Очкарик из Кудымкара

Пара, пора по бабам

Ну, вернее не по бабам, а по бабушкам. Когда родители от нас начинали сходить с ума, они отправляли нас к бабушкам и дедушкам. Чтобы и те не повредились в рассудке, к разным: Андрея – к бабе Клаве в Лысьву, а нас с Лёхой – к бабе Арине и деду Антону в Балашов.

Дед Антон заслуживает отдельного описания. Он был в разводе с бабой Ариной, жили они в одном доме, но в его комнату был отдельный вход, то есть жил как бы своим домом. Он был громогласен, всегда весел и необычайно… ну, в общем, он любил пердеть и не видел в этом ничего плохого. Причем про него никак нельзя сказать, что он пукал, нет, он именно пердел, так же как и говорил, громко, весело и как-то жизнеутверждающе.

Проснувшись утром, он громогласно пердел и кричал: «Доброе утро, Арина Ефимовна!» Баба Арина через стенку прекрасно это слышала и ворчала: «Проснулся, старый чёрт». Ещё он любил нюхать табак и с большим удовольствием чихал.

Мы приезжали в Балашов на всё лето, там всегда была жара, прохладный Хопёр, друзья и… что ещё нужно для счастья? Да, нам и спать разрешали в сарае, и мы могли ложиться хоть утром. Старички наши были верующие и всё время хотели нас приобщить к религии. В церковь мы иногда ходили, но особого рвения не проявляли, особенно их расстраивало, что мы ни одной молитвы не знаем. Дед нам рассказывал, как его на фронте одна молитва спасла, видимо, надеялся, что мы заинтересуемся. В конце нашей летней командировки мы начинали прислушиваться к его словам, и если бы мы там прожили полгода, наверное, наша вера бы окрепла. Но тут дед всё испортил.

Когда ему надоело ждать нашего религиозного вдохновения, он решил пойти другим путем и предложил нам с Лёхой по три рубля, если мы выучим «Отче наш». Мы выучили, отбарабанили как на экзамене, но дед денег не дал, а ответил на наши требования: «Бог подаст». Тут вера в Бога у нас сильно пошатнулась.

Более того, мы начали экспериментировать с верой и последствиями неверия. Ну, в смысле убьёт нас Бог, если мы сделаем что-то кощунственное или нет. Перво-наперво мы налили воды в дедову лампадку, она всегда горела в его комнате. Разумеется, там было масло, ну вот мы и долили туда, честно говоря не воды, а… ну, идиоты, одним словом были. Лампадка стала время от времени гаснуть, что очень расстроило деда, но потом он сменил масло и лампадка загорела исправно. А Бог нас не убил.

Дед любил похвастаться, что смерти он не боится, пожил достаточно, вот придет смерть, он обрадуется, сложит ручки и скажет: «А вот и ты, заждался я уже тебя. Забирай меня скорей».

Мы, а вернее я, решил устроить ему такое свидание. Лёшка должен был ночью одеть на себя простыню, взять косу и разбудить деда. Напротив кровати дела было окно, через которое я должен был корректировать действия Смерти и вести общее руководство. Определить, спит дед или нет, было просто – храпел он как трактор. Я занял позицию у окна, вижу, Лёха вошёл в комнату и встал возле кровати деда. В комнату через окно падал лунный свет, так что силуэт был четко виден. Лёха был в простыне и с косой, которую мы взяли в сарае.

В общем, выглядел довольно жутко. Но дед продолжал храпеть. Я через форточку шепчу: «Постучи косой об пол». Брат постучал, а дед храпит ещё громче. Говорю: «Потряси его за руку». Лёха потряс и дед храпеть перестал. Мы не продумывали, что должна сказать Смерть, когда дед проснется, поэтому и дед, и Лёха какое-то время молчали, потом дед что-то заорал и заматерился, а братан пулей выскочил из комнаты и через пять секунд промчался в сторону нашего сарая мимо меня.

Наутро, как ни странно, дед не сказал ничего. Мы были уверены, что он узнал Лёху и приготовились к тому, что нас накажут, а может и просто вышлют к родителям, но дед молчал. Может, он подумал, что это всё ему приснилось, это так и осталось тайной. Но то, что он обещал сказать Смерти, мы от него не услышали. Не обрадовался он ей.

Ещё в Балашове жил дядя Петя, младший мамин брат. Он написал стихи, которые начинались так: «Недалеко и не близко, не высоко и не низко, стоит город Балашов, спекулянтов-торгашов». И так далее. И послал свои вирши в газету. Времена были советские, его вызвали куда следует, поговорили, и дядя Петя стихи писать бросил.

Ещё он любил бегать и выпивать, кажется, что это трудно совместимые понятия, но позже я встретил среди своих приятелей ещё парочку таких персонажей и понял, что это простая формула: не согрешить – не покаешься.

Дядя Петя внешне был похож на Есенина и, наверное, по-есенински любил красоту. Когда он был в Балашове без работы, мама вызвала его в Пермь, где мы уже жили, чтобы он сделал нам ремонт в квартире. Жили мы на восьмом этаже, а дядя Петя всё почему-то не ездил на лифте, а поднимался пешком. И вдруг вместо обещанного ремонта он покрасил стены нашего подъезда, вернее, нарисовал цветы. На вопрос: «Зачем?» Он отвечал: «Красиво! Люди будут помнить…» А делать ремонт ему было неинтересно, да он и не сделал. Мать сказала просто: «Ну, это же Петро…»

Дядя Петя оказался прав.

Когда его уже не было в живых (его кто-то сильно избил в Балашове, и он умер в больнице), я уже жил в Петербурге и, приехав в Пермь на несколько дней, решил навестить старую квартиру. Там давно жили посторонние люди, в доме сменились многие соседи, а дяди Петины цветы сохранились. Только никто и никогда из жильцов не узнал, кто нарисовал эти цветы.

Ну, это было гораздо позже, а пока мы продолжали борьбу с религиозными предрассудками. После надувательства с бесплатным разучиванием молитвы, отсутствием божьего наказания за все наши кощунственные выходки, я решил проверить, насколько Лёха крепок в неверии к существованию Бога. И однажды ночью, выглянув из сарая, где мы спали, я с ужасом закрыл дверь и сказал брату, что, похоже, я видел Чёрта.

Лёха весь перепугался и тут же уверовал и в Бога, и в Чёрта и начал проклинать меня за всё, что мы натворили, и, конечно, Чёрт прибыл по наши души. Похоже, он уже готов был пожаловаться: «Это он меня научил!», только непонятно было, к кому обращаться. Я открыл дверь и с презрением сказал: «Эх ты, трус! Нет там никого, да и вообще чертей нет». Про Бога я сказать не рискнул.

Небольшое отступление

Пишу себе и думаю: «А кто это будет читать?» Воображение рисует картину: маленький мальчик находит на чердаке несколько старых тетрадей, или стопку машинописных листов, или даже книгу, на которой написано «Очкарик из Кудымкара», начинает читать и понимает, что это всё про его дедушку написано. Да ещё им самим. «Ни хрена себе дедушка вытворял», – скажет внучек, – а меня папа за двойки ругает!

И мама, и папа умерли в Балашове. Когда они ещё жили в Перми, с отцом случился инсульт, который сильно изменил его характер, повлиял и на ум, и на речь. Он плохо говорил, всё забывал, стал слезлив, и мне кажется, был вечно голодным. Как-то так получилось, что мама уехала в Балашов. Андрей к тому времени женился и уехал к жене, а я развёлся и уехал в Питер. И остался отец в квартире с Лёшкой и его женой.

Может, они и неплохо к нему относились, но только он от них через месяц сбежал и уехал в Балашов. Как он смог туда добраться, полоумный, не представляю. Может, и даже наверняка, его посадили на поезд в Перми, а в Балашове встретили, но почему-то у меня в воображении была картина, как он мечется на вокзале, голодный, невнятно пытаясь объяснить, куда ему надо. А может, так и было. И жил он в Балашове до самой смерти. Только это был совсем другой человек. Просыпался он очень рано, долго брился электробритвой, через два часа он брился снова, забывал, ел он или нет.

Стал внимательно слушать всё, что рассказывала мама, сочувствовать ей, мог и поплакать. Как-то для мужика звучит не очень подходяще, но что было – то было. Стареть не страшно, а становиться непредсказуемо беспомощным – это да.

И в семейной жизни родителей появилась даже какая-то гармония, у матери всегда была особенность характера в необходимости поиска кого-либо спасти или помочь. А тут и искать не надо.

Говорили, что умирал он тяжело, три дня кричал в больнице, надеюсь, что это преувеличение. Мама пережила его на тридцать лет. Конечно, в конце жизни ей было одиноко, мы жили в других городах и приезжали нечасто, но ушла она из жизни, когда в Балашов приехал Андрей, они даже выпили по капельке «брагульки», которую мать ставила из старого варенья, и попели песен. Потом мама уснула и больше не проснулась.

Но всё это будет через много-много лет, а пока вернёмся в детство наше голоштанное. У отца был очень представительный вид. Если он трезвый. Он похож на певца Трошина, который пел «Подмосковные вечера», наверное, потому, что Трошин наш какой-то родственник по линии отца. Но как батя напьется, ему не давало покоя несовершенство мироздания и, поскольку к творцу он претензий предъявить не мог, ввиду неверия в оного, он предъявлял их жене. Или попросту бил. Да, было.

Женщин надо удивлять

В этой повести я не только вспоминаю всё, что было со мной, но, наверное, и веду воображаемый диалог с самим собой или с читателем. Иначе это будет просто дневник. И вот, вспомнив три случая из жизни, которые никак, как я думал, не связаны друг с другом, я пришел к выводу: женщин надо удивлять. Да, женщин надо удивлять. Это делает их радостней, светлее, мягче, я бы сказал, более заинтересованной в обыденности жизни, особенно к тому персонажу, кому удалось это сделать. За это чувство они могут многое простить. B этом я убедился еще в детстве.

Как-то раз мама попросила нас вынести мусорное ведро. Но кого это нас? Она сказала: «Вынесите кто-нибудь мусор». А кто этот кто-нибудь? Никто им быть не хотел. Она повторила второй раз, третий, схватила ведро, и в эту минуту в дом вошел отец. Мать завопила что-то типа: «Не можешь сыновей воспитать нормальных, сам мусор и выноси» и сунула ему в руки ведро. В последних ее действиях чувствовалась некая неуверенность.

Папаша был с работы, голодный и злой, он тяжело вздохнул, взял из её рук ведро, поднял над головой матери и перевернул, прямо как шляпу надел. И постучал. Пауза была мхатовская, листья, тихо шурша, опадали, капустные, осыпая маму. Да и не только листья. Мама помолчала и сказала: «Да ладно, сама выброшу». И успокоилась. Отец, как и мы, ожидая атомного взрыва, был поражен, было ощущение, что именно этой точки в нашей комедии не хватало, и мать это оценила.

Аналогичный метод я применил, знакомясь со своей будущей второй женой. Нет, я, конечно, не одевал ей мусорное ведро на голову. История начинается, как у любимого мною Чехова: «Был я, признаться, выпивши». И ехал из Санкт-Петербурга в Бернгардовку с работы в кооперативе «Космос», где я трудился главным бухгалтером, в свою комнату в коммуналке. В Бернгардовке со мною вышли две девушки: одна высокая, а другая маленькая, в белых сапожках.

И вот что-то мне сапожки эти в душу запали, сама хозяйка стройная, аккуратненькая, а вот лица не вижу, зрение проклятое, ну, думаю, вдруг крокодил. Иду за ними и, проходя под фонарем, говорю строго: «Девушки, остановитесь, очень нужно, посмотрите на фонарь».

Высокая говорит: «Иди ты на…», а маленькая смотрит на фонарь, даже несколько испугано, красивая такая и… Тоже под мухой. Ну, чуть-чуть. По глазам видно, огромным таким глазищам. Тут я начал заливать, что я – композитор, написал песню, буду снимать клип, нужна героиня, похожая на Лену. Так и познакомились. Клип, конечно, я не снял.

А третья история произошла как раз с этой высокой девушкой, звали её Марина, жила она тоже в Бернгардовке, как и мы. У нас подобралась интересная компания, я и Лена – такие коротышки, а Марина и её друг высокие для нас, как Дяди Степы. Вообще, я заметил, что в Петербурге местный народ выше, чем по всей стране. Это с моим ростом 172 см как-то не радовало.

Так вот, собирались мы куда-то всей компанией, а Маринка капризничала, не пойду, зачем, неинтересно. И тут её друг начал совершать руками какие-то странные движения, он начал её обхватывать за талию и отрывать от земли, а потом наклонил. Мы не сразу догадались, что таким образом он пытается взять ее на руки, видимо, до этой поры он женщин на руках не носил. Не носили на руках, видимо, и Марину, потому что она притихла в ожидании, что же будет дальше.

Приятель держал её в руках, как, наверное, матрос на яхте держит мачту, сорванную ураганом, не знает, что с ней делать, или положить на палубу, или выбросить за борт. Марина таким образом покачалась, покачалась и, наконец, определившись с центром тяжести, гулко стукнулась головой о землю. Потом встала, вздохнула и говорит: «Ну, пошли, чего ждем?»

Прощай, Чердынь. И прости.

Финал нашего пребывания в Чердыни был печален. Да нет, он был просто ужасен. Тоже не то, он был позорен, если можно так выразиться. А началось всё с книги «Руки вверх! Или враг №1» Льва Давыдычева. Детская книжка, в которой отрицательные герои описаны так талантливо, вкусно, что пример хочется брать с них, а не с положительных. По крайней мере, на меня она подействовала именно так. Плюс шпионы, секретные агенты, погони, захотелось в эту игру поиграть по-настоящему, компьютерных-то стрелялок и бродилок не было.

Летом мы с Лёхой ночевали в сарае, где стояла машина, часто в ней и спали, родители не возражали. Часов до двух ночи мы валялись в машине, а потом начиналась наша игра «Одни в пустом городе».

Мы выходили в Нефтеразведку с определённой целью – грабить и убивать. Но так как никого по-серьёзному мы ограбить и убить не могли, да и, конечно, не хотели этого, мы могли только залезть в сарай или огород, что-нибудь спереть и как-нибудь напакостить. Мы чувствовали себя шпионами, заброшенными в чужой город на одну ночь, наша задача в том, чтобы утром город ужаснулся от свершённых ночью злодеяний.

К счастью, фантазия наша по части злодеяний была скудновата: слямзить ненужный топор из сарая, обьесть малину с куста. Что-то мы вытворяли ещё, просто пакостили, куда-то, например, на…, как бы это выразиться, ну, в общем, поделимся с чем-нибудь продуктом своей жизнедеятельности, то с крыльцом, то с мотоциклом. В общем, творили гадости, думаю, даже персонажи Льва Давыдычева были бы поражены нашим размахом подлостей.

И один раз нас застукали, кто-то увидел на рассвете, а в эту ночь мы особенно пошустрили, народ всё сопоставил, и целая толпа ввалилась к нам в дом. Реально отцу было поставлено условие: «Или увози своих щенков, или мы их убьем». И нас убили, ой, то есть увезли.

Всё дело в том, что отец и так переводился в другой город, и мы должны были переехать через пару месяцев, но вещи отправлялись машиной заранее. От греха подальше нас посадили в эту машину, дали в попутчики нашего кота, и мы распрощались с Чердынью. Прости, Чердынь, дураков!

Здравствуй, Кудымкар!

Итак, из Чердыни нас просто выгнали. Не представляю, как бы мы там жили, если бы родители не перевелись в Кудымкар. Я позднее заметил, что все мои переезды были каким-то логическим завершением периода жизни в разных городах: обокрали Чердынскую Нефтеразведку – нас выгнали из Чердыни, в Кудымкаре меня поперли из педучилища – переехал в Пермь (правда, благодаря тому, что матери там дали квартиру), развелся с женой – переехал в Питер. Жаль, что нельзя увидеть варианты жизни а-ля «если бы остался».

В Кудымкаре живут коми-пермяки. Добрые люди, если их не злить. Я пришел в класс и сразу испытал на себе, каково это – быть новеньким, да ещё очкариком. Перво-наперво мне сказали, что, поскольку мест за партой свободных только одно, я должен спросить у соседки, согласна ли она сидеть со мной, а спросить надо непременно по-коми-пермяцки. Фраза звучала как-то странно, до сих пор запомнил, что-то вроде «Вай толява, копейку сета».

Чувствуя подвох, я все-таки подошёл к однокласснице и произнёс эту белиберду. Бедная девочка покраснела и выскочила из класса, а кругом все заржали. Оказывается, я сказал: «Дай пое*ть за копейку». Наверное, если бы это была русская девочка, залепила бы мне пощечину, а коми-пермячки, как мне кажется, более терпеливы.

Вспоминается один случай. Дом у нас был на две квартиры, с одной стороны жили мы, с другой – семья коми-пермяков. И этот сосед поколачивал жену, а иногда даже выгонял ее. Один раз прохожу мимо дома, а дело было зимой, вижу, она без пальто стоит во дворе и стучит в дверь, а ей никто не открывает.

Заметила меня, взяла лопату и давай снег чистить с крыльца, будто для этого и вышла. А сама в носках. Не побежала к нам погреться и пожаловаться на мужа. Мать сама вышла, привела её дом. По-моему, и татарские женщины тоже такие. У моей жены есть немного татарских кровей, ровно столько, чтобы терпеть меня.

В детских воспоминаниях у меня сохранились в памяти некоторые смешные моменты.

Одно время мы жили в Кудымкаре без мамы, она куда-то уезжала, и мы оставались с отцом. Однажды отец пришел с работы голодный, сделал себе бутерброд с тушёнкой, а тут Андрей чем-то вывел его из себя. Папаша смотрит на Андрея, смотрит по сторонам – что бы в него кинуть, а ничего рядом нет, смотрит на бутерброд, не выдерживает и запускает бутербродом в Андрея. Тот вопит: «Псих!» и выскакивает на улицу.

Мы в окне с Лёхой, как в телевизоре, наблюдаем следующую картину – Андрей в расстёгнутой рубахе с воплями: «Псих! Псих!» летит в носках по липкому чернозёму, а дело было весной, за ним папаша. Через десяток метров возникло ощущение, что они уже бегут обутые, но это просто грязь налипла на носки. Батя проявил чудеса скорости и схватил Андрея за рукав, но тот проявил чудеса ловкости и вырвался. Папаша шлепнулся плашмя в грязь. Посмотрев весь этот спектакль через окно, мы с Лёхой, на всякий случай, не дожидаясь возвращения отца, тоже свалили из дома.

Еще одно воспоминание о Кудымкаре, не самое веселое. Удивительно, как по-разному оно воспринималось тогда и сейчас. А случилось вот что.

Мы и так-то чистюлями не были, а пока мать была в отъезде, совсем запустились, по крайней мере, могу это сказать о себе. Но, как говорит моя жена, я – свинья известная, да и еще и близорукая, поэтому и ничего не заметил. Заметили другие. В школе на соседней парте сидел какой-то рыжий пацан, который донимал меня больше всех. И в этот день он долго приглядывался к моим волосам и вдруг заорал: «Вошь! По нему вошь ползет! Он вшивый. Я с ним рядом сидеть не буду!» Вскочил и показывает на меня пальцем.

Он и так-то сидел за другой партой. Учительница пытается его усадить, а он всё орет, радостный такой, вот, мол, бывают же такие уроды – новенький, очкарик, да ещё вшивый!

Собрал я учебники в ранец и потопал из школы. Родители ещё с работы не пришли, сижу дома, думаю, что делать. Очень, конечно, заманчиво было приказать всем, так сказать, долго жить (всегда нравилось это выражение). Но, видимо, специально природа так устроила, что переход в царство мертвых связан с какими-нибудь неприятными ощущениями, иначе бы самоубийц было бы гораздо больше. Да я и серьезно об этом не думал, иначе кто будет смотреть на заплаканные лица одноклассников, растерянного директора и… кого бы ещё в мечтах позвать на свои похороны?

И вдруг в дверь постучали, я вышел и увидел весь класс во главе с учительницей. Впереди всех стоял рыжий с невесёлой физиономией, он тоскливо посмотрел на меня и протянул: «Ты, это, извини…» Стало неловко всем, кроме училки (как мы её называли), она вдохновилась ролью миротворца и начала говорить что-то типа: «Вот, Ваня попросил у тебя прощения, прощаешь ли ты его?» Я, конечно, начал говорить: «Да, разумеется, конечно, прощаю», чувствуя такую неловкость от происходящего, что мысль о том, что рановато я отказался от суицида, моментально вернулась в мою голову. И вылетела. А какой смысл теперь-то?

Я думаю, Лев Николаевич с его «Детством» или Гарин-Михайловский с его «Детством Темы» ужаснулись бы, прочитай они выдержки из этой книги. И не только из-за безграмотности автора, но из-за таких проделок, о каких они и помыслить не могли. В те времена, как описано у них, была традиция целовать папочке ручку по утрам, мы удивились, когда прочитали об этом.

У нас отношения были проще, и мы любили разыграть отца. У него была такая черта: приготовит, например, мама пельмени, он, проходя мимо, схватит один пельмень из общей тарелки и всё, наелся. Мы изготовили ему специальный пельмень из теста, горчицы, перца, соли и что-то ещё, по вкусу. Без фарша. Сварили и положили его в общую тарелку прямо в ложку. Пробегая мимо, папаша как всегда ухватил ложку, пельмень в рот и умчался. Но недалеко. Вначале до помойного ведра, а потом вернулся к нам. И сказал фразу, которую я не могу здесь воспроизвести, но смысл, думаю, понятен.

О некоторых случаях даже писать неловко, так они выпадают из жизнеописания благовоспитанных детей. Ну, как будто у Гекльберри Финна было ещё два брата.