Self-absorption. Малая часть истории карьера
- -
- 100%
- +
Уже в тепле исследуя каждый участок своего нового тела, человек в теле редактора не менее часа до красноты оттирал и соскребал с себя все следы прошлых суток. А вместе с ними в слив стекали остатки его прошлого тела.
После душа обнаженный мужчина не стал спешить в поисках одежды. Сделав шаг из кабины, он приблизился к запотевшему зеркалу: вчера он также рассматривал это лицо, но оно принадлежало не ему, оно искажалось от страха, оно не отвечало сменой выражения на его мысли. Теперь же он с удовольствием наблюдал, как на высоком лбу разглаживались межбровные складки, а на коже в уголках глаз появлялись и исчезали неглубокие заломы – свидетели активной мимики прошлого владельца. Пара светло-зеленых глаз почти нагло смотрела на идентичную пару в отражении и не скрывала удовлетворения, вся их растерянность исчезла с кусками присохшей чужой плоти. Мужчина улыбался, а в зеркале самоуверенно ухмылялась его точная копия. Оценивая фигуру напротив, он выпрямился: тело, с которого можно было отливать статуи античных богов, атлетичное и гибкое, он еще не проверил его в действии, но уже обладал им, а, значит и знал свои возможности. Его улыбка стала шире, обнажив два ряда ровных белых зубов.
Сладковато-пыльный запах плотным туманом встретил его за пределами ванной комнаты. На секунду смутившись, мужчина повернул в ближайшую открытую дверь и оказался на современно оборудованной просторной кухне, где чья-то заботливая рука приклеила к окну лист с указанием «Открой». Поток свежего воздуха ворвался в задымленное помещение и пронесся от стены и обратно, вытесняя удушливую массу наружу. Стоящий посреди кухни мужчина один за другим сделал несколько глубоких вдохов, заполняя легкие до отказа, задержал дыхание и громко выдохнул.
– Голод, – произнес он чисто, без хрипа.
Он уже слышал этот идеально подходящий мужественной внешности редактора голос, спокойный и мягкий, не слишком низкий, его тональность заставляла прислушиваться и доверять обладателю.
Ему не потребовалось много времени, чтобы разобраться с техникой и найти пищу, оставленную в доверху забитом продуктами холодильнике. Ловко орудуя утварью, все еще без одежды, он время от времени замирал в нерешительности посреди кухни. Внутренние уголки его бровей в такие моменты удивленно поднимались вверх, образуя две параллельные складки над переносицей, но уже через секунду падали вниз, веки под ними прикрывали миндалевидные глаза, на расслабленном лице появлялось задумчивое выражение, и уже следующее движение совершалось в безошибочном направлении. Медленно, с наслаждением, он принялся за приготовленную пищу: умело работая столовыми приборами и никуда не спеша, он долго пережевывал каждую порцию, тестируя вкусовые рецепторы и совсем недавно очищенный пищеварительный тракт.
Утолив голод, мужчина вернулся в гостиную, обнаружив за дверью приторный, неразбавленный как в других комнатах дымно-копченый, в своей плотности приглушающий яркость дневного света запах. Преодолев тот же путь, что и с утра, в обратном направлении, редактор зашел в импровизированный манеж, внутри которого оставалась разнородная серая масса, со стороны напоминающая кучу пыли, смешанной с кусками грязи и землей, такой, что бывает у разбитых не заасфальтированных дорог возле промышленных предприятий, грязи, пропитанной маслами, что вытекают из-под грузовых машин. В середине пленки, где несколько часов назад он яростно пытался освободиться от пут собственной старой оболочки, сухая и никому не нужная бесформенной тряпкой валялась его бывшая кожа. Под ней и рядом лежали осколки, по очертаниям которых невозможно было догадаться, какое единое целое они когда-то составляли; только одна кость у лап глиняного идола сохранила свой изначальный вид. Рука мужчина лишь слегка коснулась ее неровной поверхности, как та рассыпалась, будто слеплена была из пепла. Мужчина обернулся к окну, солнечный свет уже не слепил как утром, на стекле же он увидел приклеенную записку – «Убрать-открыть». Поднявшись в поисках других подсказок, он направился в противоположный угол комнаты, где на рабочем столе хозяина квартиры его внимание привлек зеленый камень, которому резчик придал форму, отдаленно напоминающую морду летучей мыши, а под ним – лист бумаги с единственным написанным на нем числом – «3120».
Словно приветствуя, мужчина провел пальцами по трещине, пересекавшей блестящую поверхность камня от огромного уха и до оскаленной пасти, затем надел оставленную аккуратно сложенной тут же рядом на столе одежду и вернулся в манеж, где его в позе верного пса ожидал терракотовый истукан. На его спине редактор открыл плотно подогнанную под размер отверстия крышку и, осторожно перевернув зверя, вытряхнул из полости оказавшегося сосудом истукана сухую бесшумно упавшую на пленку полупрозрачную шелуху. Аккуратно, слой за слоем он разгребал упавший к его ногам прах, пока среди невесомой пыли и хрупких кусков органической ткани не прикоснулся к чему-то скользкому. Подложив под находку ладони, он бережно поднял серую слипшуюся массу, внутри которой под кусками переваренной плоти белели овальные вкрапления. Надежно спрятав горсть обратно, мужчина убрал глиняную фигуру с манежа и уже без церемоний сорвал пленку со всех используемых для крепления поверхностей. Свернув следы борьбы двухдневной давности, он, наконец-то, открыл настежь все окна.
Покончив с уборкой, остаток дня редактор без устали и с наслаждением оценивал выносливость и силу нового тела.
– Бывали и лучше, – сказал он с небольшой отдышкой после очередной серии ударов в воздух – но это подходящее, современное.
Произнося это, редактор смотрел на пристроенную к стене нефритовую маску – приплюснутая морда стилизованного животного ничего не выражала.
Он лег спать, когда было уже далеко за полночь. Каждый раз в первую ночь после новой метаморфозы ему приходил один и тот же сон, словно память сквозь времена бросала ему якорь самоопределения. Каждый раз он старательно отодвигал момент перехода из бодрствования в состояние беспомощности сна. Но веки неотвратимо тяжелели, с трудом размыкая их, он глядел сквозь ресницы на расплывающиеся контуры окон, на слабое свечение за ними, пока долетающие с улицы звуки становились тише, и тело переставало принадлежать ему, вместе с сознанием умирая до утра.
Глава 3. Оранжевое сияние первого дня
– Прочь! Уходи! – собрав последние силы и всю властность, на которую был еще способен, кричу я в ответ на голос старшего сына, произнесшего мое имя.
Эхом разнеслось оно от входа в глубину пещеры, где я прячусь, задыхаясь от собственной вони. Сын больше не зовет меня. Сколько времени я провел здесь, выползая наружу лишь в ночи? Должно быть, второй день. Солнечный свет отражается от каменной стены напротив моего убежища, значит, третья ночь с момента моей смерти еще не настала.
Да, это была настоящая смерть, ставшая завершением долгой болезни. В тот первый день после возвращения из похода, поднимаясь по многочисленным ступеням храма, я почувствовал головокружение. Впервые в жизни я испугался, что скачусь вниз, к ногам ликующей толпы.
В тот день боги покинули меня.
Еда стала безвкусной и больше не насыщала меня, снадобья отторгались, едва проникнув в мою глотку, а жертвы, воздаяния и молитвы оставались неуслышанными. Пять дней провел я в горящем от боли теле, без сна и еды; никто не мог найти причину недуга. Пока на шестой день праздника, оглушенный ревом толпы и грохотом эха от ударов собственного сердца, задыхаясь под тяжестью облачения, не вспомнил я ту, что год назад, проклиная меня, умирала выше, за стенами храма. В исступлении сорвал я с себя маску и с нею же сбросил на каменные ступени все символы, давящие на голову и грудь; в мгновение на площади стихло. В звенящей тишине я отдал приказ найти каждого, кто мог знать ее и быть из того же непокорного рода.
Еще пять дней провел я в бреду, так сказал мне сын, лишь его пускал я к себе с вестями. Тогда я был слаб, но еще мог передвигаться. Никого не нашли ни в спаленной деревне, ни в ее окрестностях, никто не слышал о выживших после той бойни. Никто не стал бы их скрывать.
На шестой день приказал я умертвить бессильных служителей бога, что не выполнил своих обещаний. В его же доме, в дыму благовоний, чей аромат я больше не различал. И, когда на закате боль ушла, я решился взглянуть на свое отражение: то бледное высохшее лицо с ввалившимися глазницами, что смотрело на меня со страхом, не могло принадлежать великому воину, одного имени которого было достаточно, чтобы испугать армию врагов его царства.
Уже к вечеру глаза тоже подвели меня. Узоры на стенах расплывались, я мог различать только тех, кто представал передо мной не дальше вытянутой руки. Следующим же утром меня окружали лишь пятна света и тревожный шепот невидимых людей, что омывали от пота и испражнений мое дрожащее тело.
Как вдруг чужие голоса, а вместе с ними и хрипы, вырывающиеся из моей груди, исчезли. В безвременье и в полной тишине я глубоко вздохнул и задержал на долгие секунды выдох.
Но ничего не произошло.
Тишина и непроглядная серость вместо темноты. Мысль заставить себя встать и бежать улетела вместе с воздухом из моих легких.
И снова – ничего. Ни мыслей, ни движений – все остановилось.
Пока со звуком плача откуда-то снаружи вовнутрь меня не вернулась боль.
Так сколько я здесь?
Холодно. Я пошевелился, и голоса стихли. Вновь ощущаю прикосновения, обжигающие кожу. Они повсюду, суетятся, я все еще не вижу, но различаю голоса. И в них – смесь ужаса и облегчения.
С первыми проблесками света в глазах я предпринимаю попытку подняться с неудобного ложа, и острая боль заполняет все мое тело, сгущаясь в мускулах и суставах. Я знаю боль, я привык к ней и стоек к ранениям, но это не та боль, что овладевает телом после эйфории боя – это боль немощи. Меня пытаются уложить обратно, уговаривают отдохнуть, но с каждой минутой без движения холод спускается все ниже к моим ногам, а сгибать суставы становится все сложнее.
И Голод. Еда не удовлетворяет его и тяжелым камнем тянет желудок. Подобный ли Голод чувствуют боги, не получившие жертв?
Больше никто не должен был увидеть меня таким, и я сбежал. Как будто от проклятия можно было сбежать! Я хотел жить вечно и сделал все, чтобы не умирать, но взамен мне даровали лишь мучения.
Стерев в пути ноги до бескровного мяса, я нашел это место и упал без сил.
Во мгле пещеры я вижу, что кожа на моем теле совсем серая, она обтягивает когда-то сильные, теперь же высохшие старческие мышцы, истончившиеся почти до костей. Смотрю на свои руки и не узнаю: почти прозрачные кисти и длинные ногти на пальцах – морщусь, пытаюсь согнуть их и слышу щелчки.
Сын, наверное, ушел, никто не зовет меня снаружи. Сколько прошло времени?
Когда перестаю чувствовать конечности, я волочусь по пещере, в ночи же подползаю к самому ее краю – здесь запах моего проклятия подхватывает ветер и уносит его до самого города. Две ночи я считал звезды; сегодня они движутся, испещряя светящимися ранами черноту неба. Звуки снаружи слились в монотонный гул и успокаивают меня, возможно, я усну сегодня. Больше не хочу двигаться, пусть животные найдут меня по запаху гниющего мяса, разорвут на части и насытятся мной. Я разгневал и богов и предков, так пусть все закончится.
Но меня снова зовут по имени… Я подымаю высохшие веки, чувствуя, как они царапают мои глаза. Передо мною лицо человека. Я знаю его, оно похоже… на мое? Его рот искривлен, зрачки расширены, он пахнет так, как должен пахнуть я…
Я голоден… и холод, согрей меня… твоя кровь несет тепло…
«Жив!» – я слышу крик в своей голове и открываю глаза.
И утопаю в оранжевом сиянии первого дня.
Один, у входа в пещеру.
Дорога
Часть первая
– Я никому не говорил про этот сон, – чтобы погасить желание закурить, редактор начал утро с упражнений, – но в книге он описан достаточно точно… и… совершенно бездарно.
Его речь была обращена к зеленому камню, все такому же безучастному к происходящему вокруг.
– Она придумала все то, что было после метаморфозы, потому что не знала… она не знает, что действительно было после. А значит – этот сон мы видим с ней вместе, и мой звонок ее не удивит.
Он продолжал двигаться на учащающемся дыхании.
– Она не видела возвращения в пещеру. Не видела как, собирая прах в урну, я в первый раз не заметил личинки, – не прерываясь, он посмотрел на правую ладонь, словно пытаясь разглядеть в ней полуразложившуюся массу и спрятанные внутри хрупкие зерна новой жизни, что возникала на месте его собственной, прошлой, – найти их впервые было довольно… мерзко…
Он остановился только тогда, когда нестерпимый голод стянул в тугой узел его желудок и пищевод, а мысль о сигаретах вызвала приступы тошноты.
После долгого завтрака редактор набрал номер, записанный в телефоне бывшего владельца с пометкой «в крайнем случае. Писать на почту». Трубку на том конце взяли со второго гудка.
– Добрый день.
Пауза после его приветствия затягивалась.
– Что вы хотели? – голос принадлежал молодой женщине и звучал, будто бы из подвала.
– Нам нужно обсудить вашу вторую книгу. Когда бы мы могли встретиться?
И снова долгая пауза. Сморщив лоб, редактор, будто ища поддержки, вопросительно смотрел на зеленого идола.
– Я не смогу приехать в город в ближайшее время.
– Могу ли я приехать к вам?
В это раз она ответила сразу:
– Да, через два дня. Адрес я пришлю, – и положила трубку.
– Определенно, это приглашение, – рабочие записи редактора он перепроверил много раз, адреса проживания автора нигде указано не было.
Сказавшись больным на работе, данные ему два дня редактор посвятил сборам. Выбрав время, когда лестничная клетка опустела, надев перчатки, он вернулся в квартиру старика и с порога направился в комнату, чтобы выключить кондиционер. В квартире он не задержался, взяв заранее собранные сумки и пакет, из которого, несмотря на плотно завязанные края, ощутимо тянуло удушающей смесью трав и больницы, он открыл в каждой комнате форточки, достал из холодильника кастрюлю и оставил ее на столе рядом с пустым пузырьком таблеток. Старик не держал животных, а за восемь с небольшим месяцев, прожитых в этой квартире, к нему заходил лишь сосед из квартиры напротив, что приносил покупки по списку.
Вечером следующего дня редактору пришло сообщение, отправитель указал в нем лишь название трассы и номер километра, с которого будет нужно свернуть на дорогу к безымянной деревне.
– «Мой дом крайний. Возьмите все, что может понадобиться. Остановитесь у меня, гостиниц нет», – прочитал он, – так что нам может понадобиться, Кам? – в косых лучах заходящего солнца зеленая морда животного, к которому обращался редактор, казалось, озабоченно щурилась в ответ.
– Думаешь, она может быть не одна? Раньше они никогда не нападали первыми, – со дна сумки, принесенной из квартиры старика, он достал пистолет, проверил коробку с патронами и вернул все обратно, заложив свертками, книгами и одеждой.
– В любом случае, теперь она знает, кто я сейчас и где нахожусь. Снова ждать и искать? Нет, рискнем.
Следующим утром, убрав надежно упакованного терракотового истукана в багажник теперь уже своего спортивного автомобиля, редактор повесил на зеркало заднего вида неодобрительно смотрящего по сторонам зеленого идола и вернулся за другими сумками. В квартире не осталось ни следов борьбы, ни запахов – такой же он застал ее, когда впервые вскрыл замок, пока хозяин был на работе.
– Выставить мое имя в название, поместить на обложку под своим – смело или безрассудно? – проехав несколько кварталов, редактор свернул во двор и, не останавливая машину, выбросил ключи от квартиры старика в мусорный контейнер.
– Дав зацепку – свое имя, она сделала издательство единственной дорогой к себе, – небрежно придерживая руль одной рукой, мужчина рассеяно смотрел на мелькавший за окнами однообразный пейзаж, – никаких упоминаний в прессе или в сети, только книга и автор. Похоже, это тело выбрал не я, – бросив взгляд в зеркало заднего вида, он усмехнулся, и отражение самодовольно улыбнулось в ответ, – хороший выбор.
– Мы потеряли в слежке время, – снова обратился он к зеленому идолу, – но теперь, точно зная, что это вызов, мы готовы.
Машина уже несколько часов мчалась по трассе, за окном показались и скрылись несколько городов и деревень, редактор сверился с картой – ни одного поселения на ближайшие пятьдесят километров. Через полчаса смены полей и лесов мужчина свернул на заросшую проселочную дорогу. Оставив машину недалеко от трассы, но так, чтобы не быть с нее замеченным, он взял с заднего сидения пластиковую канистру, повесил на плечо объемную холщевую сумку и направился вглубь леса. Выйдя на небольшую поляну и оглядевшись, он извлек из сумки вещи и сосредоточенно принялся сооружать из них холм. Слегка расправив, он положил в его основание сверток из пленки, а затем, зажав нос от зловония, набросал сверху бинты, одежду и куски ткани. Прикрыв все сумкой, он неспешно залил образовавшуюся гору содержимым канистры, поставил ее тут же и поджег оставленный для этого край лоскута.
Едва заметные в ярком солнечном свете языки пламени искажали пространство, давший же огню жизнь человек завороженно смотрел, как они слой за слоем поглощали одежду, расплавляли пластик и уже было добрались до содержимого свертка, но, как только пламя коснулось праха, из центра костра раздался громкий вздох, и столб искр высотой с окружающие сосны взвился вверх и в следующую же секунду упал обратно.
Огонь не оставил того, что обычно быстро и беззвучно превращалось в серые хрупкие конструкции из пепла – смесь плоти и мертвых еще до кремации жуков. Вместо того обомлевший редактор с ужасом прислушивался к слабому писку, что доносился из сердца догорающего костра, из-под ошметков обугленного пластика. Спотыкаясь о корни, он поспешил вернуться к дороге.
Сев в машину, мужчина судорожно открыл бардачок и лишь с третьей попытки смог извлечь из него пачку сигарет, обнаруженную там несколько часов назад в поисках документов. Уже прикуривая, он посмотрел на себя в зеркало – широкий рот застывший в нервном изгибе, глаза, с трудом фокусирующиеся на отражении – он опустил взгляд ниже и убрал сигарету обратно в пачку:
– Найдя ее, спустя века, и сдохнуть от рака? – он засмеялся, и, все еще нервно потирая одной рукой подбородок, повернул в замке ключ зажигания.
– Судя по голосу, она молода, – солнце было в зените, когда он почти добрался до нужного поворота, – с последней метаморфозы из ее книги прошло восемь лет, шесть из которых она присутствовала в моих видениях, а затем пропала два года назад. Она, видимо, тоже искала путь привлечь мое внимание, пока я ломал голову, как найти ее. И вдруг книга. Как там… менял не самые качественные терминалы – интересная аналогия – может быть последние сто-сто пятьдесят… Все верно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Мир стремительно меняется теперь. Но вот сейчас – сейчас можно перестать быть незаметным.
В размышлениях, он проехал очередной километровый столб. Притормозив лишь через несколько десятков метров, редактор оглянулся: с правой стороны в лес уходила узкая заасфальтированная дорога. Он посмотрел в навигатор – со вчерашнего дня нужная дорога так в нем и не появилась. Сдав назад, мужчина поравнялся с указателем, гласившим «26». Но одновременно тот умалчивал, до какого объекта было это расстояние.
Асфальт закончился через несколько метров, а вместе с ним пропали и привычные звуки; узкая просека, с двух сторон отделенная от густого леса неглубокими канавами, сделала первый резкий поворот, и трасса с ее суетой и шумом скрылась из виду. Редактор сбавил скорость, дорога сильно петляла, прямые участки длились не больше сотни метров. Стена из хвойных деревьев, сцепляясь у самых вершин, почти не пропускала солнечного света. Открыв оба окна, мужчина глубоко вдыхал опьяняющий влажный воздух, наслаждаясь прохладой после городской духоты. Пусть и без покрытия, дорога была вполне сносной.
– Едем словно по высохшему руслу реки, – проговорил редактор.
Весь день он провел за рулем и без остановок, не считая эпизода с уничтожением улик, а потому уже отчетливо слышал мольбы желудка о еде.
– Зачем столь глубоко заманивать того, кого боишься? – редактор включил дальний свет, – ее предшественницы объяснили мне, почему они знают мой облик, как видят меня до превращения. Но они все прятались, бежали – это был их образ жизни, никто и не думал устраивать ловушек. Зачем я ей? В пятой главе она верно указывает мою цель – найти и исправить. Не отомстить и не убить – слишком много времени прошло, да и цель, в конечном счете, достигнута, я все еще жив. Так зачем ей этот риск?
Зеленый идол размеренно покачивался на своей цепочке.
– Книга – хлам, даже для первого раза, штамп на штампе. Очередной роман о вечном скитальце, без развития героя и достойной кульминации. Повезло, что издали. Согласен, исторически она точна. Похоже, есть записи, дневники предшественниц – отдельные главы сильно отличаются от других стилем и посылом. От страха средневековья она переходит к любопытству, наблюдает за мной, издевается, – он усмехнулся, – а любовная линия? Пошлость в угоду аудитории. Нелепость, чтобы придать смысл бестолковому сюжету, – он замолчал, задумчиво высматривая очередной резкий поворот.
Еще петля, и редактор взглянул на часы – начало восьмого – он был в пути уже больше двенадцати часов, хотя по его расчетам добраться он должен был в два раза быстрее.
– Если только в итоге мы не окажемся на обратной стороне планеты, Кам.
Лес изменился: редкие стволы сосен, вырастая, будто из пустоты, улетали в небо и растворялись в запутавшихся в их кронах облаках; на высоте в два человеческих роста от земли все линии и краски стер туман.
Запах болота заполнил салон машины, еще недавно ровная поверхность дороги превратилась в две заросшие травой колеи, грозившие закончить путешествие в любой момент. Солнечный свет каждый раз непостижимым образом оказывался за спиной редактора – лишь в зеркалах заднего вида он ловил отражение стекающих по стволам деревьев оранжевых ручьев, что гасли, едва каснувшись поверхности тумана. Фары осторожно ползущей машины однозначно указывали на невозможность разворота. Лоб редактора покрылся глубокими складками, он притормозил и проверил телефон – шкала связи была пуста – две борозды между его бровями стали еще глубже.
– Где это чертово место?!
Крик, что казался столь громким в салоне автомобиля, вырвался из открытых окон и, пролетев не больше метра от своего источника, растворился в сгущающейся мгле.
Оглушенный тишиной редактор закрыл окна. Его руки неуверенно сомкнулись на руле, и он продолжил свой путь в единственно оставшемся направлении.
– Кам, если бы я послал за ней, она убила бы себя, как остальные, – глядя только вперед, он старался не обращать внимания на почти отсутствующую видимость, едва ли достаточную для того, чтобы успеть затормозить при появлении на пути ямы или упавшего дерева.
Туман рассеялся внезапно, и в пространстве расступившихся деревьев прямо перед редактором возникла огромная каменная стена.
– Что за… – едва успел он нажать на тормоза.
В двух шагах от капота машины возвышалось невозможное для глухого леса явление – плита. Высотою не менее пяти метров, испещренная надписями, она не указывала ни на одну из двух дорог, что, убегая за нею вдаль, образовывали почти идеальный прямой угол.
– Развилка. Как в сказках.
Редактор оглянулся в темноту, из которой приехал. Быстрым движением он достал из сумки с заднего сидения пистолет, снял предохранитель и положил оружие рядом, на пассажирское сидение. Его взгляд снова вернулся к плите; переключив с дальнего, он подъехал ближе и присмотрелся к ее рельефу.
На влажной, местами поросшей мхом поверхности монолитного камня были выбиты сотни рисунков и слов, они заполняли ее сверху донизу почти всю; со своего места редактор разглядел лишь небольшой гладкий остров у самой земли.
Губы мужчины зашевелились.
– Земля солнца, Врата бога, Убежище… – на языке редактора произнес он высеченное на разных языках, – что за шутка? Большей части уже из них уже не существует…
Напряженным взглядом он скользил по изящным надписям, состоящим из линий и петель, по скоплениям острых кольев и зонтиков, по причудливым окнам из ромбов и квадратов – он узнавал изгибы одних древних знаков и не мог прочесть других – тех, что умерли еще до его рождения.
Побледневший редактор сдал назад, и свет фар охватил плиту почти во всю ее высоту. Он что-то искал на черной поверхности камня, но, не найдя того, зажмурил глаза и, запрокинув голову, спрятал лицо в ладонях.
Спустя минуту, мужчина решительно снял зеленый камень с цепочки, на которой тот крепился к зеркалу, сравнил две безразлично теряющиеся в темноте дороги и, не найдя подсказки, раскрутил недовольно озирающегося идола на приборной панели. Когда вращение прекратилось, Кам, чья морда в тусклом освещении тревожно смотрела вверх, выбрал направление – нарост на его лбу однозначно указывал влево.