Ненормальная

Глава 14

С этой бесконечной сворой… нет, конечно же, не сворой, а толпой друзей мужского пола необходимо было что-то делать.

 Подозрительно легко она стала не просто своей в их небольшой мужской компании, а превратилась в её неотъемлемую часть: если вдруг Дмитрий появлялся один, без спутницы, его засыпали вопросами: "Где Анька? А она будет сегодня? А когда придет?", иногда обидно становилось, что ему самому уже не рады.

Что заставило друзей принять ее в свой сплоченный коллектив, который на женщин смотрел свысока и с легким презрением? Может быть, полное отсутствие попыток обаять-охмурить? Нет, она их всех, конечно, обаяла, но другими способами: ей было откровенно наплевать, кто и сколько зарабатывает, на каких машинах ездит и сколько имеет в собственности квартир. Не спрашивала и не слушала. Не строила глазки, не выпячивала губки трубочкой, вообще не делала ничего, чтобы понравиться. Но нравилась всем дико: неуемным хохотом, язвительными шутками, неожиданными познаниями в вопросах, о которых женщина и слышать не должна. Однажды до крика доспорилась с Алексеем по поводу отопительных систем, доказывая, что он не прав, а потом, выслушав его самую громкую и длинную тираду , подняла вверх руки и сообщила:

– Да ради Бога, Леш, ты прав, а я лохушка. Честно говоря, ничего в этом не смыслю, но поорать на тебя было интересно. Ты же говорил, что никому не позволишь повысить на себя голос. А вот. Позволил же?

Леха хлопал глазами, молча открывал рот, а потом расхохотался.

– Наглая ты, Анька, хотя и умная. Ты откуда взялась такая?

 Пауза. А потом:

– Тебе подробно рассказать, как детей делают, или ты сам в курсе? Мои родители ничего нового не придумали. – И с чопорным видом, всячески демонстрируя, как она "оскорблена", отвернулась.

Наверное, главное, чем брала – детской непосредственностью. Сообщала, не стесняясь, все, что имела на данный момент сказать. Редко ошибаясь в характеристиках и оценках. Шутила язвительно и на грани фола, но никогда не опускаясь до пошлостей. С каждым днем все больше становясь "своей в доску".

 Но при этом все мужчины в радиусе ста метров остро ощущали ее женственность: что в ней было такого, заставляющего мужиков разворачиваться вслед, замирать , глядя на ее улыбку, почему крышу сносило от пары легких прикосновений? Да, она иногда брала кого-нибудь под руку, или прикасалась, забывшись в увлекательном разговоре, к плечу; тянулась для поцелуя в щеку при встрече… Но никогда и никому не позволялось даже слегка дотронуться, если это не была ее инициатива. Нет, она не скандалила, не демонстрировала неприязнь: просто легко поводила плечом, или выпрямляла спину, или наклоняла иначе голову – и наглая рука просто пролетала мимо. Наверное, это и спасало Дмитрия много раз от попыток врезать смельчаку со всей дури, а кулаки чесались почти постоянно.

 Что с ним происходило, он, в принципе, понимал, но ничего поделать с собой не мог: бесился, что улыбается не только ему, что хохочет не только над его шутками, что наклоняет свое ушко, пытаясь расслышать слова в грохоте дискотеки, не только к его губам. Всем доставалось ровное количество ее внимания, и невнимания – тоже. Тоскливыми казались вечера, когда она сматывалась на какие-нибудь встречи с подругами, или с головой уходила в работу. И "мужские" разговоры, которые невозможно вести в присутствии женщин, уже не радовали. И уже не так вдохновляла возможность бесстыдно клеить телочек, чего парни никогда не делали в ее присутствии. Скучно становилось. Начинались бесконечные звонки с идеями прислать в помощь бухгалтера, аналитика, айтишника, Супермена, в конце концов, чтобы быстрее закончить дела. На что всегда получали "идите в баню. Это коммерческие данные, и никому постороннему их видеть нельзя". И все. А потом просто не брала трубку. Обязательно возникала идея, что ее работа носит какое-нибудь мужское имя, и вообще девчонке пора замуж, а не с ними, балбесами, время терять… После этого еще больше хотелось заехать кому-нибудь в глаз.

 Радовало одно – несомненное и бесспорное право Дмитрия на перевозку драгоценного тела: только он забирал ее с работы, или отвозил домой, или доставлял на лыжную базу, да неважно куда. Это право закрепилось за ним однажды и навсегда, и ни один смелый не решился на него посягнуть.

И он пользовался своей привилегией без зазрения совести: помогал садиться и выходить из высокой машины, застегивал и расстегивал ремень, который неожиданно начал клинить. Почему этот ремень не был приведен в чувство в первый же раз, когда обнаружили неполадку? В этом Дима не признался бы никогда и никому: у него всегда был лишний повод наклониться в сторону девушки, почти прижаться к ее телу (хотя мог бы и просто руку протянуть), коснуться ее бедра и коленки. А когда помогал сойти с подножки (никогда не позволял спрыгнуть самостоятельно), задерживал дыхание, ощущая, как маленькое тело скользит по его большому. И не важно, что на дворе уже стояла зима, и верхняя одежда не позволяла чувствовать ничего; казалось, что в этот момент он голым стоит на ледяном снегу: настолько будоражила даже такая ненастоящая близость.

Напряжение копилось и нарастало как снежный ком, превращая спокойного и адекватного, уверенного в себе мужчину в подростка, ведомого гормонами, делая его нервным и злым. Несколько раз, психанув ("да сколько можно париться из-за какой-то неадекватной дурочки, у которой и подержаться-то не за что? Вокруг куча баб, только свистни – прискачут"), пытался забыться с другими – старыми знакомыми, которые понимали, что от них хотят, и что нужно им самим. Но ничего хорошего из этого не вышло: либо он уезжал домой, даже не приступив к делу, и оставляя женщину в недоумении ("чего хотел-то? Зачем приехал?"), либо наутро ощущал такую досаду и брезгливость, что становился противен сам себе. И стыдно было смотреть на Аню, и все равно хотелось смотреть, ощущая себя при этом предателем. А она, как чувствовала, пропадала на время из виду – не звонила, не появлялась, заставляя проходить новые круги ада: вечно крутилась мысль, что если он не удержался, то ей-то уж точно ничто не помешает завести себе нового ухажера.

 Из-за вечного недовольства начал срываться на девушке, цепляя ее по делу и без, находя какое-то извращенное удовольствие в том, как она злится и язвит в ответ на все придирки. Зачем портил ей настроение? Наверное, за то, что ни разу не показала, что он ей интересен, ничем не выделила из остальных друзей, даже за то, что не обижалась и не ревновала, когда, назло ей, приглашал в компанию других девушек и всячески уделял им внимание. Чувствовал себя идиотом? Да, чувствовал, иногда начинал вообще сомневаться в своей адекватности, но ничего поделать с собой не мог. А что-то менять – не рисковал. Видел, как она уходит от любых намеков на более тесные, чем дружба, отношения, как делает вид, что не поняла, или переводит все в шутку. И снова боялся показаться дураком: лезть к ней со своими чувствами, чтобы быть отвергнутым – не хотелось. Да и не верил в то, что это чувства: блажь, желание, очень сильное желание – да. Что-то большее? Однозначно, нет. Слишком далека она была от его идеала женщины. По всем параметрам. Точно не знал, каков он – этот идеал, но был уверен, что Анна, как ни посмотри – не то, что ему нужно по жизни.

 В тот день он, все-таки, довел ее до белого каления. Много времени потратил, чтобы растрясти, вечно невозмутимую. Долго выслушивал язвительные ответы, потом наблюдал, как она просто игнорирует гадости и отворачивается к другим собеседникам.

 Глядя на то, как парнишка-официант млеет и балдеет от ее улыбок и шуток (всего-то уточнила, какого цвета у них есть хлеб и хватит ли на всех полбуханки) не удержался:

– Ань, прекрати уже всех подряд кобелей обхаживать. Пацан совсем молодой еще, не ломай ему психику. Теперь же ни на одну бабу не посмотрит, будет только о тебе мечтать. А ты уйдешь и забудешь. И все, исковеркала парню жизнь. – Так грубо он еще никогда не разговаривал, вроде как комплимент сделал, но и оскорбил тут же. Парни изумленно уставились и затихли. Таких финтов от Дмитрия еще никто не видел. Он же вдруг расслабился : "Ну, давай, ответь, скажи мне что -нибудь едкое, поори на меня". Но крика не услышал. В гробовой тишине она прожевала тот самый несчастный кусок хлеба, запила его извечным томатным соком и спокойно, чересчур спокойно, ответила:

– Ты знаешь, Дима, открою тебе страшную тайну. Официанты – они тоже люди. И им гораздо легче живется, когда с ними разговаривают по-человечески, а не как с быдлом. Я тоже когда-то работала, как этот мальчик, по пятнадцать часов в сутки, и искренне не понимала, за что меня так презирают эти господа. Ведь я изо всех сил старалась сделать так, чтобы они поели и попили с максимальным комфортом, и даже не претендовала на их несчастные бабки, которые так жгут карман. Я тоже честно зарабатывала. Так чем я так провинилась перед этими хозяевами жизни? И когда мне совали чаевые, как подачку нищему, хотелось затолкать их обратно в эту богатую задницу.

 Я, наверное, так и осталась на уровне этих презренных мальчиков и девочек, поэтому и улыбаюсь им. А до Вашего уровня, уважаемый Дмитрий Евгеньевич, не дорасту никогда. Не хочется мне, знаете ли, становиться заносчивой свиньей. – На последних фразах ее голос уже звенел от злости, глаза сверкали, но лицо застыло мертвой маской. Даже слова цедила сквозь стиснутые зубы. Такого презрения Дмитрий на себе никогда не испытывал.

 Сделала еще глоток сока:

– Что ж, товарищи, вечер перестал быть томным. Пойду-ка я домой. – И , не дожидаясь реакции ошарашенных слушателей, спокойно поднялась, забрала с вешалки пальто и направилась к выходу.

Дима молча наблюдал, как уверенно, с расправленными плечами и высоко поднятой головой уходит женщина, которую только что прогнал. И крепла уверенность, что обратно она сама не вернется. Нервно сглотнул, перевел глаза на друзей. Даже вечно невозмутимый Славка смотрел на него с брезгливой жалостью. Серега просто рассматривал, как неизвестное насекомое:

– Дим, тебе сейчас какая моча в голову ударила? Если сейчас не догонишь и не извинишься – я это сделаю за тебя. Но как потом тебе руку подавать – не знаю. Не уверен.

 Что-то подтолкнуло и выкинуло с удобного сиденья, подорвался, забыв про куртку и про все на свете, выскочил на улицу с замирающим сердцем: нет, не уехала. Стояла, зябко перетаптываясь на морозе, и куда-то звонила.

– Ань, подожди. Давай домой отвезу.

Даже не повернулась в его сторону, и трубку от уха не отняла. Рискнул – терять-то уже нечего – подошел и забрал из рук телефон. Сбросил вызов и положил почему-то в свой карман.

– Я сама доберусь. Не стоит беспокойства.

– Ань, мороз тридцать градусов, корпоративы новогодние – ни одно такси сейчас не приедет. Замерзнешь тут стоять. Я же не зверь. Поехали.

– А какая тебе разница, благодетель? С чего вдруг такое беспокойство о вертихвостке? Не надо тревожить вашу нежную душеньку. Я как-то раньше и без ваших забот справлялась.

– Аня, я свинья, козел, урод – какие слова знаешь, на все согласен. Прости меня. Я не прав.

Молчание. Глаза куда-то в сторону уперла – ага, попутку собралась ловить.

– Анют, ну, прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть.

– А я и не обиделась. Что тут обижаться? Услышала твое мнение о себе. Поняла, что не подхожу под высокие стандарты вашего общества. Решила не травмировать вас больше. Все нормально. Иди к ребятам.

А сама уже тряслась, всем телом – то ли от холода, то ли от нервов, фиг его разберет. Не выдержал, подошел ближе, прижал к себе, обнял, пытаясь – что? Удержать или согреть? И того, и другого понемногу.

Сипло зашептал:

– Ань, ты сейчас можешь думать, что угодно, тебе решать – прощать или не прощать. Но я должен отвезти тебя домой, живой и здоровой. Иначе околеешь тут, и ни одна собака не поможет – мы же на краю города находимся. Поехали, а? – почти умоляюще.

Тяжкий вздох, и уже стучащими зубами:

– Поехали.

Дошла до машины, сама открыла дверь, сама уселась и пристегнулась. Не с первого раза, чертыхаясь, но закрепила ремень.

Сейчас он предпочел не лезть с помощью, чтобы не нарваться. Включил обогрев на полную, чтобы хоть немного ее оттаять. Сам почему-то не ощущал никакого холода. Хотя тоже потряхивало.

В молчании повернул ключ и поехал. Аня перестала судорожно трястись, уставилась прямо перед собой и молчала. Такой гнетущей тишины в этом салоне не было никогда. Физически ощущалось, как она захлопывается, закрывается на все замки и засовы. Просто удаляется. Это убивало. Чувство вины проснулось, заглушив все остальные мысли и эмоции. Не выдержав, затормозил на какой-то обочине, остановился, не глуша двигатель, развернулся к ней всем телом:

– Ань. Скажи мне хоть что-нибудь. Я понимаю, как был неправ. Но мне нужно знать, что сделать, чтобы ты меня простила. Иначе я не смогу общаться с тобой, вечно чувствуя себя идиотом.

Очень долго пришлось ждать ответа. Видно было, как она собирается с мыслями и силами. Несколько раз глубоко вздохнула:

– Я думаю, что не нужно нам больше общаться.

– Ань, ну, в конце концов, это же по-детски – так сразу рубить с плеча. Ну, взрослые же люди, ты ведь никогда психованной не была. – Снова начал заводиться, скорее – от злости и бессилия, от понимания, что сейчас не в силах что-то изменить.

– А зачем общаться-то, Дим? Цель – какая? Я же вижу, как тебя раздражаю, с каждым днем все больше. Ты мазохист? Любишь себя помучить обществом противных людей? Спасибо, я не участвую. Да, мне весело с вами и не скучно. И я рада твоим друзьям. И мне интереснее с вами, чем одной дома в чужом городе. Но это твои друзья, не мои. И не нужно жертвовать собой и своим настроением. Я найду, чем заняться – раньше ведь жила как-то. Так что не надо играть в благородство.

– Аня, не придумывай ерунду. Никто собой не жертвовал. И с тобой общались, потому что хотели этого.

– А я верю, что ребята не жертвовали. Они меня и не дергали по всякой хрени. Только тебе вечно что-то не так, чем-то я тебя не устраиваю. Что не так? И зачем тебе это нужно? Решил задолбать меня, или что? Что тебе нужно от меня, чего ты хочешь, Дим? – и развернулась, почти вплотную приблизив лицо. Глаза сверкают от злости, скулы ходуном ходят – такой он еще не видел никогда.

 И брякнул первое, что в голову пришло:

– Тебя хочу. – Посмотрел, как глаза распахнулись от шока, и понесло: – тупо хочу. Давно и сильно. А ты не понимаешь. Крутишься рядом, то поближе подпустишь, то оттолкнешь. Не знаю, во что ты играешь. Но от того, что хочу, бешусь, понимаешь?!! Я уже наизусть знаю, как ты под одеждой выглядишь – сочинил, и сценарий составил, что бы я с тобой делал и в какой последовательности. А тебе по хрен. Святая простота. Дурочкой прикидывается и охмуряет всех, кто попал в поле зрения. Я уже на друзей бросаюсь, потому что не хочу, чтобы ты им, а не мне досталась, понимаешь? – последние слова почти кричал, сам себя накручивая, понимая, что так нельзя, неправильно, но не имея сил остановиться. – Поехали ко мне, и я покажу, что мне от тебя нужно? А, слабо?

Отшатнулась от крика, о чем-то подумала, и выдала:

– Поехали. – И как-то обмякла вся на сиденье. Только что сидела, гордо подняв голову, а тут сползла куда-то вглубь, стала совсем маленькой.

Вот так, оказывается, все просто. Никаких ужимок, томных взглядов, флирта хотя бы… Или возмущения от хамства, пощечины, наконец.

Несколько месяцев подбирал ключи, отмычки, взломать пытался этот недостижимый клад, а всего-то и нужно было – просто подойти и взять. Стало как-то кисло и горько. И уже не интересно. Загадка -то была совсем простой, а он, дурак, сам себе что-то напридумывал. Сочинил образ необычный… И расхотелось уже, в общем-то. Прошло очарование. Но совсем надо быть дураком, чтобы не получить то, чего хотелось так долго.

Молча тронулся с места, в таком же молчании доехали до его дома. Каждый вышел из машины самостоятельно. Помощь не предлагалась, но и не ждали ее особенно.

В дверь подъезда, все-таки, пропустил первой. Хотя очень хотелось еще и так оскорбить: мол, иди следом, смотри, кто здесь главный. За что хотел наказать? Наверное, за свою собственную наивность…

Она, не глядя на Дмитрия, прошла в подъезд, так же , смотря в сторону, вошла с ним в лифт, забилась в самый дальний угол. А Дмитрий продолжал себя накручивать: надо же, теперь изображаем оскорбленную невинность! Извини, больше не прокатит. Теперь с тобой все ясно. Сейчас сделаем все, что так хотелось когда-то, и отправим восвояси. И пройдет наваждение, уже прошло, в принципе.

Зашли в квартиру, показал ей шкаф и подставку для обуви. Понаблюдал, как спокойно расстегивает пуговицы, стягивает сапоги… Уже намеренно прицеливаясь, чтобы ужалить посильнее, сообщил:

– Спальня там. Проходи сразу. Чего тянуть, правда же?

Она, так же молча, бросила сумочку на пол и пошла в указанном направлении. Зашла, встала в центре, лицом к нему, и просто молча смотрела.

В этот момент прошел запал. Навалилось непонимание: и что дальше? Ну вот, она здесь, стоит в моей спальне, не убегает никуда. Что дальше-то делать? И от нелепости, неправильности происходящего не нашел ничего умнее, чем ляпнуть:

– Ну, чего ждем? Раздевайся. – И с неожиданной болью, с замиранием сердца увидел, как задрожали ресницы, как на них начали собираться мелкие блестящие капельки, как появилась морщинка на лбу, как сильно, до крови, закушены губы… Он еще никогда не видел, чтобы женщина так плакала: она держалась изо всех сил, чтобы ничем не выдать свою слабость, пыталась сморгнуть, чтобы согнать непрошеные слезы, и судорожно, через раз дышала, только ноздри раздувались. Ощущение вины накрыло разом, как будто свет погас. Ушли все другие мысли, кроме одной: что ж я, идиот , творю?

 А она снова зыркнула исподлобья, развернулась и отошла к окну, и только видно было, как совершенно детским жестом вытирает глаза, как вздыхает тяжко и зябко прячет сжатые кулачки в рукава кофты.

– Аня, Анюта, Анечка, ну прости меня, идиота, ну, пожалуйста. – Рванул к ней, обхватил за плечи, уткнулся подбородком в ее пушистый затылок, сжал, чтобы сдержать дрожь, от которой уже трясло все ее тело. И принялся шептать что-то утешающее, и умоляющее, и всякую невозможную ерунду, чтобы успокоить, отвлечь, отвести от той боли и обиды, которую сам же и причинил. И начал-то давно, и продолжал методично, старательно. За что? За то, что, как капризный пацан, решил сломать желанную игрушку, потому что не его?

Не выдержал ощущения этой скованной, напряженной спины, развернул к себе, начал гладить, массировать затылок, плечи, шею – пытался хоть как-то успокоить, расслабить. Попробовал заглянуть в лицо, но не поймал – увидел лишь мокрые скулы, не удержался – принялся целовать, собирая соленую влагу. Все так же шепотом моля о прощении, добрался до влажных, закрытых ресниц, уже не совсем понимая, что делает.

– Девочка моя хорошая, прости меня, прости, мне самому было очень больно, и обидно, и тянуло к тебе, как бабочку на огонь. А ты светишь всем, хорошая такая, а меня не греешь. И я злился на тебя. Прости. Не плачь, хорошая, я не стою того. И тебя не стою, и слушать меня не надо. Слышишь, Ань? Не молчи, ну скажи мне хоть что-нибудь, накричи на меня… Ну, пожалуйста?

И услышал горькое:

– За что? Почему ты так со мной? – и уже не тихие слезы, а горькое, захлебывающееся рыдание.

– Ни за что малыш. За то, что я сволочь жадная, а ты красивая, и хорошая, и сладкая такая… на тебя только слепой не пялится. А мне жалко, что не я один это вижу, и злюсь от того, что нельзя тебя забрать и спрятать, и от того, что ты не видишь этого…

Подхватил, уселся в кресло, усадил на колени – она вся почти утонула в руках, и начал укачивать, как ребенка, продолжая нести несусветные глупости… разжимая ледяные ладошки, пряча их на груди, согревая… сколько так времени прошло – не понимал и не чувствовал. Понял только, что затихла, только вздохи тяжелые слышались.

Приподнял ей подбородок, заглянул в лицо и обмер: глаза, по-детски распахнутые, омытые слезами, смотрели с таким укором, что пальцы снова потянулись, лаская, заглаживая свою вину, и забирая боль, и даря нежность, которой не знал за собой раньше. Прошлись по бровям, разглаживая хмурую морщинку, по скулам, коснулись краешка губ – опухших и искусанных, и снова захотелось загладить, зацеловать, занежить, вымолить у них прощения. Осторожно, словно спрашивая, прикоснулся своими, потерся ласково, страшась, что оттолкнет… не оттолкнула. Без всякой задней мысли принялся выцеловывать уголки, контур, края, сходя с ума от страха, что снова сейчас обидит этой невинной лаской.

Совсем другие вещи творились когда-то в его фантазиях, очень бурных, активных и смелых. Никогда бы и представить не мог, что будет терять столько времени на подростковые ласки и трепетные поцелуи. А сейчас забыл обо всем и медленно упивался хотя бы тем, что не прогоняла

Когда раздался глубокий вздох, и ее руки вдруг потянулись к шее, несмело и неуверенно? Когда невинная ласка вдруг встретила ответ и превратилась во что-то большее? Кто первый потянулся к застежкам, пуговицам, ремням и завязкам? Как ни пытался, этого Дима восстановить не смог. Помнил лишь то, как вдруг задохнулся, как кровь понеслась по венам, выстукивая пульсом какой-то безумный мотив. Как вдруг оказалось – что вот она, наконец-то, рядом, вся твоя, и все оказалось так правильно, и как надо, и совсем не так, как мечтал, да и кому они нужны сейчас были, эти мечты?

Глава 15

 Кому они нужны, эти мечты? Кто их выдумал? Кто дал способность человеку – придумать себе какую-то далекую цель и гнаться за ней, не разбирая дороги? Наверное, боги когда-то решили так наказать все человечество, или просто унять энергию, которой всегда было слишком много. Чтобы люди не тратили ее хаотически, норовя разнести весь мир в молодеческой удали, или чтоб не могли объединиться, и свергнуть богов с пьедестала… А так – у каждого свой бог, свои небеса, своя бездна, к которой он идет, почти не сворачивая, и тратит всю жизнь на погоню.

 Что хуже – истратить всю жизнь, но так и не достичь того, о чем мечталось, или поймать, наконец, эту радугу за хвост, а потом, испугавшись, не знать, что с ней делать? Наверное, все-таки, лучше выбрать первый вариант – ведь всегда есть тот свет, что греет и ведет, и дает надежду, и дарит оправдание: я стремился, но так и не смог.

А вот когда ты ее получил, когда взял в свои руки – что делать дальше? Ведь вот же она, в твоих ладонях, и сейчас должно навалиться счастье и смыть тебя голубым потоком, несущим к нирване. А оно не наваливается. А ты сидишь, испуганный, держишь в руках, и дальше не знаешь, что делать: слишком хрупкая она, слишком трепетная, чтобы просто так хватать грубыми лапами. И не знаешь еще – обожжет тебя от прикосновения, или обдаст лютой стужей, или растает, как снежинка, от легкого дыхания?

Что делать с тобой, Анюта, мечта моя, сбывшаяся ли? Как сделать тебя счастливой, как не сломать, привязывая к себе, как не сжечь, пытаясь согреть, дать свободу, не отпуская?

 Сидишь, такая тихая, у меня на коленях, снова о чем-то думаешь… о чем? Пустишь ли меня когда-нибудь, в этот свой мир, такой странный и такой загадочный? Ведь полностью он никогда тебя не отпустит – тебе там хорошо одной, как никогда не было здесь, со мной. Или было с кем-то еще, о ком я не знаю? Если так, то и знать не хочу – умру, наверное, от зависти.

Вот так, не заметно для себя, заговорил возвышенным языком. А ведь раньше вообще не уважал людей, которые мыслят высокими категориями. Не понимал философию в универе, сдавал кое-как, на трояк, а литературу в школе всей душой ненавидел. Не понимал: зачем тратить время на болтовню о всяческой хитромудрости, когда нужно идти и делать? А сейчас вдруг накрыло. Или повзрослел с опозданием? Или это все ты, Анька, и твое тлетворное влияние?

Я ведь и к музыке раньше по-другому относился: веселенький фон, не более. Слушал, конечно, рок, потому что реальные парни только его и слушают: всякая другая мура просто не принималась. Повзрослел – положил болт на правила и просто фоном втыкал радио, что там несли – не обращал внимания. И поражался людям, которые на полном серьезе обсуждали чей-то новый альбом, и достоин ли очередной кривляка какой-то там награды. О чем они все? Бред бездельников.

 И был уверен, что тебя этот шум вообще раздражает, потому что, садясь в машину, ты морщилась и вечно просила выключить. Я и не сопротивлялся. Кто ж знал, что все, чем я забиваю уши – это дешевое дерьмо, которое портит карму? Твои слова. Я такими раньше тоже никогда не бросался.

И понял, что ничего не знаю о жизни, однажды вернувшись домой на пару часов раньше. Безумно был рад, что ты в этот день не сбежала, а милостиво осталась у меня, пообещав дождаться. Хотя, зачем себя обманывать? Просто выспаться хотела. А я свернул все дела, какие только мог, и на всех парах летел к тебе, такой одинокой (ну, так мне казалось).