- -
- 100%
- +
В идеальном женском мире (том самом, который формируют глянцевые журналы и блоги счастливых инста-мамочек) совместный шопинг выглядит так: вы идете, держась за ручки, он катит тележку, ты со смехом бросаешь туда клубнику, шоколадный тортик и бутылочку свежевыжатого фреша. Потом вы целуетесь в отделе замороженных овощей, а на кассе он небрежно достает платиновую карту, пока ты прижимаешь к груди киндер-сюрприз.
В реальности с моим инопланетным мужем-киборгом наш визит в «Ашан» больше напоминал высадку десанта в тыл врага.
Все началось еще на парковке. Эрик не просто взял тележку. Он провел ее полный технический осмотр.
— Левое переднее колесо имеет отклонение оси на три целых и две десятых градуса, — бесстрастно сообщил он, крутанув колесико длинным указательным пальцем. — Это создаст дополнительное сопротивление качению. Затраты мышечной энергии возрастут на восемь процентов, маневренность в узких проходах снизится. Это неэффективно. Жди здесь.
Он забраковал четыре тележки подряд, пока не нашел идеальную — с безупречной аэродинамикой и плавным ходом. Когда мы наконец пересекли автоматические двери гипермаркета, я почувствовала себя сержантом, который сопровождает генерала на инспекцию ядерного полигона.
На нас тут же обрушилась мощная сенсорная атака: яркий свет, бодрая музыка и тот самый, сводящий с ума запах свежей выпечки. Знаете, этот аромат теплого хлеба, корицы и ванили, который маркетологи специально распыляют через вентиляцию, чтобы отключить у покупателей критическое мышление?
На меня это сработало мгновенно. Моя женская, стрессующая от утренних новостей про диету нервная система взвыла: «Углеводы! Срочно! Спасаем жизнь!». Я, как зомби, потянулась к подрумяненной слоеной улитке с сыром и шпинатом, сиротливо лежащей за стеклом витрины.
Но не тут-то было. Мою руку перехватили в воздухе с ловкостью Брюса Ли.
— Внимание. Биологическая угроза, — голос Эрика прозвучал так серьезно, словно я пыталась голыми руками взять обогащенный уран.
— Эрик, это просто улитка, — взмолилась я, глядя на мужа глазами кота из «Шрека». — Смотри, какая она милая. Одна маленькая улиточка. Мы разделим ее пополам. Это так романтично!
— Я анализирую состав данного объекта, — Эрик приблизил лицо к витрине, и мне показалось, что из его глаз сейчас вырвутся лазерные лучи-сканеры. — Мука высшего сорта в слоеном тесте — лишена клетчатки, чистый крахмал. Маргарин — гидрогенизированные растительные жиры, изменяющие структуру клеточных мембран. Заявленный в начинке шпинат термически разрушен, витаминный профиль равен нулю. А сырный компонент состоит из пальмового масла и избытка натрия, ведущего к задержке жидкости в организме. Анна, этот объект — маркетинговая уловка. Это пищевой мусор, замаскированный под иллюзию здоровой пищи. Поглощение данного продукта приведет к сокращению твоей жизни на микроуровне. Запрос отклонен.
Он плавно, но непреклонно отвел мою руку от витрины и развернул тележку в сторону бакалеи.
Я поплелась следом, чувствуя, как внутри закипает обида. Обида маленькой девочки, которой не купили игрушку.
Кстати, если посмотреть на причины разводов, то конфликты из-за денег и покупок стабильно входят в тройку лидеров. И психологи часто говорят: дело не в самих деньгах. Дело в том, что для женщины мелкие траты (кофе навынос, пирожное, красивая чашка) — это способ саморегуляции. Это покупка эмоций, снижение тревоги, создание уюта. Мы покупаем не вещь, мы покупаем состояние «мне хорошо и безопасно».
А для мужчин деньги — это ресурс выживания. Мужская безопасность строится не на эмоциях, а на фундаменте: сколько запасов в амбаре, насколько крепка крыша. И когда муж контролирует бюджет, это далеко не всегда означает, что он жадный тиран и абьюзер. Чаще всего это значит, что ответственность за выживание семьи давит на него бетонной плитой, и он пытается обрести контроль над этим хаосом единственным доступным ему способом — через цифры и оптимизацию.
В случае с Эриком эта мужская базовая прошивка была выкручена на максимум, доведена до абсолютного кибернетического абсурда. Конечно же, он не жалел на меня денег. Он искренне спасал меня от химического отравления выпечкой.
Но легче мне от этого не становилось.
Мы свернули в отдел круп. И тут началось шоу.
Эрик замер перед стеллажом с гречкой. Его зрачки слегка расширились, обрабатывая массивы данных. Он взял одну пачку, посмотрел на ценник, затем на вес. Взял другую.
— Бренд «А» предлагает восемьсот граммов за сто двадцать рублей, — начал бормотать он вслух. — Стоимость одного килограмма составляет сто пятьдесят рублей. Бренд «Б» предлагает девятьсот граммов за сто тридцать рублей. Стоимость одного килограмма — сто сорок четыре рубля. Однако визуальный анализ ядер гречихи бренда «Б» показывает наличие тринадцати процентов темных, пережаренных зерен, что свидетельствует о нарушении технологии термообработки и потере аминокислотного профиля. Оптимальный выбор — бренд «В». Упаковка три килограмма. Максимальная выгода.
С этими словами он начал методично сгружать в нашу тележку гигантские мешки с гречкой. Один. Два. Три. Четыре. Пять.
— Эрик, остановись! — я в ужасе схватила его за рукав водолазки. — Мы что, ждем ядерную зиму? Зачем нам пятнадцать килограммов гречки?! Нас всего двое!
— Закупка оптовых партий базового ресурса снижает временные затраты на логистику в будущем, — невозмутимо ответил мой Терминатор, укладывая шестой мешок. — Греча — идеальный сложный углевод. Имеет длительный срок хранения. Не подвержена быстрой деградации. Обеспечивает стабильный уровень глюкозы в крови. Это основа нашего Идеального Плана Выживания.
Я с тоской посмотрела на нашу тележку, которая теперь напоминала гуманитарный груз для осажденного города.
Затем мы перешли в мясной отдел. Здесь я решила взять реванш. Пока Эрик высчитывал процентное соотношение белка в куриных грудках (попутно отбраковывая тех птиц, которые, по его мнению, «имели признаки избыточной гормональной терапии»), я попыталась провести диверсию. Я тихонько, как опытный ниндзя, стянула с полки палку сырокопченой колбасы и спрятала ее под мешком гречки.
Но у моего мужа, похоже, был встроенный тепловизор, настроенный на пищевой мусор. Не поворачивая головы, он опустил руку в тележку, безошибочно нащупал колбасу и извлек ее на свет божий, держа двумя пальцами за краешек упаковки, как дохлую мышь.
— Что это, Анна? — его голос понизился на полтона.
— Колбаска... — пискнула я. — По акции. Всего двести девяносто рублей. На завтрак, на бутербродик...
— Я читаю состав, — безжалостно произнес Эрик. — Мясо птицы механической обвалки, шпик, соевый белок, фиксатор окраски нитрит натрия, усилитель вкуса глутамат натрия. Это не еда. Это химический конструкт, имитирующий вкус мяса для обмана твоих вкусовых рецепторов. Риск развития онкологических заболеваний при регулярном употреблении нитрита натрия возрастает на двадцать два процента. Мы не будем инвестировать наши ресурсы в медленный суицид.
Колбаса полетела обратно на полку.
Я поняла, что проиграла. Вся наша продуктовая корзина превратилась в мечту фитнес-фанатика, страдающего паранойей. Куриные грудки. Индейка. Огурцы. Капуста (которую я ненавидела с детского сада). Яйца. И горы, просто Эвересты гречки.
Никакого сыра с плесенью. Никаких греческих йогуртов с манговым пюре. Никаких шоколадок по акции на кассе. Моя жизнь стремительно превращалась в стерильную лабораторию.
Мы расплатились на кассе. Точнее, расплатился Эрик. Он достал МОЮ розовую карточку, которую экспроприировал утром, и четко приложил ее к терминалу. Я смотрела на это с чувством глубокой экзистенциальной тоски. Он забрал мои деньги не для того, чтобы купить себе пива или запчасти для машины. Он забрал их, чтобы спасти меня от меня же самой.
И как, скажите на милость, психовать на мужа, который лишил тебя сладкого исключительно ради твоего же блага? Это был идеальный, непробиваемый психологический капкан. В нем не было токсичности. В нем не было абьюза в классическом понимании. В нем была только кристально чистая, абсолютная, убийственная рациональность, не оставляющая камня на камне от моей человеческой природы.
Финальным аккордом стал наш визит в аптечный киоск на выходе из супермаркета.
Я уныло стояла рядом с тележкой, полной тоскливой правильной еды, пока Эрик общался с фармацевтом. Он не просил лекарств от простуды. Он диктовал список так, словно собирал аптечку для полета на Марс.
— Витамин D3 в дозировке пять тысяч международных единиц. Омега-3 кислоты, форма триглицеридов, с содержанием EPA и DHA не менее тысячи миллиграммов. Хелатный магний. Цинк пиколинат.
Фармацевт, миловидная женщина средних лет, смотрела на моего мужа с благоговением. Еще бы! Мужчина, который так заботится о здоровье семьи — это же вымирающий вид, занесенный в Красную книгу!
Когда он расплатился и сгрузил пакет с баночками в тележку, поверх куриных грудок, я не выдержала.
— Эрик, мы же потратили на эти витамины целое состояние! — прошипела я. — Мы могли бы на эти деньги сходить в шикарный ресторан! Съесть стейк, потрясающий десерт, послушать джаз, посмотреть друг другу в глаза при свечах...
Эрик остановился прямо посреди холла торгового центра. Люди обтекали нас с двух сторон, звеня тележками, а он смотрел на меня сверху вниз своим пронзительным, сканирующим взглядом, в котором не было ничего человеческого, но была какая-то странная, пугающая глубина.
Он положил свои большие, сильные ладони мне на плечи. От этого прикосновения по моему позвоночнику побежали мурашки.
— Ресторан — это иллюзия благополучия и нецелевое расходование ресурса, — произнес он своим низким, гипнотическим голосом. — Жареный стейк содержит конечные продукты гликирования, разрушающие коллаген в твоей коже. Твой «потрясающий десерт» — это прямой гликемический удар, изнашивающий поджелудочную железу. Хаотичные звуковые волны джаза создают фоновый стресс для центральной нервной системы, а горение свечей поглощает кислород и выделяет токсичные микрочастицы копоти, затрудняя дыхание.
Он сделал микропаузу, и его длинные пальцы чуть сильнее сжали мои плечи.
— Я проанализировал хрупкость человеческой конструкции. Твое тело уязвимо, Анна. Моя задача как доминирующего юнита в этой связке — минимизировать риски. А визуальный контакт в глаза мы можем осуществлять и дома, при безопасном диодном освещении, не портящем сетчатку. Эти препараты восполнят дефициты, которые невозможно перекрыть современными продуктами питания.
Он чуть наклонился ко мне, так что я почувствовала запах хлоргексидина и свежести.
— Оптимальное БЖУ, Анна, — произнес он ту самую фразу, которая отныне должна была стать девизом нашей семьи. — Мы доживем до ста лет.
Я посмотрела в его пронзительно ледяные, идеально симметричные глаза.
Он не шутил. Он был абсолютно серьезен. Он распланировал нашу жизнь на семьдесят лет вперед, и в этом плане не было места ни спонтанности, ни пирожным. Он предлагал мне сто лет идеального здоровья, взамен требуя отказаться от радости.
И в этот момент, глядя на его серьезное лицо, до меня дошла одна простая мысль. Господь создал нас свободными. Он дал нам свободу воли — даже свободу ошибаться, есть запретные плоды (или запретные круассаны) и нести за это ответственность. Без свободы нет любви, есть только дрессировка и алгоритмы. Эрик пытался построить рай на земле с помощью электронных весов и контроля.
Но я была дочерью Евы. А значит, никакая система безопасности не могла удержать меня от нарушения правил.
«Мы доживем до ста лет, мой милый киборг, — подумала я, послушно кивая и опуская глаза, чтобы он не просканировал в них зарождающийся бунт. — Но если я не съем хотя бы одно пирожное на этой неделе, я точно убью тебя на девяносто девятом году жизни».
Тележка покатилась к выходу на парковку. В моей голове, пока еще робко, но уже очень настойчиво, начал формироваться план создания теневой экономики нашей семьи. План, который включал в себя тайные наличные заначки, шпионские вылазки в кофейни и виртуозное сокрытие улик в виде чеков и крошек.
Война за углеводы официально объявлялась открытой.
ГЛАВА 3. Операция «Эклер»
Третий день Великой Гречневой Депрессии начался с того, что я всерьез начала присматриваться к кошачьему корму.
У нас не было кота. Но в рекламе по телевизору эти подушечки в соусе из кролика выглядели так сочно, так аппетитно и, главное, так влажно, что у меня непроизвольно потекли слюнки.
Жизнь в режиме «Оптимального БЖУ» оказалась суровее, чем Великий пост в строгом монастыре. Потому что в монастыре ты постишься ради Бога, ради очищения души, и этот подвиг наполнен внутренним светом и смыслом. А здесь я давилась сухой едой исключительно во имя того, чтобы моя биологическая оболочка дотянула до ста лет и не огорчала мужа поломками.
Куриная грудка, сваренная Эриком строго по таймеру без единой крупинки соли (потому что «натрий задерживает воду и перегружает почечные лоханки»), по вкусу и текстуре напоминала монтажную пену. Жевалась она примерно с тем же успехом. Я сидела за столом, уныло гоняя вилкой по тарелке ядра гречихи, и чувствовала, как во мне медленно умирает женщина и рождается унылый спартанец.
Эрик сидел напротив. Он не ел. Он заправлялся топливом. Его челюсти двигались с ритмичностью метронома — ровно тридцать два жевательных движения на каждую порцию, чтобы ферменты слюны успели запустить процесс первичного расщепления углеводов.
Я смотрела на его идеальное, спокойное лицо и думала о том, что святые отцы были правы: закон без благодати мертв. Правила, лишенные милосердия и любви, превращаются в тюрьму. Эрик создал для нас идеальную, стопроцентно безопасную среду. Он взял на себя ответственность за мою жизнь. Но в этой стерильной безопасности было так холодно, что хотелось выть на луну.
Женская психика устроена хитро. Мы можем вынести любые трудности — безденежье, переезды, ремонт, даже внезапный приезд родственников на выходных. Но только если в этом всем есть место для маленькой, нелогичной радости. Нам нужна эта пресловутая «вишенка на торте», чтобы чувствовать себя живыми. Эрик же выкинул и вишенку, и торт, оставив только таблицу калорийности.
— Мой уровень кортизола требует прогулки, — мрачно заявила я, отодвигая тарелку с недоеденным пенопластом... то есть грудкой. — Я иду дышать воздухом.
Эрик мгновенно отсканировал меня взглядом, в котором на секунду мелькнула голубоватая подсветка (или мне уже мерещилось от голода?).
— Решение логично, — кивнул он. — Индекс ультрафиолета на улице равен двум — оптимально для синтеза витамина D без риска меланомы. Оксигенация тканей мозга необходима для твоей продуктивности. Рекомендуемая дистанция — десять тысяч шагов. Темп — сто десять шагов в минуту для поддержания целевой зоны пульса. Включить тебе трекер на телефоне?
— Я сама посчитаю! — огрызнулась я. — До ста десяти я как-нибудь досчитаю в уме.
Я выскочила в коридор и начала лихорадочно натягивать свой любимый бежевый тренч. Внутри меня зрела революция. Бунт на корабле. Моя внутренняя Ева кричала, что если она сейчас же не вкусит запретного плода, она откусит голову этому идеальному Адаму.
Проблема заключалась в том, что все мои банковские карты покоились в непробиваемом портмоне мужа. Он забрал их не из тирании, а ради моей же безопасности — чтобы я, не дай Бог, не подвергла себя «биологической угрозе» в виде сникерса на кассе. Я была финансово кастрирована.
По привычке я сунула руки в карманы тренча... Пусто. Проверила сумочку — только ключи, гигиеническая помада и влажные салфетки. Отчаяние холодной волной накатило на меня. Неужели придется идти в храм и просить милостыню на булочку?
И тут мой взгляд упал на зимнюю куртку, одиноко висящую в дальнем углу вешалки. Прошлый сезон. Я не надевала ее с марта.
С замиранием сердца, чувствуя себя заправским медвежатником, вскрывающим сейф, я подобралась к куртке и запустила руку в правый карман. Ничего. В левый...
Пальцы нащупали что-то бумажное. Смятое.
Я затаив дыхание, вытащила находку на свет и чуть не зарыдала от благоговения. Это была купюра. Пятьсот рублей. Смятая в комочек, забытая с прошлой зимы, пережившая стирку (судя по выцветшему профилю Петра Первого), но абсолютно, восхитительно настоящая!
«Господи, спасибо тебе, — мысленно вознесла я молитву. — Ты не оставляешь вдов и сирот, а также женщин, которых посадили на принудительное БЖУ».
Я бережно расправила купюру, спрятала ее в бюстгалтер (единственное место, которое мой благоверный пока не инспектировал с металлоискателем) и пулей вылетела из квартиры.
Солнечный день показался мне невероятно ярким. Я шла по улице, и каждый мой шаг был наполнен предвкушением сладкого грехопадения. Я не просто шла в пекарню. Я шла отвоевывать свое право на человечность.
Маленькая французская кофейня на углу встретила меня перезвоном колокольчика и ароматом, от которого у меня подкосились колени. Запах свежемолотой арабики, карамели и растопленного сливочного масла ударил по моим изголодавшимся рецепторам мощнее, чем нашатырь.
Я подошла к витрине и прилипла к стеклу.
Они лежали там, на белоснежных салфетках, подсвеченные теплым ламповым светом, словно слитки золота в Алмазном фонде. Эклер. Не просто эклер — а совершенное произведение кулинарного искусства. Заварное тесто, хрустящее снаружи и нежное внутри. Шапочка из бельгийского шоколада, поблескивающая, как рояль в концертном зале. И заварной крем... Боже, этот крем с натуральной ванилью, который грозил инсулинорезистентностью, разрушением коллагена и прочими карами, которые предрекал мой муж.
— Мне один эклер, пожалуйста, — прохрипела я голосом Вито Корлеоне, заказывающего убийство. — Классический.
— С собой или здесь будете кушать? — мило улыбнулась бариста.
Я оглянулась на панорамные окна кофейни. Сердце тревожно екнуло. А вдруг Эрик установил программу распознавания лиц на уличные камеры? Вдруг он прямо сейчас через спутник анализирует мое перемещение? Если он увидит меня сидящей в кафе с эклером, он же вызовет группу быстрого реагирования Минздрава!
— С собой. В непрозрачный пакет, пожалуйста. И заверните в две салфетки.
Расплатившись своей спасенной пятисоткой, я схватила шуршащий бумажный крафт и выскользнула на улицу.
Миссия перешла в критическую фазу. Мне нужно было надежное укрытие. Место, где нет камер, где меня не увидят соседи, и где я смогу предаться пищевому разврату в полном одиночестве.
Мой выбор пал на сквер за домом. Там, в самом центре, росли густые, непролазные кусты сирени, образующие нечто вроде зеленого бункера. Идеальная слепая зона.
Я пробралась сквозь ветки, оглядываясь по сторонам, как Штирлиц во вражеском тылу. Убедившись, что за мной никто не следит (кроме одного подозрительного голубя, который смотрел на меня с явным осуждением), я опустилась на корточки прямо на сухую траву.
Дрожащими руками я надорвала бумажный пакет.
Вы когда-нибудь задумывались, почему запретный плод сладок? Психологи говорят, что дело в гиперфокусе внимания. Когда нас чего-то лишают, ценность этого объекта возрастает в сотни раз. Эрик, желая спасти меня, сам того не ведая, превратил обычный кусок теста с кремом в Грааль.
Я поднесла эклер ко рту и откусила половину.
Взрыв. Фейерверк. Катарсис.
Хруст корочки, за которым последовала лавина прохладного, сладкого, обволакивающего крема. Шоколадная помадка таяла на языке. Я закрыла глаза и застонала вслух. В этот момент я любила этот эклер больше, чем себя, больше, чем мир, и, прости Господи, сильнее, чем мужа вне его инопланетного обморока.
Я жевала, пачкая губы и нос в шоколаде, и чувствовала, как по моему телу разливается тепло. Как расслабляются спазмированные от стресса мышцы спины. Как отступает тревога. Сахар бил по рецепторам, дофамин стартовал в стратосферу.
«Получи, дурацкое БЖУ! — мстительно думала я, доедая вторую половину. — Съешь это, идеальный план выживания! Я — человек! Я имею право на вкусную ошибку!».
Голубь подошел ближе и клюнул пустой крафтовый пакет. Я показала ему язык.
Расправившись с эклером за сорок секунд (новый олимпийский рекорд), я перешла к протоколу зачистки территории. Я достала влажные салфетки и тщательно, до скрипа, вытерла губы, подбородок и даже щеки — на случай, если крем предательски капнул мимо. Затем я закинула в рот сразу две подушечки мятной жвачки «Орбит Ледяная свежесть». Мое дыхание теперь могло заморозить небольшое озеро.
Улики — пакет и салфетки — я закопала глубоко в урну на другом конце сквера, присыпав сверху чьей-то выброшенной газетой.
Я возвращалась домой походкой победителя. Мой шаг был легким, грудь расправлена, а в глазах плясали бесовские искорки. Я взломала матрицу. Я обхитрила суперкомпьютер. Я была непобедима.
Щелкнул замок. Я толкнула дверь квартиры, напевая себе под нос какой-то веселый мотивчик.
Эрик стоял в коридоре.
Он не просто стоял. Он замер в позе ожидания, скрестив руки на груди, идеально ровный, как античная статуя, одетая в домашние брюки. Его лицо оставалось бесстрастным, но в воздухе висело какое-то странное, высоковольтное напряжение.
— Привет, милый! — прощебетала я, разуваясь. — Ох, какая чудесная погода на улице! Я прошла свои десять тысяч шагов. Чувствую себя просто потрясающе! Оксигенация прошла успешно!
Я сделала шаг к нему, чтобы чмокнуть в щеку, но он вдруг поднял руку, останавливая меня.
Его ноздри едва заметно дрогнули. Он сделал шаг ко мне. Я невольно вжалась спиной во входную дверь.
Эрик склонился надо мной. Его лицо оказалось в десяти сантиметрах от моего. Я видела каждую идеальную ресничку, каждую крапинку в его небесных глазах. И сейчас эти глаза были сфокусированы на мне с пугающей, нечеловеческой интенсивностью.
Он не стал меня нюхать — от меня разило мятным «Орбитом» так, что у нормального человека заслезились бы глаза. Он смотрел глубже.
— Пульс — восемьдесят пять ударов в минуту, — медленно, как робот, озвучивающий результаты томографии, произнес он. — Зрачки расширены на три миллиметра больше нормы, допустимой при текущем освещении. Температура кожных покровов повышена на ноль целых, четыре десятых градуса.
— Я... я же быстро шла, — пискнула я, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Кардионагрузка...
— Микротремор в мышечных тканях отсутствует, что противоречит заявленной усталости после аэробной нагрузки, — безжалостно отсек мои оправдания Терминатор. Его взгляд скользнул по моим губам, затем опустился на шею, где билась жилка. — Дыхательный паттерн поверхностный, прерывистый. Индикатор стресса в попытке скрыть информацию.
Он замолчал на секунду. В этой тишине я физически слышала, как в его голове крутятся шестеренки процессора, сопоставляя данные, анализируя переменные и вычисляя вероятность.
А затем он вынес вердикт. Тихим, ровным голосом, от которого у меня душа ушла в пятки:
— Анализ завершен. Базальный метаболизм нарушен. Зафиксирован незапланированный скачок сахара в крови. Уровень дофамина и серотонина визуально превышает норму на четыреста процентов. Данная биохимическая реакция не могла быть вызвана пешей прогулкой и созерцанием флоры.
Он прищурился, и его голос обрел металлическую твердость.
— В систему поступили быстрые углеводы. Очевидный саботаж протокола БЖУ. Выявляю источник финансирования диверсии.
Он протянул руку и... медленно, неотвратимо, потянулся к карманам моего бежевого тренча.
Мое сердце остановилось. Если он найдет там сдачу с пятисотки — триста пятьдесят рублей мелочью, которые я по глупости сунула в карман — мне конец. Моя теневая экономика будет раскрыта, а меня, вероятно, посадят под домашний арест с внутривенным введением шпината.
— Эрик, стой! — крикнула я, перехватывая его запястье.
Но было поздно. Его длинные пальцы уже погрузились в карман.
ГЛАВА 4. Бухгалтерия Матрицы
Его длинные, прохладные пальцы погрузились в недра моего левого кармана с неотвратимостью налогового инспектора, вскрывающего черную кассу.