяжёлое, ржавое металлическое полотно не поддалось, лишь глухо и коротко прогнувшись. Низкий, скрипучий звук металла, прозвучавший в ответ на её попытку, не оставлял сомнений: дверь была заперта ещё и снаружи. Цепью, брусом, чем-то ещё.

— Чёрт! — вырвалось у незнакомки, и она в ярости ударила по двери тяжёлым носком своего сапога. Звук удара, оглушительный в звенящей тишине, отозвался гулким эхом по всему этажу.

Этот звук был роковой ошибкой. Его услышали. Посторонний, чёткий шум, раздавшийся в мёртвой, но не пустой больнице, встревожил тех, кто дремал в её тёмных углах. Саманта застыла на месте, её сердце будто провалилось в ледяную пропасть; она услышала тихий, откликающийся стон из темноты, который разбудил в ней самые тёмные, самые свежие кошмары.

Из тёмного проёма раздевалки, находившейся напротив, на расстоянии не более двадцати метров, показалась фигура. Нечестивый. Его тело было чудовищно обременено: одна рука неестественно вытянута и заканчивалась чем-то вроде костяного шипа, рот растянут в беззвучном крике, обнажая ряды сломанных зубов, ноги искривлены, будто вывихнуты во всех суставах, а кожа обвисла грязными складками. На торсе зияли несколько гнойных, пульсирующих ран, из которых свисали и тихо шевелились тёмные, отвратительные ткани.

Чудовище, похожее на порождение дантова ада, на изощрённое творение, с характерным хрустом повернуло голову и встретилось взглядом с Самантой. Та от одного этого взгляда, пустого и в то же время невыносимо голодного, готова была провалиться сквозь землю. Её сердце ушло куда-то вглубь, оставляя за собой лишь опустошение и глубинный страх. В то же время внимание незнакомки было всё ещё приковано к упрямой двери.

Реакция монстра не заставила себя ждать. Почти в ту же секунду он изрыгнул из своего разорванного горла дикий, звериный рёв, полный ненависти и боли. Звук отозвался гулким эхом во всём огромном помещении, будто пробудив его. А затем чудовище, странно и стремительно опустившись на четвереньки, бросилось на Саманту, выставляя вперёд свою опухшую, покрытую струпьями и гноем голову. Его рёв мгновенно, как нож, разрезал воздух и наконец-то привлёк полное внимание незнакомки.

В следующее мгновение в её руке уже был узкий, блестящий стилет, напоминавший хирургический инструмент или тонкий кинжал. Она не стала бежать навстречу. Лёгким, почти небрежным, но невероятно точным движением запястья она метнула стилет. Сталь со свистом рассекла воздух и с глухим, хрустящим звуком вонзилась точно в основание горла чудовища. Нечестивый замер на полном ходу, его тело дёрнулось в конвульсиях, и оно рухнуло замертво, издав лишь короткий предсмертный хрип.

Из глаз Саманты сами собой покатились слёзы, смешиваясь с потом и грязью на лице. Её кожа побагровела от ужаса и напряжения. На лице застыла не маска, а смесь шока, отвращения и чистого животного страха. Существо замерло всего в метре от неё, и лишь одно мгновение, одна секунда отделяла её от его холодных объятий и верной смерти.

Но эта победа была пирровой. Рёв Нечестивого, его последний крик, услышали другие. Сливаясь вместе из разных концов коридоров и этажей, их ответные стоны превратились в нарастающую, погребальную мелодию, громкость которой увеличивалась с каждой секундой, приближаясь. Незнакомку бросило в мелкую гневную дрожь. Сделав ещё несколько отчаянных, но совершенно бесполезных попыток выбить или взломать дверь плечом, она застыла на мгновение и прошипела в пространство несколько сдавленных ругательств. Но даже это не сломило её. Она не потеряла своего бешеного напора и, подчиняясь теперь уже чистой, животной ярости и воле к жизни, принялась колотить по упрямому металлу снова и снова, используя уже всё, что попадалось под руку.

— Всё кончено, — ледяным, опустошённым тоном прошептала Саманта, глядя на сгущающуюся тьму в конце коридора, откуда уже доносился шум многих ног. — Нам не выбраться. Они уже бегут сюда.

— Заткнись и не теряй темпа! — сквозь стиснутые зубы, хрипло прорычала незнакомка, скрывая свою собственную, адскую боль и страх за непроницаемой маской железной воли. — Я сегодня умирать не планировала и не планирую!

Под нарастающий, голодный вой приближающейся стаи и под сдавленные рыдания Саманты, безумные, отчаянные попытки справиться с дверью продолжались. Ползущая и бегущая нежить была уже не в двадцати метрах — она заполняла дальний конец коридора, отделённая от них теперь лишь десятком шагов, которые обещали лишь мучительную, холодную смерть. Незнакомка била по замку, по петлям, по самой двери чем-то тяжёлым, раз за разом, пока наконец не раздался не скрежет, а именно треск — звук ломаемого металла, рвущихся петель. Дверь внезапно поддалась, открывшись вовнутрь с душераздирающим звуком рвущегося, трескающегося железа, открыв проход в вонючий, но свободный от непосредственной угрозы полумрак внутреннего двора.

Не раздумывая ни секунды, незнакомка вцепилась в запястье Саманты и резким рывком потащила её к зияющему проёму. Ловким, отработанным движением она выскочила первой, развернулась и прислонилась спиной к тяжёлой двери, на миг загородив своим телом узкий проход от вырывающихся из темноты теней. Дверь с силой ударилась о её плечо, но она удержала, выиграв для них несколько драгоценных секунд.

Снаружи было пасмурно и сыро. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь плотный, желтоватый слой тумана, окутывавшего руины больничного комплекса призрачным саваном. А плотный, вездесущий смог, висевший в воздухе, странным образом напоминал о жизни, о самой природе — пока ещё не полностью подавленной.

— Эй, как там тебя… Самсара… — она споткнулась на имени в бейджике девушки, с силой плюнув в сторону. — Найди что-нибудь, чем можно подпереть эту дверь! Я не смогу держать её вечно!

Через несколько секунд, превозмогая головокружение, Саманта окинула взглядом двор. Её глаза нашли тот самый забор, который когда-то был её единственной защитой. Теперь это была груда искорёженного металлолома, беспомощно валявшаяся в грязи. Взгляд выхватил из груды хлама длинную, покрытую рыжей коррозией, но всё ещё цельную металлическую трубу. Она схватила её, ощутив холод и шершавость ржавчины, и, ковыляя, принесла незнакомке.

Та лишь коротко, одобрительно буркнула «сойдёт», выхватила трубу и одним мощным движением вставила её в проём между массивными ручками двери, создав импровизированный засов. Затем отскочила от створки, которая тут же задрожала под ударами изнутри, но выдержала.

— А теперь слушай меня внимательно, — голос незнакомки стал тише, но оттого ещё более повелительным. — Где-то в нескольких милях отсюда находится моё убежище. Я не задержусь в этой дыре больше ни секунды! — её бинты на лице вздрогнули от резкого движения, на мгновение обнажив край глубокого шрама, уходившего под повязку.

Нога Саманты пульсировала огнём, каждый шаг отзывался новой волной боли. Но, стиснув зубы, она лишь кивнула дрожащей головой. Они пустились бежать, свернув в правую сторону от больницы, в сторону едва угадывающейся среди развалин и тумана улицы.

Их ноги скользили по мокрому асфальту, усеянному осколками и мусором. Сквозь дымную тьму стали доноситься не только отдалённые стоны, но и хриплые, отчаянные голоса, крики ещё не до конца заражённых людей.

Спустя полтора часа нескончаемого, изматывающего пути они остановились, чтобы перевести дух, около полуразрушенной, заброшенной автомойки. Проход к ней был перекрыт ржавой, покорёженной дверью, но из-под неё и из щелей в стенах доносился въедливый, скрежещущий звук металла о металл, вселявший в Саманту леденящий, инстинктивный страх. Рядом с мойкой, на расстоянии сотни метров друг от друга, стояли две машины. Одна — синяя, с потускневшей отделкой и стёклами, заляпанными грязью и чем-то тёмным. Другую, стоявшую дальше, не удавалось рассмотреть из-за наплывавшего густого, молочного тумана.

Взгляд Саманты приковал к себе силуэт. Прямо у колеса синей машины, прижавшись к холодному металлу, сидела и плакала девочка. Её тело тонуло в клубах тумана, но то, что удалось разглядеть, врезалось в память Саманты навсегда. Девочка в синем клетчатом платьице с белыми горошинами, лицо спрятано в маленьких, грязных ладонях. Бледная, окоченевшая от страха кожа, тонкие, подрагивающие плечики. Волосы, собранные в две растрёпанные, чем-то заляпанные косички. Казалось, весь этот мёртвый, жестокий мир вторил её беззвучному, детскому отчаянию, её искреннему, разрывающему сердце желанию просто вернуться домой.

Орлиный, опытный взгляд незнакомки видел дальше и оценивал ситуацию холоднее. Она смотрела не на девочку, а на вторую машину — красную, с тонкими чёрными полосами вдоль бортов и прочными, тонированными стёклами. Было ясно, что внутри кто-то есть. Двое мужчин. Средних лет, с неопрятными, густыми бакенбардами и длинными, спутанными каштановыми волосами. В дёргающихся, нервных руках одного из них болталась пустая бутылка. Машину, словно ловушку, окружали несколько фигур: двое мертвецов спереди и трое сзади, медленно, но неумолимо приближаясь.