- -
- 100%
- +
В хижине Фатьмы Брюхатой тихо плакала Айна Мелек.
– Видно, и вправду невзлюбил нас Бог, – говорила она.
Фатьма Брюхатая, по своему обыкновению жуя что-то, поставила на стол арбуз.
– Не грусти, сестрица, – молвила она, – поешь вот арбуза.
– Не хочется, – отвечала Айна Мелек. – Мне все кисленького да солененького хочется.
Фатьма сперва не обратила внимания на эти слова, а потом вдруг вскочила.
– Что?! – крикнула она. – Солененького? Подошла к Айне, они пошептались.
– Да, да, да, – повторяла Фатьма, радостно хлопая ладонью о ладонь.
Айна Мелек онемела от радости. Фатьма быстро срезала верхушку арбуза, разделила его на четыре части и кинула на землю – две упали на одну сторону, две – на другую.
– Мальчик! – сказала Фатьма.
Айна Мелек понесла. Она лежала в своем шатре, Фатьма была рядом с ней.
– Смотри, не ешь зайчатины, а то ребенок будет с заячьей губой, – говорила она. – И ежевику не ешь – беспокойный будет. В зеркало смотрись, на луну гляди, чтобы ребенок был, как молодой месяц.
Бейбура и Бейбеджан вышли на охоту. Они гнали по равнине джейранье стадо. Бейбура натянул тетиву, прицелился, послал стрелу. Подскакали они к раненому джейрану. Стрела вонзилась ему в бок, но Бейбура увидел, что ухо его продырявлено, показал Бейбеджану.
– Видишь, Бейбеджан, – молвил он, – это из джейранов Бекила. Он продырявил ухо и отпустил самца.
– Надо отправить его Бекилу, – отвечал Бейбеджан. – Его добыча!
– Пусть будет так, – сказал Бейбура и дал джейрана одному из своих людей: – Отнесите Бекилу!
В это время подъехал к ним всадник.
– Магарыч, Бейбура! – крикнул он. – У тебя родился сын!
Лицо роженицы Айны Мелек было усталым и счастливым. Около нее стояли треножник и медный таз, полный воды. По древнему поверью, с ними женщина рожает легко. Фатьма Брюхатая покрыла таз чистой тряпицей. В одеяло Айны Мелек, в ее одежду она воткнула иголки – защита от сглаза. Потом Фатьма положила в банку луковицу, отнесла ее к дверям. Под подушкой Айны Мелек спрятала кусок хлеба и мяса.
Бейбура и Бейбеджан скакали. И опять перед ними появился всадник. Окликнув Бейбеджана, он сказал:
– Магарыч, Бейбеджан! У тебя родилась дочь. Бейбура обнял друга.
– Бейбеджан, уговор дороже золота, – сказал он. – Смотри, твоя дочь с колыбели нареченная моему сыну!
Перед Бейбурой стояли три купца.
– Купцы, – сказал Бейбура, – слушайте меня. Судьба подарила мне сына. Я щедро награжу вас. А вы соберитесь в дорогу. День ли, ночь – не глядите. Пройдите черные горы, красные воды, именитые города из края в край до конца земли – и доберитесь до страны греков. К возмужанию сына моего добудьте ему добрые гостинцы.
Потом Бейбура обратился к джигитам:
– А вы, мои джигиты, отправляйтесь к Бекилу. Пусть разожжет костер на Высокой горе, возвестит всему нашему краю: у Бейбуры из рода львов, у Бейбуры с повадкой барса родился сын. Пусть соберутся все воины с открытой душой. Будет большой пир в честь моего сына!
На Высокой горе пылал костер. И на вершинах далеких-далеких гор горели такие же костры.
Бейбура задал большой пир. Гремел Гавалдаш. Взрывались хлопушки. В сорока местах развели огонь, в сорока местах расстелили пестрые ковры. В восьмидесяти местах стояли узкогорлые золотые графины, широкогорлые золотые кувшины. В девяноста местах были сооружены разноцветные палатки – белые палатки, золотистые палатки, черные палатки.
Бейбура молвил жене:
– Хана ханов Баяндура я отведу в золотистую палатку: у него нет сына, только дочь. Алп Аруза пошлю в черную палатку: у него нет ни сына, ни дочери. Бог его невзлюбил, и мы не полюбим…
Джигиты прибывали по одному. Бейбура весело встречал их, провожал в палатки. Алп Арузу он показал черную палатку. Ни он не сказал ни слова, ни Аруз. Аруз вошел – это была такая же палатка, как на торжестве у Баяндур-хана – на полу черный войлок, посуда черная, слуги в черном. Аруз молча сел. Лицо его словно застыло. Но вдруг с усов его закапала кровь. За Алп Арузом это водилось: когда он злился, с усов его капала кровь.
На другом конце становища Айна Мелек встречала женщин. Среди женщин была юная красавица, высокая, с тонким станом, в богатом платье: это была дочь Баяндур-хана – статная Бурла-хатун. Ей исполнилось пятнадцать лет.
Бурла-хатун украдкой, воровато поглядывала в ту сторону, где собрались молодые джигиты.
Молодые джигиты стояли, прислушивались к беседе своих отцов, дядьев, сидящих на коврах.
Невдалеке была огороженная площадка. Через некоторое время на эту площадку обратились все взоры. На нее выпустили быка и верблюда с налитыми кровью глазами. Они были выучены для боя. Трое мужчин справа, трое слева удерживали быка на железной цепи. Вывели быка на середину. С другой стороны шестеро мужчин привели верблюда.
Внезапно бык сорвался с цепи и кинулся не на верблюда, а к изгороди. Все со страху сгрудились в одном углу. Бык налетел на изгородь, разрушил ее и вышел вон.
Люди в смятении натыкались друг на друга, а бык сразу помчался на женскую половину, нацелился рогами на красное платье Бурлы-хатун, ринулся прямо на нее. Испуганная девушка прижалась к палатке. Бык совсем было добежал до нее. Все растерялись, стояли, не шелохнувшись.
Вдруг один из молодых джигитов – парень лет семнадцати – в мгновение ока выскочил вперед, встал перед быком, преградил ему путь, ударил быка кулаком по лбу. Бык остановился как вкопанный. Потом отступил назад и со всей силы кинулся на парня. На этот раз юноша уперся кулаком в бычий лоб. И так оба застыли. Бык не мог одолеть парня, парень быка. У парня взбухли жилы. Бык был сильнее. Вдруг парень убрал кулак и отскочил в сторону. Бык не удержался на ногах, упал на рога. Не упустив минуты, парень выхватил нож и отсек быку голову.
Выпрямился молодой джигит, улыбнулся побледневшей Бурла-хатун в красном платье. А Бурла-хатун, понемногу приходя в себя, улыбнулась молодому джигиту.
Баяндур-хан сказал:
– Молодец! – И, обращаясь к воинам, добавил: – Дайте этому парню добрый меч: он силен. Дайте ему бедуинского коня: он смел. Дайте ему кафтан с вышитой на плече птицей: он быстр. Пусть придет Деде Коркут, даст парню имя.
И вот Деде Коркут стоит в логове льва, на вершине белой скалы, а молодой парень перед ним на коленях, с опущенной головой. Деде Коркут дает джигиту новое имя, приговаривает:
– Сын мой, ты славно сражался, показал себя, одержал победу. Пусть вся жизнь твоя будет победной. И имя пусть будет тебе Газа́н-победитель. Имя я дал, годы пусть судьба даст!
Гости захлопали в ладоши, имя всем понравилось. Бурла-хатун посмотрела на Газана, Газан – на Бурлу-хатун, в сердцах их запылал огонь любви.
Баяндур-хан обратился к Бейбуре:
– Бейбура, пусть наступит день, твой сынок вырастет, проявит себя храбрецом, мы так же порадуемся, а Деде Коркут и ему имя даст!
…Деде Коркут играет на кобзе, продолжает сказ:
– У коня ноги быстрые, у певца язык проворней. Прошли месяцы, утекли годы. И умирали в огузском племени, и рождались. Статная дочь Баяндур-хана Бурла-хатун вышла замуж за Газана, большую для них свадьбу сыграли, большая радость была. У Газана, у Бурлы-хатун родился сын по имени Тура́л. Бейбеджан покинул белый свет, его предали черной земле. Вырос сынок Бейбуры, стал бравым джигитом.
И вот сын Бейбуры, пятнадцатилетний Бейре́к, выехал верхом на прогулку. Он направил коня далеко, к Высокой горе.
По склону горы пешком шел могучий богатырь, сын охотника Бекила, Гараджа Чабан – Черный Пастух.
Праща Гараджа Чабана – сына охотника Бекила – сшита из шкуры трехлетнего теленка. На шитье пошла шерсть трех козлов. Всякий раз он метал камень весом в двенадцать батманов. Брошенный им камень на землю не возвращался. А уж если падал, выбивал яму как для костра и рассыпался в пыль. А там, где падал камень, три года не росла трава. Когда Гараджа Чабан сердился, он хватал большой камень, сжимал его в руке, превращал в прах и пускал прах по ветру. Была у Гараджа Чабана большая пастушья палка. Когда Гараджа Чабан шел, волоча свою палку, по земле тянулась полоса, словно вспаханная сохой. Если смотреть на Чабана сзади, казалось, движется гигантское раскидистое дерево, потому что на голове он нес вязанку толстых сучьев, похожих на древесные стволы. Прыгая по камням, перешагивая расщелины, перескакивая через скалы, он взобрался на вершину Высокой горы. Выбрал место в стороне, стал разводить костер. Отец его, охотник Бекил, сказал:
– Сынок, Чабан, зачем тебе столько деревьев, зачем ты их сюда приволок?
Гараджа Чабан ответил:
– Сегодня у нас в гостях сын Бейбуры. Из этих деревьев я костер разведу, шашлык приготовлю, будем пить и есть, будем гостя угощать!
– Приятного вам угощения, – сказал Бекил. – Зажги огонь кремнем. Огонь от кремневого удара лучше горит.
Сын Бейбуры скакал к вершине Высокой горы, к Гараджа Чабану. А в это время из далеких краев шел верблюжий караван. Караван тех самых купцов, которых много лет назад Бейбура послал в страну греков. Прошел караван через древние города, крепости, руины. Тяжело нагруженные верблюды шагали раскачиваясь. И купцы были усталые, недоспавшие.
Сын Бейбуры и Гараджа Чабан сидели у костра, ели шашлык, приятно беседовали.
Караван спустился в узкое ущелье и с трудом продвигался вперед. Ущелье это называлось Кровавым. По дну Кровавого ущелья текла река.
Огромный человек сидел на склоне горы и, наклонившись, пил воду прямо из реки, текущей по дну ущелья. Лицо этого дикого великана было уродливое, жуткое: у него был всего один глаз – на темени. Теменной глаз-Тепегёз был разбойник. Он останавливал и грабил караваны. С горы скатилась большая скала. Тепегёз подставил плечо и отпихнул скалу.
Через реку, текущую по дну ущелья, вел неширокий мост. Караван направлялся к мосту.
Тепегёз пил воду из реки, услышал перезвон бубенцов и, не поднимая головы, увидел караван. Своим единственным теменным глазом посмотрел он на тяжело нагруженных верблюдов. Караван почти достиг моста, как Тепегёз испустил ужасающий рык. От рыка этого затряслись окрестные горы, покатились камни.
– Эй вы, людишки, – молвил Тепегёз, – остановитесь, разгружайте верблюдов!
Старый купец отвечал:
– Как ты ужасен! Увидев тебя, глаза наши ослепли, руки опустились, губы похолодели, кости размякли. Чего ты хочешь от нас?
– Эй ты, глупец, – сказал Тепегёз, – тебе лицо мое не нравится, а я отнял жизнь у многих красавиц – светлоликих, ясноглазых. Я отнял жизнь и богатство у многих мужчин – белобородых и чернокудрых. И ваше добро заберу, и вас убью. Мясо ваше кину на съедение птицам и червям, а кости – моим щенкам. Ну-ка побыстрее слезайте на землю да тащите груз в мою Азыхскую пещеру!
Тепегёз сдвинул с места огромную скалу и покатил ее на верблюдов. Верблюды испугались. Купцы слезли с верблюдов, начали отвязывать тюки.
Склон горы весь был в рытвинах. Пещеры, норы, берлоги были, как разинутые пасти хищных зверей. Азыхская пещера Тепегёза зияла необъятной пустотой. В ней стояла полутьма, пламя больших светильников, горевших по углам, отбрасывало чудовищные тени. Свисающие с потолка, вытягивающиеся из земли ледовые и известняковые столбы походили на невиданные существа. На стене висели полосатые тигровые шкуры. Повсюду белели кости – человечьи кости, звериные кости. То тут, то там лепились свечные огарки. На каменных выступах стояли человечьи черепа. В стенах были трещины. От писка летучих мышей, гнездившихся в щелях, закладывало уши.
Вошедшие в пещеру купцы тряслись от страха. Тепегёз наклонился, откусил ухо у одного молодого купца, сжевал и проглотил. Купец закричал. Кровь зажурчала, как дудка.
– Быстрее, быстрее развязывайте тюки! – подгонял купцов Тепегёз.
Купцы, дрожа, начали развязывать тюки. Тепегёз рассматривал дорогие товары – шелковые ткани, золото и серебро, каменья, драгоценности, оружие.
– Пах, пах, – говорил он, беря в руки изукрашенный меч, – если уж вы привезли такой прекрасный меч, придется этим мечом срубить ваши головенки.
Среди привезенных купцами даров был и Серый жеребец. Он стоял вместе с верблюдами у входа в пещеру. Молодой купец выбрал удачную минуту, вскочил на спину Серого жеребца и ускакал.
Сын Бейбуры простился с Гараджа Чабаном, сел на коня, спустился с горы на равнину.
Мало ли, много ли скакал молодой купец, а домчался до той же равнины, увидел сына Бейбуры, подскакал к нему, поздоровался. Лицо его было окровавлено. Сын Бейбуры молвил:
– Эй, смельчак, кто ты, откуда? И кто залил тебя кровью?
– Джигит, – отвечал молодой купец, – мы честные купцы. Много лет назад вместе со старшими братьями покинули мы этот край. Ходили в далекие страны, накупили дорогих товаров. Близ Железных ворот Дербента, в Кровавом ущелье, преградил нам путь разбойник. Туловище у него человечье, но на темени всего один глаз. Он отнял у нас товары. Говорит – и жизнь отниму. Откусил мне ухо и проглотил его, забрал моих братьев в плен. Я вырвался, прибежал к тебе. Помоги, джигит! Юноша пришпорил коня.
– Поезжай вперед, указывай дорогу, – молвил он.
Молодой купец отвечал:
– Джигит, этот разбойник очень зол! Может, ты повернешь назад, не захочешь, чтобы слетела с плеч твоя чернокудрая голова, чтобы вытекла твоя алая кровь, не допустишь, чтобы твой белобородый отец, седовласая мать плакали и причитали «сынок, сынок…»?
Юноша молвил:
– Зачем же ты мне обо всем рассказал? Если уж рассказал, я должен пойти: чтобы позор не пал на мою голову, чтобы грязь не забрызгала мне лицо. Что делать? Умру – земля полюбит, останусь жив – народ полюбит.
Они добрались до Кровавого ущелья.
– Эй, Тепегёз! Выходи, сразимся, поборемся, подеремся! Я хочу вырвать добрых людей из лап твоих!
Из темного входа пещеры выглянул единственный глаз Тепегёза. Он посмотрел на юношу, стоящего на дне ущелья, и захохотал.
– Парень, парень, ах ты плутишка этакий, паренек! – молвил он. – На жеребчике рыжем худенький паренек! С коротким мечом паренек, с обломанной пикой паренек, с тонкими стрелами паренек, с запавшими глазами паренек! Предо мной джигит удалым не бывает, как полынь-трава твердой не бывает! Пропащий глупец, сын глупца! Пока я не дотронулся до тебя ни рукой, ни ногой, поди прочь отсюда!
Юноша отвечал:
– Не болтай попусту, паршивый Тепегёз! Что тебе не нравится в моем рыжем скакуне? Увидев тебя, он запляшет. Что тебе не нравится в моем булатном мече? Он с маху разрубит твой щит. Чем тебе моя пика не нравится? Она выпустит дух твой в небо. Моя белая пыльная тетива застонет, мои девяносто стрел изрешетят твою кольчугу. Не запугивай честного воина – выходи, сразимся!
Тепегёз издал рык и вышел из пещеры. От его рыка содрогнулись горы, семь скал семь раз отозвались, камни на склоне горы сдвинулись и покатились. Тепегёз взял в руки палицу и кинулся на юношу. Тот поднял щит, защищаясь от палицы. Тепегёз ударил сверху. Щит раскололся; юноша был ранен, но не упал.
Тепегёз выхватил свой меч, парень – свой, начали они биться, не могли одолеть друг друга. Пиками кололись; лбами сшибались; боролись, хватая друг друга за пояс. Пики ломались, земля разверзалась, а они не могли одолеть друг друга.
Тепегёз зарядил лук, прицелился, выстрелил, ранил юношу в плечо, пролил его алую кровь, поднял свой меч, кинулся на юношу, хотел срубить ему голову, но юноша вывернулся, отскочил, зацепился арканом за ветку большого дерева, сам ухватился за другой конец, раскачался, перепрыгнул на ту сторону реки. Когда Тепегёз повернул голову и хотел посмотреть на него своим единственным глазом, юноша снова перепрыгнул на веревке на этот берег. Так он мотался на веревке туда-сюда, а Тепегёз своим единственным глазом не мог уследить за ним. Но вот юноша подпрыгнул очень высоко и, в воздухе прицелившись, послал стрелу прямо Тепегёзу в глаз. Тепегёз прижал руку к глазу и завопил:
– О-о, мой глаз, о-о, мой глаз! Мой единственный глаз, о-о, мой глаз! Ослепший Тепегёз махал палицей-шестопером направо, налево.
От ветра, вздымаемого этими взмахами, едва не валились с ног верблюды.
Юноша добежал до входа в пещеру, окликнул скорчившихся в углу купцов.
– Выходите, – сказал он. – Я ослепил Тепегёза.
Купцы вышли из пещеры. Старый купец, дрожа от стонов Тепегёза, молвил:
– Сынок, ведь там, в пещере, остались наши товары, наше добро!
– Сейчас я вытащу ваше добро из пещеры, – отвечал юноша и вошел в пещеру.
Тепегёз это услыхал.
– Парень, – сказал он, – ты вошел в мою пещеру. Больше ты из нее не выйдешь. Теперь я тебя так запру, что ты, как баран курдюком, пол пещеры вымажешь.
Тепегёз кинулся в пещеру. Юноша снял с каменного выступа человечий череп и сунул его в руку Тепегёзу. Тепегёз решил, что это голова парня, и крепко схватил ее. Парень выскользнул вон и вытащил за собой товары.
Тепегёз молвил:
– Парень, ты вырвался?
Юноша ответил:
– Вырвался.
Тепегёз едва не лопнул от злости. Он ухватился за известняковый столб и начал его трясти. Задрожали стены пещеры. Юноша, купцы, караван были уже на дне ущелья. Вдруг как будто землетрясение началось. Тепегёз расшатал потолок, обрушил его себе на голову. Поднялся немыслимый грохот, рухнуло полгоры. Тепегёз остался под камнями, под землей.
Караван прошел Кровавое ущелье, вышел на равнину. Старый купец молвил:
– Храбрец! Ты спас нас от смерти. Выбери себе, что пожелаешь.
Юноша мельком взглянул на шелк, на кумач, на драгоценности и ответил:
– Купцы, добро ваше мне не нужно. А вот этот лук, эту палицу и этого серого жеребца я бы взял.
Купцы смутились. Юноша заметил это и усмехнулся:
– Что, много запросил?
Старый купец сказал:
– Нет, джигит, не много. Но у нас есть один покупатель. То, что ты пожелал, он задумал подарить своему сыну.
Юноша спросил:
– А кто же этот покупатель?
– Из Баятского края, Бейбура-бек, – отвечали ему. – Для его сына везем. Юноша улыбнулся, ничего не сказал, стегнул своего коня и ускакал.
Купцы, опешив, смотрели ему вслед.
– Ей-богу, добрый джигит, совестливый, благородный, – сказали они.
Бейбура сидел в своем шатре, и сын рядом с ним. Прошел слух, что прибыли купцы. Отец с сыном ждали их.
Купцы пришли к шатру. Наклонили головы, поздоровались, увидели, что их избавитель, джигит, сидит справа от Бейбуры, кинулись к нему, стали целовать ему руку. Бейбура нахмурился:
– Что это значит, невежи? – молвил он. – При отце прилично ли целовать руку сыну?
Старый купец спросил:
– Этот джигит – твой сын?
– Да, мой сын.
– Так не сердись, Бейбура, что мы сперва ему руку поцеловали. Если б не твой сын, и товары бы наши пропали, и жизни бы мы лишились. Твой сын – храбрец, он сражался за нас.
Бейбура сказал:
– Достаточно ли этого, чтобы дать ему имя?
– Да, и даже больше, – отвечали они. Пришел Деде Коркут.
– Слушай меня, Бейбура, – молвил он. – Пусть сын твой будет опорой племени. Если он будет переправляться через снежную гору, пусть Бог даст ему перевал; если будет переходить через бурную реку, пусть даст переправу. Ты зовешь его ласкательно Бамсы. Пусть имя его будет Бамсы Бейрек, владелец Серого жеребца! Имя я дал, годы пусть судьба даст…
Баяндур-хан умирал. Рядом с ним были Алп Аруз, Аман, Газан, Карабудаг, Дондар, Бейбура, Бейрек и другие джигиты. Баяндур-хан лежал на ложе своем и говорил через силу:
– Джигиты, послушайте меня, услышьте слово мое. Я должен покинуть сей мир. Не оттого я плачу, что не насладился жизнью, не натешился властью. Не оттого я плачу, что не на коне погиб, не в битве с врагами, а умираю дома, в постели. Я оттого плачу, джигиты, что нет у меня сына, нет брата. Видно, Всевышний оставил меня, джигиты. Кто мне наследует?
Алп Аруз, Газан и другие в волнении слушали Баяндур-хана. Баяндур-хан говорил:
– Джигиты, выслушайте мое последнее слово, узнайте мой завет. Дабы после смерти моей не пропала страна, не распалась держава, а недруги, увидев наш народ без главы, не двинулись на нас, нужно, чтобы мой венец и мои земли унаследовал удалой джигит.
Алп Аруз весь напрягся. А Баяндур-хан закончил так:
– Завещаю мой венец и земли зятю моему Газану, сыну Салора. У Алп Аруза с усов закапала кровь.
Баяндур-хан смежил веки. Газан вложил ему в руку большой камень. Из последних сил Баяндур-хан сжал в ладони этот камень и умер. Его накрыли черным покрывалом и положили на грудь его зеркало.
Заговорил Гавалдаш. На вершине Высокой горы Бекил развел два костра. Скорбная весть полетела от горы к горе. На вершинах загорались двойные костры.
Тело Баяндура подняли, на его место положили камень. На могиле зажгли свечи, запалили огни.
В логове льва у Белой скалы собрались джигиты. Газан на буром коне стоял лицом к лицу с огузскими всадниками. Джигиты накинули на шею Газану шелковый аркан, скинули его с коня на землю. Газан забарахтался. Джигиты ухватились за концы аркана и стали тянуть. Газан чуть не задохся. Но – таков обычай. Таков обряд избрания хана.
В глазах одного из тянувших веревку – Алп Аруза – была такая злоба, будто он и в самом деле готов был задушить Газана. Напротив, Бейрек делал это нехотя. Наконец джигиты немного ослабили петлю и спросили Газана:
– Сколько лет сможешь быть нашим ханом?
Газан прохрипел:
– Сколько у меня на лбу написано.
Сняли с шеи Газана петлю, посадили его на войлок, подняли высоко над головами, трижды прокрутили под солнцем. Завершая каждый круг, кланялись ему. Звуки Гавалдаша сопровождали обряд.
Газана отнесли и посадили на трон Баяндура.
Газан сказал:
– Да будет Бейрек моим визирем!
В стороне злобно следил за всем этим Алп Аруз. Он торопливо вытирал усы. С усов его капала кровь.
…Когда стемнело, Алп Аруз шептался в развалинах с человеком под черным башлыком, что-то ему бормотал. Человек под черным башлыком покивал головой, соглашаясь, воровато подкрался к хлеву, содрал с копыт одной из лошадей подковы, перековал ее наоборот, потом сел на коня и тихо удалился. На земле остались следы. Любой, глядя на эти следы, подумал бы, что всадник не отсюда выехал, а сюда приехал.
Кыпчак Мелик был предводителем половцев. Его лагерь размещался на недосягаемой вершине и напоминал орлиное гнездо. У людей этого племени был грозный вид. На них были шубы из шкур диких зверей, на головах – косматые папахи, лица же безволосые. У Кыпчак Мелика тоже было безволосое лицо, а висящая ниже подбородка ленточка бороды делала его похожим на козла.
Трон Кыпчак Мелика помещался на высоком помосте. Помост был очень широкий. Здесь был и трон Кыпчак Мелика, и его ложе. На этом помосте, кроме самого Кыпчак Мелика, было еще девять черноглазых, светлолицых, длиннокосых красавиц. Руки их до запястий были выкрашены хной, пальцы тонкие, шеи длинные. Кыпчак Мелик веселился с ними. Девушки подавали ему вино в золотых кубках.
Кыпчак Мелик никогда не сходил с помоста. Когда надо было куда-то отлучиться, коня подводили к помосту, и он прямо с трона спрыгивал коню на спину. Сидящие внизу воины стелились под ноги коню Кыпчак Мелика и, пока вождь не проезжал по их спинам, они не поднимали лиц от земли.
Помост был богато изукрашен. Столбы были отделаны дорогими каменьями, края – павлиньими перьями. Всюду висели змеиные шкуры. Племя поклонялось змеям.
Возвращаясь после набегов, Кыпчак Мелик ел и пил с девятью наложницами, развлекался и наслаждался на глазах у всех воинов племени.
Всадник под черным башлыком прискакал сюда. Он не убрал с лица черной накидки, не снял одежды, но обувь снял – пред Кыпчак Меликом можно было предстать только разутым.