- -
- 100%
- +
Выхожу из комнаты. Медленно, очень медленно закрываю за собой дверь. И все равно. Облупленная темная краска осыпалась под ноги, показывая несколько черных пятен подгнившей от влажности двери. Уф… Теперь я понимаю, почему ни одна краска не смогла так долго удержаться.
Направляюсь к женской душевой. Переступаю порог точно такой же холодной маленькой комнаты, подхожу к единственному умывальнику. С ужасом замечаю, как по покрывшемуся инеем крану сбегают маленькие капельки ледяной воды. Они стекают по выросшей за несколько часов сосульке, оторвать которую у меня не выйдет. Она слишком большая, без чужой помощи тут никак не обойтись. А беготнёй до бытовой комнаты ради чайника, в котором может и не быть нужной ради этого момента горячей воды, я потеряю слишком много времени.
Выхода нет. Направляюсь вглубь, в сторону душевых. Прикрепленные к стенам лейки, проходящие трубы, сам пол. Все было грязным. Коричневые разводы на стенах, покрывающая все на своем пути ржавчина. Отмывай, не отмывай это вместе с Арьей, все возвращается на круги своя, принося за собой огромное количество проблем.
Сквозь силу поворачиваю вертушек. Он заскрипел, открыл путь для попавших на мою макушку холодных капель. Отпрянув в сторону, подняв взгляд кверху, я заметила, как медленно стекает вода. Ее как будто не было. Пробежит несколько капель и остановится. Пробежит еле различимый ручеек и вновь остановится. Терзающая мысль о том, что нас могут оставить без воды, заставляет не на шутку перепугаться.
В начале учебного года такая ситуация не исчезала около двух недель. Чтоб хоть как-то избавиться от запаха пота и усталости, нам всем приходилось идти к уборщицам и слезно выпрашивать пару железных ведер и бежать быстрее ветра на прилегающую к территории колледжа реку. Брали оттуда воду, кое-как грели привезенными из дома кипятильника и мылись.
От каждодневного таскания начинали болеть руки, стали появляться мозоли, боли в пояснице. Но, проскрипев зубами, вытерпев со стороны других учеников издевательства, наша маленькая и дружная компания справилась. Невзгоды ушли, на месте их появились другие планы, дела.
Холодные капли воды помогают избавиться от не покидающего тошнотворного чувства. Протерла щеки, шею с руками, и сразу стало хорошо. Появились светлые мысли, силы на дальнейшие подвиги.
– Ха-а, – нервный смешок слетел с моих уст. – Какие же подвиги могут быть у меня? Это же просто смешно…
– Действительно, – поразивший, словно молния землю, голос заставил перепуганно вздрогнуть и обернуться.
– Ах, – сжимаю перед собой ладони, смотрю на вставшего передо мной человека. – Куратор Картер.
Сцепив руки на груди, облокотившись об дверной косяк плечом, мужчина сверил мою персону взглядом. От его мерцающих ярким светом глаз становится не по себе. Колени вздрагивают, по позвоночнику прокатывается холодный липкий пот. Может, это и вода, так как душ не был выключен, и стекающая с него капли так и продолжала течь, разбиваясь ледяными брызгами об напольную плитку. Отойдя коротким шагом в сторону, постаралась расправить плечи. Нельзя показывать свою слабость перед таким человеком, как куратор.
По его выражению лица было всё понятно: мадам Шале доложила о моем отсутствии. И теперь, ведя второй по счету урок, женщина злорадно усмехается, придумывает в своих мыслях небольшой, но достаточно гениальный план по поводу моего наказания.
Мне становится страшно. За себя, за жизнь, за непорочность.
Я и куратор находились в женской душевой. Неизвестно, какие мысли витают в его голове и какие именно фокусы он может придумать, чтоб воспользоваться таким шансом, как насильственная связь.
Если такое произойдет, то можно смело попрощаться с жизнью. Ибо иметь еще одно позорное клеймо я не желала.
– Тц, – цокот языка разносится эхом в комнатушке. – Теперь понятно, почему тебя нет на занятиях.
И что мне делать в данный момент? Молчать или высказаться о своей вине, надеясь хоть на какое-то снисхождение со стороны студенческого совета? Я ведь могу им доложить о неконтролируемой проблеме, заручиться поддержкой… наверное.
– Замени вату на чистую, умой свою мордаху и следуй за мной, – каждое произнесенное ленивым голосом слово вызывало чувство эйфории. Меня не наказали, не заставили делать постыдные вещи на глазах других учеников. Это… радует. – Даю три минуты, бегом!
– С-спасибо! – заикнувшись, выбегаю из душевой и мчусь прямиком в свою комнату.
Три минуты.
За такой короткий промежуток времени невозможно ничего сделать. Руки дрожат, некогда перехваченные предметы из «аптечки» валятся то на пол, то на край кровати.
К горлу непрерывно подступает тошнотворный комок желчи. На лбу и прикрытых длинным воротником платья участках шеи – холодные капли пота. Мне было плохо, но никому, кроме меня самой, нет никакого дела.
Делаю глубокий вдох, задерживаю на несколько секунд дыхание. Выдыхаю. Легкий жаркий воздух укутывает мои обледеневшие пальцы теплом, заставляет испытать легкое покалывание под ногтями. На короткий миг мне становится хорошо, взявшаяся из ниоткуда энергия позволяет выполнить все дальнейшие действия быстро и без каких-либо проблем.
Впитавшие всю кровь ватные шарики выбрасываются в маленький целлофановый пакетик, руки и лицо вымыты. Мне стало гораздо легче дышать, ощущать мимо пролетающие запахи. Будь это ароматная выпечка для будущего полдника или тот самый горький миндаль.
В который раз прикусываю губу, опускаю взгляд. Я как вспомню о нем, так легкие начинают гореть, мысли превращаются в один большой комок, что раскрывает большую беззубую пасть и кричит: «ОН ТВОЙ ИСТИННЫЙ! ОН ТВОЙ ИСТИННЫЙ!».
– Ты опоздала. – от напряженного внутреннего монолога я не заметила, как выбралась из общежития и встретилась со стоящим возле одной из колонн куратором. – На пять секунд.
– Я прошу прощения. – склоняю перед ним голову. – Больше такого не повторится.
– И? – по интонации в голосе я могу предположить, чего именно мужчина желает от меня.
– Для закрепления результата, я готова принять любой вид наказания.
– Отлично, – он ждал этих слов. – После занятий зайдешь ко мне в кабинет. Там я тебе и поведаю, каким именно способом будешь отрабатывать свое наказание.
– Хорошо. – поджимаю губы.
Смиренно шагаю за мужчиной в сторону учебных классов. Мимо главного холла, старой библиотеки, где люблю засиживаться допоздна, вызубривая различные и непонятные толком термины по математике, химии и любых других предметов, которые никогда не смогу изучить и понять более легким языком, чем написано на одной из страниц учебников.
Оглядываясь назад, вспоминая печальное, но такое яркое прошлое, я бы никогда не подумала о том, что моя жизнь перевернется вверх тормашками. И всё из-за попавшего в руки обычного белого конверта с письмом, где говорилось о моем зачислении в самое известное одной только многовековой историей учебное заведение.
Колледж Рамбуйе славится не только своим великим началом, но и выдающимися учениками. Практически каждый второй выпускник оставлял за собой вклад в истории человечества. Я это говорю, потому что знаю. Об этом мне ведала не только мама, но и наш с Эшем отец. Родитель учился тут, занимал третье место в списке лучших учеников, имел наилучшую репутацию и являлся председателем студенческого совета.
На папу возлагали надежды. Родители, преподавательский состав, друзья, сами ученики. Он никого не подвел. Выпустился, поднялся по карьерной лестнице, стал самым знаменитым химиком, разработавшим как для мужчин, так и для женщин подавляющие животные инстинкты препараты. И не только…
От всех этих воспоминаний сердце болезненно сжимается, пропускает несколько ударов, отразившихся на моем состоянии легким головокружением. Нахмурившись, стерев стекающую каплю пота со лба, повернула с куратором за угол.
«Мне очень жаль, что так случилось», – проносится в голове, отражая колокольный звон в ушах.
Наступила перемена. Скучающие до этого момента ученики выбежали из классов и разбежались по своим делам. Одни расселись на диванах и продолжили до ужаса интересный разговор о приезжающей на днях музыкальной группе, вторые разбрелись по уборным или до курительной зоны. А кто-то, как мы, мыши, должны сидеть в классе и обсуждать изо дня в день о наших обязанностях перед… хозяином.
Чем дальше идем, тем сильнее печет лопатки. Косые взгляды, проносящиеся мимо грубые шепотки, скрытые от глаз подножки и наглые подергивания за край подола юбки. Мне уже не сосчитать, сколько раз я проходила через этот ад, однако, набрав достаточного опыта, могу с легкостью обойти каждую уловку.
– Тц, – неизвестная мне девушка с третьего курса закатывает глаза и отходит к компании из трех ребят. – Ловкая сучка.
– Как она узнала, что ты ей хотела подножку подставить? – самая низкая и кучерявая девица вздернула курносым носиком.
Молча проходим мимо, спускаемся по этажу в цокольный и идем по еще одному мрачному коридору в наш класс. На какое-то мгновение замираю, вздрагиваю всем телом. Язык прилипает к небу, в глазах настоящее помутнение, в легких настоящий пожар, опаляющий каждую частичку души. Словно птица в клетке бьется об железные прутья, надеясь вырваться на свободу и улететь к тому самому.
К родному.
К истинному.
Какое-то время я думала о том, что запах горького миндаля распространился во все уголки колледжа Рамбуйе. Он ощущался везде: среди проходящих мимо нас работников, за закрытыми на ключ дверьми, в классе, где сидели точно такие же ребята, что и я сама. Унылые, невзрачные и тихие.
– Путешествие окончилось. – Издевка в голосе куратора являлась огромным рыболовным крючком. Я попала на него и просто так с него мне не сорваться.
Я не знаю, что мне делать. Стоять пред всем классом или могу идти на свое законное место? Мадам Шале сидит за рабочим столом. В ее правой руке находится обычная красная ручка. Спрятанный за очками взгляд метался то в мою сторону, выражая все свое недовольство, то на стоящего рядом молодого мужчину.
Куратор Картер имеет особую заинтересованность среди женского преподавательского коллектива. Практически каждая уважаемая женатая и неженатая женщина мечтает оказаться в его крепких властных руках. Что когда-нибудь сорвут ночное белье и до смерти залюбят. Этого никогда не произойдет.
Куратор Картер является единственным молодым мужчиной в преподавательском коллективе. Из-за его привлекательной внешности и крепкого телосложения остальные мужчины страдают целыми комплексами неполноценности: профессор Игз является настоящим алкоголиком, господин Флок страдает ожирением, а последний, господин Дункан, является женатиком и отцом трех замечательных деток. Ему не до первокурсниц с аппетитными формами и не до выпускниц, имеющих опыт в ублажении.
Именно поэтому каждая вторая учащаяся нежится либо в кровати Картера, либо в его рабочем кабинете на столе.
От всех раздумий кончики ушей и шея покрываются розовыми пятнами.
– Фрея, – оборачиваюсь в сторону мадам Шале. Преподавательница снимает очки и кладет на раскрытый журнал, показывая уставший взгляд серых глаз. – Не срывай всей своей группе урок. Бегом на свое место!
Ничего не говорю. Оглядываю каждого одногруппника взглядом и иду в сторону единственного свободного места. Сидящая рядом Арья помогает мне обычным сдвигом стула. Отблагодарив ее еле различимым кивком головы, присаживаюсь. Достаю из находящейся под партой полочки тетради с ручками. Раскладываю, открываю нужную мне страницу и быстренько пишу сегодняшнюю дату.
– Что с твоим лицом? – шепчет одними губами девушка, вглядываясь в мой лик. От нее ничего не скроешь. – На нем…
– Кровь? – обрываю ее, смахивая ладонью всю усталость с глаз. – Я знаю. Но не волнуйся. Со мной всё хорошо.
– Да уж, – шумно вдыхает, показывая всё свое недовольство. – Фрея, кому ты врешь? Ты же знаешь, что я не твой брат и не его друзья, с которыми он любит измываться над тобой.
Теплая девичья ладонь касается моей. Такая теплая, мягкая, без мозолей и шрамов от каждодневной рабочей рутины.
Ненароком поглядываю на свои руки. Стыдливо опускаю взгляд под парту, сдерживая в себе порыв расплакаться.
Они такие страшные. Бледные, со свисающей кожей, с синяками и оставленными в качестве подарка многочисленными шрамами от ожогов и порезов.
Это не то, чем можно гордиться в своем-то юном возрасте.
– Кошмар… – комментирует Арья, замечая посиневшие от холода кончики пальцев. – Они ведь замерзли.
– Знаю, – в который раз отвечаю, надеясь обратить все ее внимание на преподавателя и куратора Картера. – Тихо… Прислушайся.
В этот самый момент куратор и мадам Шале заканчивают разговор. Женщина спокойно разворачивается и уходит к своему рабочему месту. Берет положенные на журнал очки, затяжно надевает и также медленно садится за стул. На ее действия, кроме самих учеников, никто не смотрит, отчего на ее лице пробегает смесь недовольства и злости.
Куратору Картеру было все равно на нее и наигранные действия. Его взгляд сияющих желтым переливом глаз был целенаправлен на одну только меня.
– Надеюсь, твоя жизнь с этого дня изменится. – С этими словами он выходит из класса, оставляя каждого из нас вариться в котелке раздумий и мыслей.
Интересно, что он имел в виду?
Глава 3
Устало прикрываю глаза, накрываю ладонями, возвращаю себя в тот самый поглощающий мрак.
Уроки окончены. Каждый из нас разбежался по своим делам. В библиотеку читать учебники по истории, гулять по периметру колледжа, помогать злющим поварихам в чистке картошки или мойке посуды.
Или твёрдой поступью шагать в сторону административного корпуса к куратору Картеру.
До обеденного времени есть небольшое количество времени. Стоит поторопиться и пошагать твёрдой поступью в сторону административного корпуса к куратору Картеру.
В голове настоящая каша из мыслей.
Я до сих пор не могу понять: зачем куратор так сказал? Что его сподвигло на такое? И какой именно мотив он прячет за столь серьёзными словами?
Что на парах сидела полностью в раздумьях, что сейчас. Под ложечкой неприятно давит, посасывает. Душу терзает червячок сомнений. Такой большой и пухлый, прогрызший от коры головного мозга до самих пяток настоящий лабиринт с ловушками. Ты по нему бегаешь, перепрыгиваешь пропасти, выпускающие стрелы кнопки, мечешься из одного угла в другой. И всё из-за того, что надеюсь найти тот самый выход. Финиш, что подарит незабываемые чувства свободы и счастья.
– Фрея, – приподняв ладони и спрятав их в своих, сидящая рядом со мной Арья выводит из блуждающего потока мыслей. У меня такое чувство, словно я ее младшая сестренка, которую так и хочется обнять и поддержать во всех ее бедах и проблемах.
– Да? – интересно, откуда у меня появляются силы для диалога? Я встать-то толком не могу, собрать свои тетради и убрать обратно, чтоб не мешались.
– Ты вся бледная. – тянется ко мне, накрывая свободной рукой лоб. На мгновенье так хорошо стало. Жмурюсь, чувствую проносящуюся прохладу к вискам и переносице. – Ох, родная. Да ты вся горишь!
– Правда? – уголки губ приподнимаются кверху, изображая вымученную улыбку. – А я даже не знала…
А может и знала, просто отмахивалась, придумав глупую отмазку для всего этого.
– Мне нужно идти, – произношу, раскрывая глаза. Стараюсь сфокусироваться, убирая с глаз долой неприятные черные кляксы перед лицом. – Куратор Картер ждет меня в своем кабинете.
Он должен находиться там. Или нет. Я же не знаю, появились ли у него другие дела или проблемы, которые нужно решить.
Тело ужасно ноет, каждый затекший сустав отдает нестерпимой болью.
– Это самый ужасный день, – пытаюсь иронизировать, превратив все в глупую не смешную шутку. – Такое чувство, что сами небеса ко мне не благосклонны.
– Не говори так, – услышав это, Арья моментально вскакивает с места, обходит парту и встает возле моего стула. – Это не наша вина в том, что родились в сером секторе, а не в желтом, зеленом или еще каком-нибудь.
«Наверное», – пролетает пулей в голове.
Мы не можем выбирать судьбу. Не можем выбирать, где родиться. Будь это так, то кроме одного желтого сектора, в котором живут одни только богатеи с их детьми, не наличествовало. Синий, зеленый и серый сектора канули бы в Лету, перестали бы существовать, принося тому же самому правительству богатства и ресурсы.
И если бы такое действительно было, то громкий статус, многомиллионное состояние, шанс стать настоящим волевым альфой, которого и уважают, и боятся одновременно, был бы у каждого первого встречного. А это очень плохо.
Лично Эш не смог стать таким человеком. У него слабый дух и заполненная ядовитой злобой и ненавистью душа.
В детстве она была другая. Светлая, робкая, чувствительная. Коснись ее, и она начинает плакать, орошая распустившиеся в саду цветы горькими каплями слез.
Однако все изменилось. Поменялось мировоззрение, отношение к друг другу. Исчезла та самая ниточка, что связывала наши братские и сестринские отношения. Меня ненавидят, желают скорейшей смерти, закидывают различной сложности заданиями. А я ничего. Терплю, надеясь на свое светлое будущее.
О котором сказал куратор Картер.
– Мне нужно идти, – спохватываюсь, поспешно берясь за край парты и спинки стула. – Если я опоздаю, то меня еще хлеще накажут.
– Я помогу тебе. – Арья помогает мне встать. – Пока нет четырехглазой.
С губ слетает смешавшийся с посторонними звуками смешок. В наш класс вошла уборщица. Увидев находящихся нас, пожилая мадам поморщилась, проявив к нам с Арьей настоящую грубость.
– Тц, – цокает, размахивая перед нашими лицами вонючей грязной тряпкой. Еще немного, и она нас ударит, оставив на одежде и лицах грязные мокрые пятна. – Чего вы тут забыли? Ваша учеба окончена! А ну-ка марш отсюда…
И уже тихо, чтоб мы не смогли услышать:
– Крысы подзаборные, – а мы это всё прекрасно слышим и чувствуем, какое же пренебрежение к нам исходит от обычной пожилой бабушки. – И как вас только угораздило родить?
Нас словно током ударило, парализовало каждую клеточку тела, заставив слушать самые бранные словечки этой сумасшедшей старухи! И нет, я не оговорилась, не ляпнула сгоряча. Эта женщина – настоящая лицемерка, эгоистка, что не видит бревна в своем глазу.
Ее, если вспомнить прошедший несколько дней назад инцидент, намеревались уволить по статье, заставив собрать все свои вещи и пойти прочь, чтоб ее личину за километр от учебного заведения никто не видел. И всё из-за грязного помойного рта, что открывается практически перед всеми и несет всякую чушь, что на заборе даже не напишешь.
Но если вернуться к утихомирившимся не так давно слухам, уборщицу решили пожалеть, всучив обычный выговор с предупреждением.
Мы бы могли рассказать об этом мадам Шале, попросить заместителя директора провести серьезную беседу по поводу нее. Только мы не львы и даже не кролики с зеленого сектора.
Мыши, до которых нет никакого дела.
Приходится терпеть, больно стиснуть зубы и убрать все гневные мысли в самый далекий уголок головы.
Отворачиваюсь. Встречаюсь с поменявшейся в лице одногруппницей. Вижу, как в ее остекленевших глазах пробегает целый спектр эмоций. Ладони сжимаются в кулаки, нижняя губа заметно оттопыривается, проявляя небольшую, налившуюся алыми оттенками припухлость.
Кусала. От достигшей ее сердце боли или от хлынувшего волной понимания. В неравной схватке мы выйдем проигравшими и до краев униженными. Проще встать со своего места и уйти туда, где давным-давно дожидаются, перебирая непонятные для наших умов бумажки.
– Идем, – с горем пополам поднимаюсь с насиженного места, чувствую, как от потряхивающих коленей меня влечет обратно вниз.
– Да, – безжизненно отвечают, хватая мою ладонь в свою. – Пошли.
Проходим среди парт, перепрыгиваем разбросанную по всему полу утварь для уборки. Протирая грязной тряпкой рабочий стол мадам Шале, уборщица довольно похмыкивает. Она намеренно все раскидала, надеясь на тот самый инцидент, где мы «случайно» упадем и получаем серьезные ссадины с синяками.
Не выйдет.
Не теряя спокойствия, обходим ведро с наполненной до краев мутной зеленой водой с плавающим мусором, откидываем носком от туфли валявшийся неподалеку от выхода совок. Тот с неприятным шорканьем отлетел в сторону, заставив пожилую уборщицу раскрыть рот в гневном оре.
Но мы ее не слушали, переступили порог класса и ушли.
– С тобой всё хорошо? – выйдя с цокольного этажа, повернув в сторону административного корпуса, решительно обернулась к одногруппнице.
После случившегося девушка сама на себя не похожа. Веселая, общительная и доброжелательная Арья превратилась в… куклу? Рукава платьев свисают с поникших плеч, затуманенный безжизненный взгляд зреет в одну точку перед собой. Она даже не слышит меня. Бубнит себе тихо под нос, шмыгает, собирая в уголках глаз непрошенные капельки слез.
– Арья, – останавливаюсь перед ней. Перехватываю за ее пухлые щечки ладонями и прошу посмотреть мне в лицо.
– Фрея, – шепчет, взмахивая мокрыми от влаги ресницами. – Эта женщина… Она так права!
– Нет, – шепчу, притягивая за плечи к себе. Темная ткань платья впитывает в себя всепроливающиеся слезы боли. – Она неправа. И никогда правой не будет.
Провожу поглаживающим жестом по спине. Кончиками пальцев касаюсь распущенных локонов волос. Они такие мягкие, с доносящейся отдушкой от ромашкового отвара.
Тихо всхлипывая, шепча о своей бесполезной жизни, Арья то и дело пыталась остановиться. Но каким же жестоким способом. Оскорбляя саму себя, она то и дело заламывала руки, впивалась ногтями в низ живота, обкусывала до кровавых дорожек губы.
Мне стало страшно за нее.
– Арья, – повышаю на нее голос, – Арья!
– А что будет, если я всю жизнь проведу в «Белионе»? – шмыгает носом, продолжая лепетать всякие глупости. – Я не хочу жить в роли проститутки, ублажая мужчин, как Шанталь.
Шанталь.
Красивое имя. Такое красочное и изысканное, умеющее подчеркивать свой статус.
Владелица этого имени является горделивой и напыщенной гиеной. Она коварна и прозорлива, элегантна и раскрепощена. Да, именно такой должна быть владеющая целой подпольной монополией женщина.
И этим именем наделена бывшая проститутка. Любовница ушедшего по собственному желанию главнокомандующего военно-морского флота и нынешнего полковника военной полиции. В ее руках настоящая сила и власть, способная разрушить от маленького поселка до крупного мегаполиса, где мы, собственно, и живем, учимся, радуемся свободе.
Одногруппница не просто так взболтнула о самой Шанталь и ее прошлых похождениях.
За будущими словами девушки скрывается самая ужасная правда.
– Я не хочу быть такой, как мама, – шепчет, поднимая голову. – Не хочу всю свою жизнь прожить в шкуре мыши, работая не своим умом, а тремя любимыми мужчинами дырками.
Всхлипнув пару раз, вытерев рукавом оставшиеся на глазах слезы, Арья произнесла.
Шепотом:
– И я также не хочу всю свою жизнь прожить в роли няньки для двух болванов-переростков, что даже ложку с вилкой в руках удержать не могут. Не то что гондоны завязать и выкинуть после личных развлечений.
Отступает, подходит к стенке и, развернувшись к ней спиной, прислоняется. В голове девушки мелькают разного рода мысли. Все они отражаются на ее покрасневшем лице. Арья открылась, раскрыла свою истерзанную душу такому человеку, как я.
А я даже не знаю, как помочь в сложившейся ситуации. Мысли улетучились, руки опустились, голова напоминала наполненный воздухом шарик. Имеющееся в душе желание подойти к одногруппнице и по-матерински обнять, подарив толику тепла и любви, не самое верное решение. Ведь не каждому по нраву то, что совершенно не знакомый тебе человек подходит, говорит непонятные по смыслу предложения и зажимает в объятиях. От такого не только страх появится, но еще одна травма.
– Арья, – решаюсь взять быка за рога и предпринять попытку помочь. Подхожу к девушке и перехватываю, как она делала до этого со мной, ладони. – Такую боль невозможно спокойно отпустить и успокоить обычными поддерживающими словами, что слышишь изо дня в день от всех наших одногруппников. Однако я хочу сказать тебе, если тебе станет плохо и ты захочешь той самой поддержки, то ты можешь прийти ко мне. Я всегда готова помочь тебе, как и другим ребятам нашей маленькой группы.
Слова поддержки подобны семенам роз. Их трудно взрастить. Но когда из маленького семечка прорастает нечто прекрасное и удивительное, ты начинаешь понимать и осознавать, что все будет хорошо.
Главное – верить и ждать.
– Спасибо, – лучезарная улыбка вновь воссияла на милом лице одногруппницы, в прекрасных светлых глазах зажегся огонек. – Я тогда сегодня зайду к тебе? Чтоб просто поговорить?
– Знаешь, – машинально постукиваю указательным пальцем по щеке, – я сегодня думала об этом, но немножко в другой форме. С сегодняшнего дня погода ухудшилась, и в наших комнатах стало очень холодно. Я подумала, вме…