На Бис

Глава 3. Адель

13…

Хм… надеюсь я забрал его с собой. Холодный, грязный кафель. Острая боль в руках постепенно тонет в онемении. Кровь не спешит сворачиваться. Ничего нового.

12…

Худые ноги обтянуты тёмными джинсами. Футболка с коротким названием рок-группы. Под телом расползается багровое пятно, полотенце уже не вмещает его.

11…

Он ловит себя на старой мысли: почему всё это чувствуется как своё — боль, страх, пульс, холод, — но мысли остаются закрытыми? Сознание здесь, но полного доступа нет.

10…

Когда балом правят одни чувства и инстинкты, становится скучно. Даже страх и боль со временем притупляются. Он принимает их как должное — как визит к стоматологу: неприятно, но привычно.

9…

Перед глазами дверь. На ней дрожит зеркало. В отражении — грязные стены. Запах крови густеет, дыхание даётся всё тяжелее.

8…

Худощавые руки перестали слушаться. Пальцы, ладони, кисти — никаких ощущений. Даже попытка сосредоточиться на движении не помогает. Резала вдоль. Сообразительная.

7…

Комната крохотная. Сидя на полу под раковиной, спиной к стене, ступни упираются в дверь. На ногах — очень грязные кеды. Он отмечает это машинально, как всегда.

6…

Первые смерти пугали. Девочка, утонувшая в реке. Мальчик, сбитый машиной. Пожилой мужчина, слетевший с лестницы в собственном доме. Тогда он ещё не знал правил.

5…

Потом он понял: каждый раз — ровно тринадцать секунд. Последние. Чужие. Теперь он ведёт отсчёт и просто смотрит по сторонам. Иногда попадаются любопытные детали. Иногда — лица.

4…

Зрение мутнеет. За дверью слышится неприятный голос. Зеркало на стене дребезжит. Где-то глубоко всплывает чувство — тяжёлое, вязкое, незнакомое. Оно поднимается слишком быстро.

3…

Страх. Необычный. Дикий, липкий. Такой, что пробирается глубже, чем все предыдущие. Взгляд проясняется, как у загнанного зверя. Зеркало срывается и падает к ногам. Трещина режет отражение по диагонали.

2…

Девочка. Лет пятнадцати. Черные волосы, бледная кожа. Как кукла. Странно — нет слёз. Но страх виден хорошо, даже слишком. Лицо… это лицо…

Нет. Не может быть. Ты не могла быть здесь. Ты же…

Нет. Нет. Нет!

Адель!

1…

Поздно. Рассудок уходит. Очертания двери растворяются. Горячий оранжевый свет снаружи пытается выдернуть сознание, но тьма оказывается сильнее. Застывает лишь последний кадр — он врежется навсегда.

0…

Глава 4. Первый снег

Дно стакана слишком громко ударилось о стол.

— Какого чёрта именно я?!

Микки сидел напротив, рыжие волосы торчали во все стороны. Он крутил в пальцах зажигалку, щёлкал крышкой. Раз. Ещё раз. Нервировало.

— Не ты. Мы.

— Что за МЫ?

— Ты хотел свалить. — Микки щёлкнул зажигалкой снова. — Босс не отпускает тех, кто слишком много знает.

Аку посмотрел на остатки виски в стакане. Дешёвое пойло, но хоть что-то. В углу бара двое мужиков ржали над чем-то. Воняло потом и сигаретами. На стене треснутое зеркало отражало их обоих — его усталое лицо и огненную шевелюру Микки.

— И что теперь?

— Теперь мы работаем. — Микки наклонился через стол. — Одна ночь, один босс, всё чисто. Потом ты свободен.

— Чья это шайка?

— Да без разницы. Быстро слишком борзеют, отжимают тут и там. Парни уже нервничают.

Аку налил себе ещё. Допил залпом.

— Много нас будет?

— Несколько групп. У каждой своя шишка. — Микки наконец убрал зажигалку. — Есть крот, он всё разнюхал — кто, где, когда.

— Кто он?

— Из наших кто-то, лично не знаю, говорят надёжный.

Аку посмотрел ему в глаза. Микки не отвёл взгляда. Слишком уверенно. Слишком спокойно для такого дела.

— А если прогорим?

— Не должны. Ничего нового нет, всё что мы умеем.

Что-то не так. Аку это чувствовал, но не мог понять что. Может, просто устал. Может, хотел верить, что после этой ночи всё закончится.

— Где этот папенькин сынок?

— Грегори?? — Микки скривился. — С бабами наверно как всегда. Он вряд ли со своими головорезами появится.

— Почему?

— Да потому что сам знаешь, сосунок он ещё. Босс ему и задницу подтереть не доверит.

Микки встал, кинул деньги на стол.

— Пошли. Машина ждёт. Готовится надо.

Аку поднялся. Тяжело. Весь этот план его сильно напрягал.

3:06 ночи.

Серый седан ехал по пустому шоссе. Рой за рулём молчал. Микки сидел рядом с Аку на заднем сиденье, смотрел в окно. За стеклом мелькали фонари. Редкие. Тусклые.

Аку достал фляжку, сделал глоток. Горло обожгло, но легче не стало.

— Слушай, Микки.

— Что?

— После сегодняшнего… Про меня забудут, да?

— Забудут. Я позабочусь. — Микки повернулся к нему. — Больше тебя никто не побеспокоит.

— Хорошо.

— Кроме меня конечно братан! — внезапно громко выкрикнул рыжий, схватив Аку за шею и растрепав волосы.

Микки снова уставился в окно. Молчал. Аку закрыл глаза, попытался расслабиться, но не получалось. Что-то скребло изнутри. Предчувствие. Или просто страх. Он уже давно перестал что-то чувствовать перед тем как приступит к работе. Но сегодня всё таки последнее дело, можно и поволноваться словно в первый раз.

— Во главе их сброда два человека. — заговорил Микки. — Одного я запомнил в лицо. Второй — мутный тип, никто его не видел. Есть ещё несколько смотрящих.

— И что с ними?

— Наши уже едут ко всем. Мутный достался нам, на всякий случай, если вдруг окажется силён. Одна ночь, много голов. Всё закончится сегодня.

— А крот?

— Крот сделал своё дело.

Аку открыл глаза. За окном начал падать снег. Первый в этом году. Крупные хлопья опускались медленно на ещё не остывший асфальт. Он всё съедал.

— Долго ещё?

— Десять минут. — ответил Рой, не оборачиваясь.

Он снова закрыл глаза. Думал об Адель. О том, как она спит сейчас в их квартире. О том, что он обещал вернуться до рассвета. О том, что, может, надо было просто отказаться и уехать с ней куда подальше.

Поздно думать об этом сейчас.

Машина остановилась у окраины города. Старые пятиэтажки. Узкие дворы. Фонари почти не горели. Снег уже лежал тонким слоем на земле.

Они вышли. Рой остался в машине, двигатель не глушил.

— Это здесь? — Аку посмотрел на обшарпанное здание.

— Да. Где-то на четвёртом этаже. — Микки достал из-под куртки длинный нож. — Охрана должна быть, но немного.

— Сколько?

— Один-два снаружи. Может столько же внутри.

Они пошли к черному входу. Снег хрустел под ботинками. Тихо. Слишком тихо. Ни машин, ни людей. Только снег, усталость и надежда.

Аку сунул руку под куртку, нащупал рукоять револьвера. Холодная. Тяжёлая.

— Микки.

— Что?

— Если что-то пойдёт не так…

— Не пойдёт.

На заднем дворе оказался всего один охранник перед входом. Одетый не по погоде. Ходил из стороны в сторону, от угла до угла, замерзая.

Микки словно лис подкрался к полутора метровому кирпичному забору и затаился. Прошла целая минута пока мерзнущий человек начал движение в его сторону. Он почти сросся со стеной в ожидании. Дойдя до края забора тот встал в кирпичной арке и начал осматриваться. Микки почти не дышал, он чувствовал холод стены всей своей спиной. Постояв полминуты парень развернулся к дверям здания и хотел было сделать шаг вперёд, но не успел.

По правой руке Микки побежали струйки горячей крови. Левая рука с силой толкала затылок вперёд. Гарда ножа вонзенного во всю длину в нижнюю челюсть не дала и рта раскрыть бедняге. Он словно марионетка для уставшего кукловода начал тяжелеть. Даже рук не успел поднять. Может из-за того, что острие ножа дошло почти до макушки черепа? Настолько сильным было его стремление вверх.

Рыжий паренёк Микки, всегда казался озорным и добрым, душой компании. Но когда доходило до дела, человека яростнее него было не сыскать.

Аку снова увидел эту его улыбку. Волчью. Он знал, что она означает.

Микки оттащил тело за угол и вернулся.

Они тихо вошли в здание. Внутри никого. Странно. Поднялись на четвёртый этаж. В подъезде пахло мочой и сыростью. Лампочки мигали, одна уже погасла. На площадке — тишина. Снова никого.

Микки подошёл к последней двери. Прислушался. Кивнул Аку. Схватился за нож покрепче.

— Готов?

Аку кивнул.

Микки ударил ногой в дверь. Та распахнулась легко, словно её и не запирали.

Внутри — темнота. Один торшер в углу. Тусклый свет. Посреди комнаты на полу сидела девочка. Белая ночнушка. Длинные чёрные волосы закрывали лицо. Она плакала. Тихо. Монотонно.

Микки остановился.

— Эй, малышка…

Девочка не подняла головы. Продолжала плакать.

Аку огляделся. Пусто. Никого. Только она.

— Микки, уходим.

— Погоди. — Микки сделал шаг вперёд. — Она одна.

— Здесь что-то не так. Надо валить.

Но Микки уже шёл к ней. Присел на корточки. Убрал нож за спину.

— Эй, всё хорошо. Мы не обидим.

Он протянул руку, чтобы отвести волосы с её лица.

Девочка подняла голову.

Улыбнулась.

Аку увидел нож. Маленький. Острый. Он вошёл в горло Микки снизу, под кадыком, почти насквозь.

Микки даже не успел вдохнуть. Глаза широко раскрылись. Кровь хлынула изо рта. Но вспыхнула ярость. Обеими руками он впился в горло девочки, наивно списавшей его со счетов. Её попытка завизжать выглядела жалко. Её удары мелких рук и ног Микки не чувствовал.

Он уже ничего понимал.

Лишь на миг он смог ощутить закипевшую кровь в своих ладонях.

Раздался выстрел.

Но Аку только сейчас успел взвести курок.

Всё произошло слишком быстро. Он никак не успел помочь Микки.

Его друг упал. Ещё секунду живые глаза взглянули на Аку.

Затем погасли. Захрипел. Перестал дёргаться. Выстрел пришелся в голову.

Маленькую черноволосую ведьму этого притона он забрал с собой.

Аку обернулся держа перед собой револьвер.

— Не двигайся.

Двое. Нет, трое. Мужчины в чёрном. С оружием.

— Брось ствол. — этот качок говорил слишком спокойно.

Аку не двигался. Микки уже совсем притих. Девочки тоже не слышно.

— Я сказал — брось! Всех с собой не унесёшь.

Аку опустил револьвер. Медленно. Положил на пол.

— На колени.

Он опустился. Руки за голову.

Снег за окном падал всё гуще.

Один из мужчин подошёл ближе. Поднял револьвер Аку. Проверил.

— Всего трое? Смелые.

Аку промолчал. Значит и Рой уже был у них.

— Если вы и есть те — «самые лучшие», плохи у вас дела.

Аку посмотрел на Микки. Тот уже не дышал. Глаза открыты. Кровь перестала течь. Девочка валялась рядом.

Прости, друг…

Тяжелый удар в голову.

Боль.

Тьма.

Снег за окном будет падать до самого утра.

Глава 5. Трезвость

Звёзд на видимом горизонте оставалось всё меньше. Тонкая полоса отделяла небо от земли. Несколько огоньков — остатки ночи — мерцали вдалеке и тоже готовились исчезнуть.

Боль пришла следом. Он ждал её. Знал, что она будет. Со всей спины — будто содрали кожу. Попытка пошевелить лопатками вызвала новую волну. Острую. Глубокую. Вся спина была усеяна металлическими осколками разного размера. Они вошли глубоко, засели в мышцах, царапали кости.

Правое ухо пульсировало. Под головой лежал камень, об который оно и приняло удар. С трудом Аку перевернул голову на левую сторону. Легче не стало. Нужно было набраться сил. Он закрыл засыпанные песком глаза и, несмотря на боль, провалился обратно в темноту.

Когда он очнулся снова, солнце уже немного поднялось над горизонтом. Песок под ним был горячим. Во рту — сухость, язык прилип к нёбу.

Аку попытался встать. Руки задрожали, не слушались. Со второй попытки он всё же поднялся на колени. В ушах — белый шум. В голове — диафильм на бешеной скорости.

Картинки. Обрывки. Детство без матери. Отец со скрипкой в руках. Сцена. Аплодисменты. Больничные стены. Последние часы с отцом — его лицо, бледное, осунувшееся. Всё детство связано только с ним.

Потом всё стало серым. Приют. Драки. Первые кражи. Первое убийство — нож, кровь, тяжёлое дыхание. Много убийств. Лица стираются, сливаются в одно пятно.

А потом — вспышка. Адель. Черноволосая, с белоснежным лицом. Хрупкая. Её задорная улыбка.

Дрожь стихла. Голова прояснилась. Мысли нашли свои места. Аку поднялся на ноги. Огляделся.

Пустошь. Песок. От минивэна почти ничего не осталось. Их два внедорожника тоже сильно пострадали. Тела. Куски тел. Обгоревшие, разорванные, разбросанные по земле как мусор.

Одной машины не хватало. Значит, кто-то уцелел. Тела этого ублюдка в белом не хватает, его следов вообще нет. Аку надеялся, что он сдох хотя бы по дороге.

Осколки в спине не давали двигаться нормально. Каждое движение — боль. Острая и тупая одновременно. Рубашка сгорела, от неё остались лишь лохмотья. Аку пошарил глазами по земле. Пиджак — тоже сгорел. Фляги, что были в карманах — тоже раскидало чёрт знает куда. Футляр со скрипкой — к счастью он снова забыл его в подвале магазинчика.

От этой мысли стало на пол мгновенья легче. Он опустился на колени. Не от боли. От грусти. Сейчас бы хоть одну флягу. Хоть глоток. Боль была бы не такой злой. Память — не такой тяжёлой. Аку знал к чему это всё приводит.

Все, кто имел дело с Аку, никогда не видели его трезвым. Он пил круглосуточно. С перерывами только на сон. Те, кто знал его чуть лучше, удивлялись — как он ещё жив? А если бы нашлись те, кто знает его хорошо, они бы достали ему донорскую печень. И к выписке из больницы скинулись бы на годовой запас его любимого пойла. Потому что хорошо его зная, никто не хотел бы видеть его трезвым.

Обычный алкоголь перестал помогать лет пять назад. Даже чистый спирт только приглушал подсознание, ненадолго. А потом он услышал о китайском напитке — «слёза монаха». Случайно. В подворотне. Два алкаша болтали, и один хвастался, что устоял на ногах после одной рюмки, он явно лукавил.

Аку отыскал единственное место в городе где варят эту дрянь. Попробовал. Почти стёр себе память. Но не упал. До него в том баре после стакана залпом рухнул здоровяк размером со шкаф. Аку стал первым и единственным, кто устоял. Хозяин заведения даже вышел посмотреть.

С тех пор это стало единственным пойлом, что могло сдерживать достаточно долго его разум в клетке.

Аку неуверенно пошёл к одной из машин. Ноги подкашивались. Песок хрустел под ботинками. Жара давила сверху, въедалась в кожу. Засохшая кровь на коже казалось хрустела, как пережаренная яичница.

Вдруг — стон.

Он остановился. Прислушался. Снова. Тихий, хриплый.

Аку повернул голову. В нескольких метрах лежал человек. Обгоревший. Почерневший. Волос не осталось. Переломанные конечности хаотично распластались на земле. Одежда сгорела прямо на нём. Страшное зрелище.

Но жалости не было.

Аку подошёл ближе. Присел рядом. Болезненно вздохнул — осколки в спине напомнили о себе.

— Слышишь меня?

Голова бедняги задрожала.

— Как жизнь, везунчик? — он присел на песок рядом.

Молчание. Только хрип. Слабый. Прерывистый.

— Молчишь. Я так и думал. — Аку смотрел на горизонт. — Я знаю, о чём ты думаешь: «какого чёрта этот ублюдок не сдох?».. Все так думают. А вспомни, как ты мыслил до этого рассвета? Тебе хотелось адреналина. Лёгких денег. Грязных, но быстрых. Я тоже когда-то на это повёлся. Так что я тебя понимаю.

Обгоревший зашевелился. Попытался что-то сказать, но вместо слов — только бульканье крови.

— Но взгляни дружище — куда мы пришли. — Аку заметил как потекли слёзы по черным щекам. — Видишь разницу? Дорога одна. Но ты останешься лежать тут. А я пойду дальше.

Человек захрипел громче. Открыл глаз. Единственный почти уцелевший. Взгляд — искореженный и бездонный. Полный ужаса. Отчаяния. Злобы.

Аку с трудом поднялся на ноги.

— Я вижу, ты отдал бы всё, чтоб изменить свою судьбу. Но у тебя уже нет ничего ценного. Только страх. А он никому не нужен. Ни здесь, ни там.

Обугленные щёки не просыхали. Слёзы смешивались с кровью и сажей. Человек зарычал — низко, как зверь. Начал мотать головой. Из стороны в сторону. Последние остатки сил. Скоро начнётся агония.

— Чтобы идти этой тропой, мало просто убивать и забывать. Мало надеяться на везение. — Аку подобрал револьвер с земли. Проверил барабан. Шесть патронов. Все на месте. — Где сейчас твои деньги? Где друзья?

Молчание.

— Хочешь узнать, чем я от тебя отличаюсь?

Человек затих.

— Я вижу, что ты умеешь хранить чужие секреты. — Аку присел на одно колено. Поднёс револьвер ближе. — Видишь это? Шесть патронов. Если выпустить прямо в голову — тебе хватит и одного. Первая пуля станет последней.

Взор Аку заметно притуплялся с каждой минутой. Сознание начинало медленно крошиться.

— А мне — не хватит и барабана. Каждая пуля для меня — просто очередная. Ни первая, ни последняя… Такие дела старик.

Обгоревший притих. Смотрел единственным глазом не отрываясь. Хрипеть перестал. Только слёзы текли.

— Как путник путнику, окажу тебе услугу. — Аку поднялся. Обошёл его. Встал так, чтоб тот не видел. — Только единственная просьба — не являйся мне. Слушать себя — та ещё пытка.

Выстрел.

Эхо прокатилось по пустоши.

Тишина вернулась.

Аку сел в потрепанную машину. Чёрный внедорожник. Ключи в замке. Повернул. Двигатель ожил. Руки дрожали на руле. Не от страха. От трезвости.

Он был слишком трезв для вождения.

Слишком трезв для жизни.

Машина тронулась. Медленно. Неуверенно. Песок хрустел под колёсами.

Аку взглянул в зеркало заднего вида.

Тела.

Обломки.

Дым.

Глава 6. Пиф-паф

В уютной двухкомнатной квартирке пахло ландышами. Лампы на потолке не горели. Шторы окон окрашивали солнечный свет в успокаивающий зелёный, отчего находиться там было приятно. В комнате стояли пара кресел и маленький диванчик цвета болотной тины. В соседней комнате в углу — односпальная кровать и тумба с зеркалом. Из арки, ведущей на кухню, доносился запах кофе.

У стены на подстилке крепко спал старый послушный пёс породы мастиф. Бежевое пятно занимало почти полкухни — он вымахал слишком крупным даже для своей породы. Последний подарок её отца. Кличка у пса была не слишком подходящая, но первое, что пришло десятилетней девочке в голову — Бантик.

Рыжеволосую девушку, уснувшую в кресле, звали Фиби. Она совершила роковую ошибку, решив сидя дожидаться, пока кофеварка закончит.

На часах 5:30. Солнце давно встало, и Фиби должна была уже быть в пути. Но, включив кофеварку, она удобно расположилась в кресле. Чего не следовало делать по утру.

Зазвенел настенный телефон в кухне.

Фиби словно ошпаренная вскочила на ноги. Подлетела к телефону. На несколько секунд остановила ладонь над трубкой. Вспомнила кое-что. Подняла трубку.

Вторая ошибка. А день ещё толком не начался.

— Почему я слышу твой голос?!

Рёв чуть не вылетел из другого уха и не пробил стену.

— Я уже выходила! Услышала звонок и вернулась ответить!

— В это время ты должна была доезжать!

— Прости, дядя Ролли, уже ухожу!

— Почему я ещё слышу тебя?!

Она тут же повесила трубку.

Протяжно выдохнув, Фиби кинулась к кофеварке. Залпом осушила чашку с давно готовым кофе. Поморщилась от крепости.

Звонок в дверь.

Она никого не ждала так рано.

В принципе никогда никого не ждала.

Фиби заглянула в глазок. За дверью стоял незнакомый парень. На вид лет двадцати пяти. Спортивная куртка, широкие джинсы. В руках ничего нет.

Хоть такого никогда не случалось, она всегда была готова к плохому сценарию. По своему готова. С первого дня работы у дяди. Она понимала — занимаясь таким, пускай и не самым плохим занятием на свете, она рисковала. Потому жила одна. Никаких лишних знакомств. Для двадцатилетней девушки — не подобающая жизнь. Но она выбрала это сама.

Человек за дверью стучал с разной периодичностью. Не собирался уходить.