На что спорим? Сюита для двоих с оркестром

Такт первый

Сознание возвращалось урывками. Русоволосый мужчина в смешных допотопных тряпках смахнул украдкой слезу, бледная рыдающая женщина причитала про счастье. Темнота. И когда я по новой открыла глаза, меня уже тормошили и тащили примерять обновки. А потом я оказалась перед мутноватым зеркалом и с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться и не попросить кого-нибудь меня ущипнуть, настолько происходящее казалось сном. Из тёмной глубины на меня смотрела девчонка — и это определённо была не я. Отдалённое сходство угадывалось, но из зеркала выглядывал совершенно другой человек: тянулся потрогать курносый нос, пригладить копну рыжевато-песочных волос, ощупать измождённое лицо с ввалившимися глазами.

Из коротких реплик, которыми обменивались окружающие, стало понятно, что девчонка, чей взгляд я ловила в зеркале, шестнадцать лет прожила растение-растением: ела, спала, смотрела на мир пустыми глазами. И всё ближе подходила к Грани, где её готовилась встречать Пагуба. Целитель давно махнул рукой, и местный стихийник родителей не обнадёживал: до Квинты Мечты дочка точно не дотянет. И никакая магия не спасёт.

Я рассудила, если это сон, то, прежде чем проснуться, неплохо бы пожить в своё удовольствие, поэтому уверять всех вокруг, что происходит ужасное недоразумение, не торопилась. А если всё по-настоящему и меня действительно забросило в другую реальность, тем более стоит побольше узнать об этом мире, изнутри, так сказать. Зачем пугать бедных родителей девочки-цветка россказнями о том, что им дочку подменили.

Мне было даже на руку, что девочка, в чьё тело я попала, оказалась не слишком… ммм… развитой. Никто не удивлялся, что я заново для себя открываю мир — от календаря до наличия магии.

Время шло, сон не заканчивался, и постепенно я привыкла осознавать себя частью этого мира до такой степени, что уверовала: мысль о другой жизни, внешности, занятиях как раз и приходила в сновидениях.

Разумеется, поначалу новые родители тряслись надо мной, как наседка над выводком, но измождённый вид быстро сменился здоровым румянцем, статью боги этого мира девчонку не обидели, и через полгода на мои плечи легла часть хозяйственных забот. Шить-стирать-прибраться я умела, руки быстро освоили всё, что помнил разум. Но с готовкой возникли проблемы. Прежде я питалась в основном, перехватывая на ходу, поэтому чашка кофе и хлеб с сыром были моим коронным блюдом. Но что-то посерьёзнее — это, извините, мимо. А так как никаким кофе здесь и не пахло, не выходило блеснуть даже этим немудрёным навыком. Да никто особо и не настаивал: мать была неплохой кухаркой, и от меня требовалось разве что почистить овощи.

Кофе… Это одно из немногих воспоминаний полузабытого сна, которое так и не развеялось. Его вкус, аромат стали навязчивой идеей.

Глава семейства оказался крепким хозяином, лишнего слова не вытянешь, но порядок во всех делах такой, что и управляющий большим имением позавидовал бы. Жена его тихая, незаметная, порой по нескольку дней не видно, не слышно, а я о ней и не вспомню. Довольно скоро стала привычной мысль, что теперь это мои родители, и точка. Иных вариантов всё равно не было. А бабушек-дедушек у Роски, то есть у меня, не водилось. Отец в селении пришлый, лет двадцать, как забрёл с дальних краёв в сопровождении Крохи да тут и осел. Сельчане к чужакам испокон веков относились настороженно, но мой будущий отец умаслил старейшин, а внушительный вид его приятеля, гролля-великана, даже у самых задиристых мужиков отбил охоту затевать ссоры. Так и прижился в селении Драгош Издальних. А матушкины родители зачахли вскорости после Роскиного рождения один за другим. Что ж, случается.

Тем временем созванный совет из старейшины, мага-стихийника и целителя постановил, что на меня снизошла милость богов и мой дух, прежде блуждавший во тьме, вернулся на подобающее место.

Кроме помощи по хозяйству, на мне лежала ещё одна важная обязанность, исполнение которой отец проверял неукоснительно, — я должна была освоить книжную премудрость. Сам он грамоте выучился уже взрослым, а для меня науку почитал важнее шитья и прочего рукоделия. Пришлось измусолить немало свитков в обучении у старейшины. Там я и обзавелась подружкой. Мне наука давалась попроще, и местная грамота поддалась в два счёта. Так что свою ровесницу, грызущую этот гранит третий год, быстро догнала. А после только давай новые свитки-рукописи, всё было интересно. Даже занудные лекции о мироустройстве шли на ура: что для местных скука зевотная, то для меня откровение.

Одних богов пока всех запомнишь по именам! Да ещё у каждого свой характер и промеж себя всякие дрязги. Вообще, здешние боги не сидят безвылазно в заоблачных далях, а с охотой появляются среди людей — и в своём божественном обличье, и под видом простого смертного, по настроению. Повстречать богов человеку не то чтобы раз плюнуть, но вполне возможно. Как возможно и получить ощутимый ответ на свою просьбу. Такого ответа удостаивается не всякий человек, а наделённый способностью к магии, этаким даром. Вот стихийники, которых каждое селение непременно нанимает, с богами порой встречаются. Во всяком случае, так говорят.

Я ко всему этому была настроена скептически, но помалкивала, не стоит своим уставом так сразу размахивать. Да и потом, если богов нет, а я им воздам почести, с меня не убудет. А ну как наоборот?

Ещё пришлось помучиться с календарём. Мне помнилось, что год делится на месяцы, а те — на недели. Но здесь всё не так. Нет ни весны с летом, ни зимы с осенью, а есть два сезона: время цветения и время покоя. Сезоны делятся на двоны — половины. Двоны в свою очередь состоят из трёх двадцативосьмидневных третин каждая. Самый долгий день в году, два дня до и два дня после составляют Квинту Мечты. А самый короткий день называют Обычным, потому что он ничем не хуже и не лучше других. Но постепенно и с этим разобралась.

А ещё начали сниться сны. Да такие живые, что я их пересказывала матушке, как будто наяву виденное. То болтаю, что любимую козочку тётки Малуши волк задрал, надо мной смеются, а к вечеру тётка в крик, от любимицы рожки да ножки остались! То начинаю господарскую стражу описывать, будто отряд через селение проезжал. И снова: дня не пройдёт, а в точности такие гвардейцы тут как тут, спешат по казённой надобности.

Так постепенно ко мне начали присматриваться да прислушиваться. И ни разу не бывало, чтобы я приняла пустое за верное. Проснусь, перетряхну приснившееся — просто картинки. И бегу по своим делам. Или всем нутром почувствую, что увиденное сбудется, и ну во весь голос вещать о своих снах. Вещие сны снились мне нечасто, но сельчане приучились верить. Даже местный стихийник посматривал странно, вроде и с уважением, а будто ждал подвоха.

Стихийник у нас был не особо даровитый. Всего и умел, что дождя нагнать по необходимости или в жатву погоду установить, пожар там лесной или ураган унять. Ему даже лечить горячку было не по силам, куда уж до серьёзной помощи. Я слышала, бывают стихийники, что не только управляются с погодой, но ещё и исцелять могут, и отыскивать потерянное. Вот это мастера так мастера.

Так и жила. И не заметила, как год да другой пронеслись. А когда отец начал поговаривать о женихах, всё и приключилось.

Перво-наперво, мне всё чаще стали сниться кошмары. И не о том, что вокруг да рядом, а смутное что-то, неясное. Но просыпалась я от этаких снов с криками. Это всё списали на весну да взросление. Отец похмыкал и заявил, как найдут мне мужа справного, так я обо всех видениях и позабуду: не до кошмаров мне ночами, дескать, будет.

Те разговоры о замужестве выстуживали душу пуще морозов дня Обычного: глаз положить в нашем селении было не на кого. Среди парней жениха мне искать никто и думал, зато сосед, лавочник Здирад, разменявший седьмой десяток, моим родителям очень нравился. И состоятельный, и хозяин справный, и на словах может любого улестить. А как прознал, что отец жениха мне приглядывает, так и зачастил с визитами.

— Что невесела, Росочка? Али прогневал кто? Али сарафан новый не купили? Глазом моргни, всё будет у твоих ног.

Что за мания у людей — счастье сарафанами мерить? Да от одной мысли, чтобы стать женой этого сморчка, жить не хотелось. Но ещё больше не хотелось жить с ним.

Как-то я не выдержала и в сердцах пожелала, чтоб… Много чего пожелала, а сбылось одно. Как я ляпнула: «И чтоб сарай твой рухнул!», так за соседской изгородью треск да грохот раздались. И главное, такие обломки мелкие, будто что большое и тяжёлое сверху свалилось. Я только пискнула, вихрем влетая в дом. А я чего? Меня с тем двором и рядом не было, а на расстоянии так качественно порушить крепкий сарай не каждый стихийник может.

Свидетелей, как сарай лавочника по моему слову рухнул, нашлось немало: я свою «приязнь» выражала очень громко, на всю улицу. И потянулись шепотки — на стихийницу я не тянула, у тех способности ещё в детстве проявляются, и учить их с малых лет отдают. Да и не призывала я в помощь словам ни землю, ни воздух. Значит, что? Значит, ведьма смутная! Еле отбился отец от желающих кинуть в меня камень. Ну, отбился или откупился.

А меня заперли. Пообещали, что свадьба через третину, и заперли. Нос со двора высовывать строго-настрого запретили, а мне так и не верилось, что отец это всерьёз затеял, со Здирадом. Хорошо, хоть подружке разрешил меня навещать. Вилима, она же Вил или Вилка, то ли хитрее, то ли мудрее меня, но своего недовольства никогда так бурно не выказывает, вроде и покивает, и согласится с тем, что её бесит, а всё равно по-своему сделает. Мне бы такую выдержку. Отец Вилку постоянно ставил мне в пример, не подозревая обо всех её проделках. А всё почему? Никто ведь и не подумает на эту скромницу, что она по деревьям не хуже меня лазает. А уж на язык остра! Но перед старшими его не распускает. Зато ровесникам от неё сколько раз доставалось.

И что интересно, в заварушки обе попадаем, а с синяками да ссадинами я одна домой возвращаюсь. Как она так умудряется, ума не приложу. Бывало, точно видела, как ей в кровь руку рассекло, а до разборов дело доходит — на ней ни ранки, ни царапинки. Да она и сама удивляется.

На третий день моего заточения Вил появилась на пороге. Крепкая дубовая дверь, которую я за эти дни глазами проела, тихо отворилась (у нас в хозяйстве ни одна дверь не скрипнет, ни половица, отец строг до этого, вмиг любой огрех поправляет) — и мою темницу, то есть светлицу, озарило солнышком. Правда-правда! В присутствии подруги всегда и на душе светлее, и глазу радостней. Она рыжая, но не как я, песочной рыжиной, а красной медью, играющей в толстой косе. Если и есть в нашем селенье красавица, так это Вил. И тонка, и стройна, и брови стрельчаты, и глаза с поволокой. Это я заезжего барда вспоминаю: уж он вокруг подружки моей увивался! Столько красивых слов наговорил, она, должно быть, и половины за свою жизнь не слышала. «Счастье его составить» уговаривал.

А Вил хихикала и интересовалась у песнопевца, велики ль у него хоромы, что к ней свататься вздумал. Бард как про «свататься» услышал, сразу приуныл: он себе счастье с Вил безо всяких обязательств представлял. Но не тут-то было.

— Рос, ну ты даёшь! — Вил затарахтела с порога, едва захлопнув дверь. — Что ты этому старому дурню умудрилась наговорить? Я дядьку Драгоша три дня уламывала, чтобы с тобой повидаться. Сколько тебя учить, язык прикусила, ласково улыбнулась, в душе к упырям послала и все счастливы!

Во время этой речи Вилка успела цапнуть с подноса самый зажаристый кренделёк (морить меня голодом никто не собирался, к тому же, «невеста должна быть румяной»), забраться с ногами на топчан и завернуться в мой любимый плед.

— Ага-а-а, сча-а-астливы, — хлюпнула я. — Все счастливы, и меня благополучно тому самому дурню в жёны отдают. Все ликуют и веселятся, а я пуще всех! Не годится твой рецепт к моему случаю.

— Так что сказала-то? — Разве ж Вил собьёшь с мысли. — Тут про тебя чего только не услышишь: и смутная, и одним словом половину дома жениху снесла, и вообще, опасный ты человек, Роса, аж завидую.

— Да какая там половина дома! — Я так и задохнулась от возмущения. — Всего-то сарай в щепки разлетелся. А они крик подняли.

— Сара-а-ай? Всё-таки разлетелся? И как ты это сделала?

Нет, какова! У меня жизнь рушится, а ей объяснения подавай.

— Почём я знаю как? Пожелала, чтоб сарай рухнул, тот и рухнул.

— Хм, а чего ещё желала?

— Чего-чего! Желала, чтоб он лопнул, чтоб глаза его повылазили, чтоб его приподняло да шмякнуло, чтоб ему барышей не видать, чтоб хозяйство, которым так кичится, провалилось.

— А сбылось, значит, про сарай… — Вил задумалась. — Можешь ещё чего-нибудь пожелать?

Подруга моя из породы людей, которым до всего дело найдётся. И отчего солнце всегда с одного краю встаёт, и почему на время покоя вода делается твёрдой, и кто небо то синим, то серым раскрашивает. Мало им того объяснения, что всё творится по воле богов. Как я ни пыталась отпереться, что со злости наговорила глупостей, Вил не отступала. Пришлось наорать на вазу с цветами, чтобы она лопнула. А она и лопнула! В один миг разлетелась мелкими брызгами. Мы так и уставились друг на друга.

— Ещё! — потребовала Вил.

— Чтоб ты сдохла! — заорала я на курицу, высунувшись в окно.

Несушка хлопнула крыльями, закудахтала и продолжила искать вкуснющих червячков в навозной куче. Не сработало. Может, я недостаточно на неё разозлилась? Так я вроде и на вазу не особо… Чего ж ваза разлетелась, а курице хоть бы что?

— На живое твои проклятия не действуют, — глубокомысленно заявила Вил, обличающе ткнув в меня пальцем. — Поэтому и женишок не пострадал, сараем отделался. Но всё равно непонятно, как ты это делаешь. Я никогда не слыхала, чтобы стихийники подобное вытворяли. Им приходится составить целое заклинание, вплести туда потоки подходящих энергий. Наш Алвин, наверное, смог бы сарай порушить, но ему энергия воздуха была бы нужна, чтобы ударить как следует. Или он мог бы к земле-матушке обратиться, камнями завалить. Но чтобы так, просто по слову вышло, — это невиданное дело.

— Стой! — завопила я. — Я и раньше кому попало чего попало желала, сама знаешь. А никогда такого не было.

— Значит, что-то изменилось. Что не так? Думай.

— Ну-у-у… кошмаров я раньше во сне не видела, а за последнюю третину чуть не каждую ночь. Это считается?

— Всё считается, — кивнула рыжая. — Надо бы у знающих людей поспрашивать, но таких разве что в Городе искать.

— И зачем ты мне это говоришь? — огрызнулась я. — Всё равно меня отдадут, за кого решили. И не будет мне ни Города, ни людей знающих. Разве что из дома сбежать!

— Можно подумать, ты очень рвёшься здесь оставаться. — Вил только и ждала, пока я сама про побег обмолвлюсь. — Что тебя держит? За мамкой скучать, что ли, будешь? Так в замужестве не очень-то с ней повидаешься: ты двор Здирада видела? Пока по дому да хозяйству управишься, уже рассветёт, и принимайся заново хлопотать. Или женишок внезапно приглянулся?

Хорошо ей говорить, она у тётки выросла. А той чего? За своими бы двумя пострелятами углядеть. Родителей Вил знать не знала, помнить не помнила, но полагала, что те её бросили. Толком даже не ведала, родня ли ей по крови тётка Нарина, а если родня, то с чьей стороны, по отцу ли, по матери. Тётка на расспросы отмалчивалась, а повзрослев, Вил и спрашивать перестала, дескать, бросили и бросили, чего ворошить?

Тётка не обижала воспитанницу и воли давала больше, чем иные, но моя подруга всё одно разницу меж собой и родными тёткиными детьми чувствовала: тепла да ласки особых ей не доставалось. Нарина сироту взяла в свой двор по бездетности, а как той осьмой годок пошёл, обзавелась собственными мальчонками. И мало интересовалась, чем и как Вил живёт, — сыта, одета, а прочее неважно.

А мне о побеге рассуждать было весело, всерьёз я о том не задумывалась. Да и куда бежать? Так ничем тот разговор и закончился. А ночью мне приснился диковинный лес. Никогда такой красоты не видела: белоствольные деревья взмывали ввысь гигантскими башнями, мох ковром под ногами стелился, и светляков море по кустам да травинкам колыхалось такое яркое, что глазам больно. И вроде шла я по тому лесу, а на сердце тишь да спокойствие, словно никаких тревог-огорчений и в помине не существует. Так и проснулась, не понимая, с чего такие видения. К вещим не отнесёшь, но и ощущения, будто пустая картинка мелькнула, тоже нет.

Ну, коли с нашим селением сон не связан, то и говорить о нём нужды не было. Начался очередной день моего заточения, и кроме как смотреть в окно да считать кур, заняться было нечем. Это я так думала, но Сегодник рассудил иначе. Отец с работником Младом на дворе затеяли корчевать старую вишню, а там ствол и вдвоём не обхватишь, половину двора тенью укрывала. Но раз отец сказал: «Рубить!», никто и не спорит.

И пары минут не прошло, как топоры застучали, а на дворе крик да ругательства. Я бегом к окошку — надо быть в курсе, что за переполох. Оказалось, щепа угодила прямо в глаз отцовскому помощнику. Да так неудачно, что пока за целителем посылали, глаз и вытек. Как есть, вытек. Господину Горазду, толстому, страдающему одышкой человеку, которому и самому неплохо было бы здоровье поправить, оставалось промыть глазницу и обмотать голову бедолаги тряпицей. Ещё он чем-то напоил парня, чтобы унять боль, и убрался восвояси.

Меня выпускали из комнаты только до ветру, так я даже не могла осмотреть рану, хотя чего там теперь осматривать. Но глаза Млад уже лишился, ещё и воспаление допустить негоже. Я ведь немного в травах разбираюсь, рану обработать умею и сделаю это лучше, чем наш так называемый целитель. Сколько народу он отправил за Грань — и не сосчитать.

Я дождалась, чтобы мне позволили спуститься на двор, и сразу к Младу. Дай, говорю, гляну. Он меня оттолкнул грубо так — ясное дело, переживает, что кривым остался. Но я настырная. Уговорила. Тряпицу сняла, а сама вот-вот разревусь. Всё бы отдала, чтоб глаз его на месте был. Размотала повязку, пропитанную сукровицей, а там… Я же видела, как работник глаза лишился! И глазницу пустую из окна разглядела. А глаз-то целёхонек.

Млад проморгался и в ноги мне упал. За подол цеплялся, башмаки целовал и величал по-всякому: избавительницей, богоизбранной и ещё всякие глупости нёс. Я так и шарахнулась от него, мало ли, может, человек умом тронулся от пережитого. А с заднего двора отец примчался, едва углядел, как Млад у меня в ногах валяется. Что он себе напридумывал, несложно отгадать, ему везде женихи мерещились. Прибежал и ну орать, что зять-оборванец ему не нужен. А Млад кинулся и ему ноги целовать, за дочку благодарить. Долго бы эта потеха продолжалась, да я молча развернулась и в дом пошла.

За спиной слышались другие возгласы. Дошло до отца наконец-то. «Что это? Как это?» А Млад всё повторял, как я рукой коснулась и вмиг пришло исцеление. Я бегом припустила в свою комнату, ведь знать не знала, как всё вышло. Но шума избежать не удалось. Отец сам явился с расспросами — велика честь. Обычно он ко мне в светёлку ни ногой, а тут пожаловал.

— Что это было? — Мой родитель длинных предисловий никогда не любил. — Ты слова какие-то говорила или рукой раны коснулась? Что ты почувствовала?

Ничего не чувствовала, очень хотела, чтобы глаз на месте был. Нет, ни слабости, ни выплеска энергии, ни иных прочих ощущений я не испытала. Отец нахмурился. Головой покивал и вышел. А я осталась гадать, то ли он понял, в чём причина, то ли неясно ему ничего. Неужели так сложно прямо сказать? Сиди теперь, теряйся в догадках.

Так и просидела до ночи, размышляя о своих чудесных способностях. Да и ночью тоже глаз не сомкнула, даром, что на дворе темнота непроглядная. Луны не видно, новолуние завтра, а пока самое тёмное время, только и спать, пока ночное светило в окно не заглядывает. Но разве уснёшь, когда неизвестно, чего от самой себя ожидать. Третьего дня сарай, теперь это исцеление, а что завтра будет?

С самого утра потянулись просители. Первой нагрянула самая языкатая на всё Лесное оконечье тётка Бажена. Её сын с полтретины назад неудачно повстречался с кабаном и до сих пор метался в горячке. Тётка Бажена и решила, раз я одним движением руки глаз Младу вернула (а о том, почитай, всё селение уже знало), то и кровиночке её должна помочь. С отцом она успела договориться, поэтому «нечего на меня пялиться, быстро собирайся, слышала ведь, как мой мальчик (под полтинник тому мальчику) мучается!»