Между бурей и рекой

© Анастасия Августина, 2026

ISBN 978-5-0069-0511-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Когда пески ещё хранили отпечатки первых правителей, а горы шептали имена забытых богов, над этими землями царствовало великое государство – Сияра́н. Его владыка, царь Ариф Великий, был мудр и справедлив, и под его рукой жили в мире и богатстве все племена и народы, от берегов пустынь до долин, где текли вечные реки. У Арифа было два сына-близнеца – Кеян и Шапур. Они росли неразлучными: один был силён духом и мечом, другой – умом и сердцем. Но судьба редко позволяет равновесию длиться вечно. С годами между братьями вспыхнула зависть – сначала тихая, как ветер над дюнами, потом громкая, как буря над горами. Каждый из них считал, что именно он должен унаследовать Сияран и привести народ к величию. И когда умер их отец, Сияран раскололся. Кеян увёл за собой воинов, кузнецов и мастеров клинка – и основал государство Тарвеш, где закон и сила стояли выше всего. Его потомок, царь Перуз, стал символом гордости и военной мощи, коллекционером чужих трофеев и покорённых земель. Под его рукой армия Тарвеша стояла, как скала в бурю – незыблемая и грозная. А Шапур выбрал путь созидания. Он основал царство Далсар, где люди просыпались под звуки лир и молитв, где сажали сады и строили школы, где вдовы и сироты находили приют, а знания ценились не меньше золота. Его потомок, царь Сирус, был мягок, но справедлив – любимец народа, хранитель мира и благоденствия. Лишь одно слабое место имело царство Далсар – его армия была мала, и мечей в нём ковали меньше, чем плугов. С тех пор минули века. Тарвеш и Далсар стали словно два зеркала – отражающие одно солнце, но видящие в нём разное. Они делили границы, торговали, враждовали и мирились, но так и не смогли объединить свои силы, чтобы возвести великий Купол Единства, и тот, о котором ещё Ариф мечтал – купол, что защитил бы оба народа от великой бури, предсказанной звёздами.

А буря уже надвигалась. Она рождалась где-то далеко, за хребтами Кавара, где песок светится в ночи, и гул её эхом касался даже самых глухих пустынь. Люди шептали, что это не просто ветер и пыль, а кара небес за разделённое братство, за то, что сердце Сиярана было разорвано надвое – мечом двух братьев. И теперь, когда сила Тарвеша и мудрость Далсара могли бы спасти друг друга, гордость мешала им протянуть руки.

Но судьба уже выбрала своих героев. Тех, кто должен будет соединить то, что когда-то раскололось. И спасти не только два государства – но и сам дух Сиярана, чтобы он вновь восстал из песков, как солнце после долгой ночи.

Глава 1

В царство Тарвеш, на краю пустыни, где жара встречалась с духом войны, прибыл иностранный гость. Перуз, царь Тарвеша, пригласил множество знатных особ для важного события: намерение выдать свою единственную дочь Нилуфар замуж. Каждый вечер в его дворце устраивались званые ужины, где женихи со всех соседних государств представляли себя и свои дарования в надежде завоевать сердце принцессы.

Но Нилуфар, слепая от тяжелых мыслей, знала о намерениях отца и хоть он и желал ее счастья, сама она не была готова покинуть свою жизнь, полную свободы и мечты. А мечта была всего одна – дожить до того дня, когда два враждующих царства объединятся дабы построить купол, который будет как и прежде, защищать их дома, их народы, их детей, их культуру и ценности от ужаснейшей бури, которая настигает их земли каждый год.

– «Господин, Ваша дочь снова захворала» – произнес слуга, с тщательно скрываемой тревогой в голосе, подойдя к трону короля.

– «Опять? Что на этот раз?» – встревожено спросил царь

– «Она утверждает, что у нее ветряная оспа», – сникнув, добавил слуга зная, что это может вызвать гнев.

Царь вскочил с трона, его лицо заполнилось яростью:

– «Что? У нее уже была оспа! Она что, издевается надо мной? Где она?»

– «В своих покоях, господин» – ответил слуга с отсутствующим взглядом от страха.

– «Я хочу ее видеть, немедленно!» – прокричал Перуз, направляясь к двери, как будто собираясь сразиться с врагом.

Войдя в обширные покои дочери, царь натолкнулся на зрелище, которое едва ли мог ожидать: Нилуфар, свернувшись в постели, покрытой глубокими драпировками, стонала. Её лицо и руки были приукрашены красными точками, а глаза почти закрывались от усталости.

– «Как ты, дитя моё? Что с тобой?» – спросил он с искренним беспокойством, подходя ближе.

– «Ах, отец, как же мне плохо. Я не могу встать, всё тело будто в огне. Видишь, даже следы появились на коже» – всхлипывала она, стараясь добавить драматизма в своё недомогание.

– «Ох, бедное дитя!» – произнес царь, взглянув на ее измученное лицо.

– «Мне так жаль отец, что я тебя снова подвожу. Прости меня. Но ничего не могу поделать, сам видишь» – потянула принцесса, сжимая подушку в горьком сожалении.

– «Я сейчас же пошлю за лекарем и он сможет вылечить тебя, моя драгоценность» – решил Перуз.

– «О, нет! Нет! Не надо лекаря! Боюсь, он тут бессилен!» – горестно вскрикнула Нилуфар, хватаясь за одеяло.

Но царь, уверенный в медицинских способностях своего лекаря, подал знак слуге, и тот, увидев решимость короля, бросился исполнять приказ.

Когда врач прибежал в покои, царь вновь взглянул на дочь и, проведя ладонью по ее щеке, заметил что пятно от оспы исчезло. Удивленный, он сделал то же самое с другим пятном и увидев, что болезнь как будто растаяла, разгневался до невозможности:

– «Нилуфар!!! Опять ты меня обманула! Нет у тебя никакой оспы! Думаешь, я не помню, что ты уже болела ею в детстве?!» – воскликнул он.

Принцесса вскочила из постели и бросилась к окну.

– «Довольно отец! Я не пойду ни за кого замуж! Тем более за иностранца! Я убегу из дому, если ты будешь продолжать заставлять меня встречаться с этими женихами!» – её голос звучал с вызовом, полным решимости.

Перуз проговорил:

– Ты смеешь бросать вызов отцу и королю? Нилуфар, твоё упрямство ставит под угрозу весь Тарвеш! Ты думаешь, брак – это лишь оковы? Нет, это щит, который спасёт наш народ от гибели.

Принцесса выпрямилась, её руки дрожали, но голос звучал твёрдо:

– Щит, выкованный в цепях, разобьётся при первом ударе. Я не стану жертвой твоих расчетов, отец. Если ты не видишь иного пути – я найду свой.

На миг тишина повисла над комнатой, нарушаемая только шорохом песка за окнами. Царь тяжело вздохнул, но в его глазах полыхнуло не отчаяние, а гнев.

– Ты знаешь, дочь моя, – произнёс он медленно, не оборачиваясь, – буря, что надвигается, не пощадит никого. Ни наших врагов, ни наших союзников. Даже богам, думаю, придётся укрыться от её дыхания.

Нилуфар стояла позади – стройная, тихая, в светло-голубом покрывале, словно сама прохлада в этом знойном дворце. Она не понимала, куда клонит отец, но чувствовала тревогу в его голосе.

– Отец, ты говорил о буре уже не раз. Но ведь наши мастера строят укрепления, а воины готовы. Разве этого мало?

Перуз тяжело выдохнул. На его лице проступила усталость – не физическая, а та, что приходит к тем, кто слишком долго несёт власть.

Он повернулся, и в его глазах отразилось что-то между болью и решимостью.

– Мало, – сказал он. – Тарвеш богат железом, камнем и руками, но не тем, что нужно, чтобы возвести Купол защиты. У нас нет лунного кварца, нет соляного стекла, что делает сплав прозрачным и крепким. Эти материалы – у наших союзников.– Он подошёл ближе и опустил руку на плечо дочери.

– Эмирство Зарава владеет залежами кварца, без которого купол рухнет от первого ветра. А государство Шамир добывает редкую соль из своих морских гротов – без неё не выйдет застывший сплав.

Если заключить союз с одним из них – если ты станешь женой одного из принцев, – мы получим доступ к одному из этих ресурсов. И не просто доступ – они станут нашими.

Нилуфар вздрогнула.

– То есть… ты хочешь сказать, что мой брак – это сделка?

– Нет, – Перуз нахмурился, – это спасение.

Он подошёл к карте, которая висела в покоях Нилуфар. До ее рождения это были его покои и он оставил ее тут. По ней шли линии – маршруты ветров, очаги бурь, места, где в песке уже начали гибнуть караваны.

– Скоро буря накроет весь Тарвеш, и тогда не спасёт ни золото, ни войска. Если мы не построим купол, всё, что я создал, станет пылью. И тогда не останется ни трона, ни твоего имени, ни моего.

Только ветер.

Она опустила глаза. Сердце сжалось – ей хотелось сказать, что любовь нельзя измерить кварцем или солью, но вид отца, уставшего и гордого, остановил её.

– А если… – начала она тихо, – если я не смогу любить ни одного из них?

Перуз посмотрел на дочь. В его взгляде было всё – и власть царя, и боль отца.

– Любовь – роскошь для тех, кто живёт под защитой. А наш долг сейчас – эту защиту построить.

Когда купол будет возведён, когда буря пройдёт… может быть, тогда ты сама выберешь, кого любить.

Он замолчал.

Сквозь открытое окно ворвался ветер, принёс запах горелого песка и едва слышный гул – далёкий, но неотвратимый.

Буря приближалась.

На другой стороне реки жизнь текла в ином ритме – более мягком, но честном. Раним, молодой, гибкий и с глазами, в которых пылал огонь, стоял на тренировочном дворе и упорно отрабатывал выстрелы. Рядом, как неизменный компас и надёжная опора, был его крестный – Соруш, человек с морщинами у глаз и руками, вырубленными годами закалки.

– Держи локоть выше, Раним, – учил Соруш, его голос был ровным, как камень у фундамента. – Без этого тетива никогда не пойдёт туда, куда надо. Глаз важен, но без техники он – лишь ветер.

Раним натянул тетиву, тело согнулось по привычке, и стрела вырвалась из лука. Она пронеслась по воздуху и ударила почти в сердце мишени.

– Почти, – вздохнул Соруш, наклонив голову. – Почти, но не достаточно.

– Я бы стрелял лучше, – ответил Раним, опуская лук, – если бы книги не отнимали у меня столько времени. Учёба – это тоже бой, только другим мечом.

– Книги разветвляют ум, – кивнул Соруш. – Будущий царь должен быть гибким: и мечом владеть, и словом. Дипломатия – ещё одно поле битвы.

– Если бы наш царь был бы так же гибок – пробормотал Раним, и в его голосе слышался едва скрытый упрёк. – Но одного красноречия мало, если над головой бушует буря.

Соруш постучал по плечу молодого человека – не угрожающе, а как бы напоминая о широте ответственности:

– Купол, Раним. Пока мы спорим, люди гибнут. Мы пытались договариваться с Тарвешем – гонцы, письма, приглашения. Перуз игнорирует. И что толку от разговоров, если буря вернёт всё в прах?

– Я не буду ждать, пока ветер выкосит наши поля и дома, – сжатые губы Ранима выдавали решимость. – Нужно действовать.

Соруш лишь тяжело вздохнул: мудрость лет делала его спокойным, но в глазах читалась тревога и понимание цены этого спокойствия.

Раним ушёл в сторону покоев, но дорогу ему преградил Малек – задорный сын Соруша, который всегда мог вытащить разговор в сторону лёгкости и не принимать всерьёз мир, где даже тени были серьёзны:

– Ну и зачем ты мучаешь себя каждый день, как будто собираешься в поход на демонов, а не просто тренируешься ради формы?

Раним обернулся. Малек стоял, прислонившись к колонне, в белой тунике и с ленивой улыбкой на лице. В его руках покачивался бурдюк с вином, а на плече висел короткий меч – скорее для вида, чем для дела.

– Дисциплина, Малек, – ответил Раним, усмехнувшись. – Если хочешь попасть в цель, нужно не просто смотреть, но и видеть.

– А я вижу прекрасно, – сказал Малек и сделал большой глоток. – Например, я вижу, как сегодня на рынке появились новые красавицы. Близняшки. Одинаковые, как два лепестка жасмина. Ты бы посмотрел, Раним. Они спрашивали о тебе.

Раним покачал головой, слегка улыбнувшись.

– О, нет. После твоих «советов» я уже научен опытом. В прошлый раз ты говорил то же самое, и «лепесток жасмина» оказался дочерью мясника. И весьма… разговорчивой.

Малек рассмеялся громко и искренне:

– Ну, зато она умела жарить баранину лучше всех в Далсаре!

– Возможно, – ответил Раним, улыбаясь, – но я всё же предпочитаю тренировки, а не мясные лавки.

Малек подошёл ближе, прищурившись.

– Ты слишком серьёзен, друг мой. Сколько тебе лет? Двадцать один! А говоришь, как старец из монастыря. Разве жизнь дана нам только для долга?

– Может, и не только, – задумчиво ответил Раним, глядя в сторону крепостных стен, где уже розовело небо, – но долг – то, что делает жизнь стоящей.

Малек фыркнул и хлопнул его по плечу:

– Вот увидишь, когда в твою жизнь войдёт любовь, ты забудешь все эти мудрые слова.

Раним посмотрел на него с лёгкой улыбкой, в которой проскользнула тень предчувствия.

– Возможно. Но пока пусть любовь подождёт.

Раним направился в покои к отцу. Дверь в покои открылась, и он вошёл туда, где царь Сирус, даже лёжа, умел оставаться центром двора: в деловом, почти отеческом тоне обсуждал он снабжение рынков и прощальные шутки торговцев. Раним нашёл в отце некоего друга и одновременно преграду.

– Отец, – начал он прямо, – почему ты перестал пытаться достучаться до Перуза? Мы можем просить помощи у Солмириона или Аравана. Союзники помогут.

Сирус отложил бумаги и посмотрел на сына с лёгкой усталостью и той же мягкой печалью, что и у любого правителя:

– Сынок, мир – не игра в карты, где ставишь и берёшь. Просьба за помощью – это долг, и долг оборачивается обязанностью. Попросим помощи у одних – они попросят что-то в ответ. Отдадим землю – отдадим хлеб. Продадим рабов – станем слабее. Я знаю цену каждого решения.

Раним вспыхнул:

– Пока мы считаем потери, буря не ждёт! Наши люди гибнут!

– И ради войны мы только отдадим больше? – тихо спросил Сирус. – Я не хочу, чтобы ты вырос в битве, сын. Я хочу, чтобы ты был мостом между народами, а не мечом.

Но слова отца не прибили огня в груди Ранима – они лишь усложнили его чувство вины. Его идеал поведения сцепился с реальностью: мудрость правления против неотложной нужды спасения.

Тем временем, в тронном зале Далсара, Перуз, одинокий в окружении придворных, продумывал свои ходы – напротив него, Мортеза, старший сын, уже словно готовился принять бремя, которое может оказаться слишком тяжким даже для сильных плеч. Перуз шептал о куполе как о клятве, но голос его дрожал от усталости и горечи:

– Ты найдёшь материалы любым способом! – грозил он Мортезе, – но не смей упоминать Сируса. Он – змей в овечьей шкуре.

Вечернее солнце клонилось к закату, заливая зал алым светом. Окна тронного зала были приоткрыты, и лёгкий ветер колыхал тяжёлые шторы из золотой парчи.

Перуз сидел на троне – уставший, но всё ещё величественный. Мортеза стоял перед ним, с холодным блеском в глазах, руки скрещены на груди.

– Ты знаешь, Мортеза, – начал Перуз, устремив взгляд в окно, – буря, о которой говорят старейшины, не просто ветер и песок. Это – предвестие перемен. Если мы не построим купол вовремя, Тарвеш и Далсар превратятся в пыль.

– Я слышал, – ответил Мортеза ровно. – Но разве не для этого у нас есть союзники?

– Именно. – Перуз повернулся к нему. – В Шамире и Хадране есть всё, что нам нужно. Пусть не те же материалы, что у Далсара, но близкие по прочности. Я хочу, чтобы ты возглавил переговоры.

Мортеза приподнял бровь.

– Переговоры? Или очередную демонстрацию силы?

Перуз слабо улыбнулся:

– Не всегда сила побеждает. Иногда сердце и слово могут сделать то, чего не добьётся меч.

Мортеза тихо усмехнулся, но в его усмешке слышалось презрение.

– Слова не удержат стены, отец. Только камень и сталь.

– Потому я и посылаю тебя, – сказал Перуз, поднимаясь. – Ты умеешь убеждать, когда хочешь. А ещё… – он сделал паузу, – в Хадране есть дочь царя. Говорят, она умна и необычайно красива. Союз с их домом укрепил бы позиции Тарвеша.

Мортеза медленно поднял взгляд, глаза сузились.

– Красота, говоришь?..

– Возможно, судьба сама даст тебе знак, – произнёс Перуз, не заметив, как лицо сына затвердело.

Мортеза шагнул ближе, в голосе его послышалась ледяная усмешка:

– Судьба? Нет, отец. Я не ищу жён и не ловлю знаков. Есть лишь одна невеста, достойная моей руки.

Перуз нахмурился.

– И кто же она?

Мортеза улыбнулся – холодно, почти хищно.

– Власть. Она одна не предаёт и не стареет.

Меж ними повисла тишина. Ветер качнул факел у стены, пламя на мгновение выхватило из тени лицо Мортезы – в нём читалась одержимость. Перуз опустил взгляд, тяжело вздохнув.

– Осторожнее, сын, – тихо сказал он. – Любовь к власти – самый опасный из ядов.

Мортеза склонил голову, и уголок его губ дрогнул.

– А я умею обращаться с ядами, отец.

Он сделал шаг назад, но внезапно, словно сменив настроение, добавил мягче:

– Но ты прав. Мир и союз важнее всего. Я отправлюсь в Хадран и сделаю всё, чтобы добыть материалы. Обещаю.

Перуз облегчённо вздохнул, в глазах его мелькнула надежда.

– Рад это слышать, сын. Тогда… выпьем за успех.

Он хлопнул в ладони – двое слуг принесли серебряный поднос с вином. Перуз собственноручно наполнил бокалы – густая рубиновая жидкость заиграла в свете факелов.

– За Тарвеш. За наш дом и за то, чтобы ты доказал всем, что достоин своего имени, – произнёс Перуз и поднял кубок.

Мортеза ответил кивком.

Они чокнулись – звон серебра разлетелся по залу, как крик судьбы.

Перуз залпом выпил, с наслаждением выдохнув.

Мортеза же лишь поднёс кубок к губам, позволив вину едва коснуться языка. Он сделал вид, что опустошил бокал, и поставил его обратно на стол.

– Удачи тебе, сын, – сказал Перуз, довольный. – Пусть боги хранят твой путь.

– И твой, отец, – ответил Мортеза. В его голосе слышалась странная мягкость, почти ласка.

Он поклонился, развернулся и вышел из покоев, тихо прикрыв за собой двери.

В ту же ночь, стоя на балконе своих покоев, Мортеза долго смотрел на огни столицы. Ветер трепал его чёрный плащ, а в глазах отражался холодный блеск факелов.

– Любовь к власти – яд, – повторил он, тихо усмехнувшись. – Что ж… Я выпью его до дна.

Вино было крепким, сладким, с лёгкой терпкой ноткой граната. Перуз откинулся на резной спинке кресла, чувствуя, как тепло напитка разливается по телу.

Он закрыл глаза, улыбнулся – сегодня ему показалось, что в сыне наконец пробудилась искра разума, что, возможно, их отношения смогут стать другими.

За окнами вечер медленно переходил в ночь. Факелы на башнях вспыхнули ярче, ветер усилился, гоняя песок по двору.

Перуз поднялся и подошёл к балкону. Внизу мерцали огни города, слышались далёкие крики торговцев, запах свежего хлеба с базара пробивался даже сюда, в царские покои.

Он глубоко вдохнул.

– Всё изменится… – тихо сказал он самому себе. – Мортеза повзрослел. Может быть, и вправду всё наладится.

Но внезапно лёгкое головокружение заставило его опереться рукой о перила.

Мир чуть дрогнул, вспыхнул и затих. Перуз нахмурился, покачал головой – «усталость», подумал он. «Слишком много забот».

Он сделал шаг назад, но ощущение слабости не проходило. Горло пересохло, и странный металлический привкус остался на языке.

Он нахмурился.

– Вино?.. – шепнул он себе под нос, но тут же отмахнулся. – Глупости. Просто устал.

Он сел обратно в кресло, прикрыв глаза.

Огонь в камине плясал, бросая на стены живые тени.

И среди них одна – тёмная, вытянутая – словно отделилась от остальных.

На балконе напротив, скрытый в глубине ночи, стоял Мортеза. Его фигура была почти неразличима в темноте, лишь серебряный блеск кинжала на поясе выдавал присутствие.

Он молча наблюдал, как в окнах отцовских покоев гаснет свет – сначала один факел, потом другой.

Ветер ударил сильнее, сорвав с крыши клочок ткани.

Мортеза тихо усмехнулся.

– Спокойной ночи, отец, – произнёс он еле слышно. – Пусть сон твой будет долгим…

Он развернулся и скрылся в тени коридора, оставив за собой лишь шелест шагов и предвещание беды, что уже закралась в сердце дворца.)

Мортеза медленно спустился в свои покои. Каменные стены коридора дрожали от сквозняка – буря снаружи усиливалась, и факелы мерцали, будто дыхание ночи пыталось их задуть.

Он вошёл в комнату, захлопнув за собой тяжёлую дверь.

– Подготовь мне одежду на завтра, – бросил он, говоря служанке, – и… вина. Ещё вина.

Из тени у колонны послышался шорох. Маленькая, хрупкая фигура склонилась в поклоне. Это была Фрия – молодая служанка с тёмными глазами и неестественно спокойным лицом.

Она медленно подошла, держа на подносе серебряный кувшин.

– Ваше высочество, – тихо произнесла она. – Вы не спите?

– Не твоё дело, – ответил Мортеза раздражённо, но его голос звучал глухо, будто он был где-то далеко.

Фрия наполнила кубок. Её руки чуть дрожали, но не от страха – от возбуждения.

Она бросила короткий взгляд на Мортезу – высокий, в чёрной тунике, его глаза блестели, как у зверя в темноте.

– Я… я видела, как вы проходили мимо зала. – Её голос был еле слышен, почти шёпот. – Все говорят, что вы – как сам огонь. Сильный, бесстрашный… и никого не боитесь.

Мортеза медленно повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то – смесь усталости и ледяной насмешки.

– Глупые разговоры. – Он подошёл ближе. – Люди всегда говорят то, чего не понимают.

Фрия опустила глаза.

– Но я понимаю… – прошептала она. – Я вижу, как вам тяжело. Вы одиноки. Все вокруг завидуют вам… боятся вас. Но я не боюсь.

Мортеза замер, на миг заинтересовавшись.

Он взял кубок из её рук, не сводя с неё взгляда.

– Не боишься? – усмехнулся он. – А ведь должна бы.

– Нет, мой повелитель, – она подняла на него взгляд. – Я бы отдала жизнь за вас. Если бы вы велели – я бы сделала всё. Любое зло… любую тайну…

Он прищурился.

В этом взгляде не было ни нежности, ни жалости. Только холодное любопытство, как у хищника, впервые встретившего странное существо, не бегущее от него.

– Запомню, – тихо сказал Мортеза. – Возможно, однажды твои слова пригодятся.

Он прошёл мимо неё и сел в кресло, облокотившись на подлокотник. Фрия, словно заколдованная, стояла, не в силах отвести взгляда.

В её глазах пылала одержимость – та самая, что бывает у людей, потерявших границу между любовью и безумием.

Когда Мортеза отвернулся, она тихо коснулась пальцами его бокала, будто пытаясь через прикосновение к стеклу ощутить связь с ним.

– «Я не позволю тебе исчезнуть, – прошептала она, – даже если весь мир обратится в пепел».

Ветер за окном взвыл, и в пламени свечи мелькнула тень – тонкая, как улыбка демона.

Глава 2

Закатное солнце золотило реку, превращая её в огненный поток. Азиза бежала босиком по песку, визжа от радости. Сёстры смеялись, прячась друг за друга, а ветер развевал их длинные волосы.

Она не думала ни о чём, кроме игры. Мир был прост и ярок: вода, песок, смех.

Но вдруг всё изменилось.

Гул копыт пронёсся с холма, будто сама земля ожила и начала греметь. Азиза остановилась, глаза расширились. На берег реки въехал отряд всадников в сверкающих доспехах. Лошади фыркали и били копытами, воздух запах железом и пылью.

– Азиза, беги! – закричала старшая сестра, но ноги девочки приросли к земле.

С криком «Вперёд!» передовой всадник – высокий мужчина с густой бородой и глазами, полными ярости, – рванул на неё. Это был сам Перуз. Рядом с ним ехал его сын Мортеза, юный, но уже жестокий, с холодной усмешкой на лице.

Азизу подхватили грубые руки. Она закричала, брыкаясь, царапаясь, но её маленькие ладони скользили по металлу доспехов. Мир качался и трясся, когда её подняли в седло.

– Отец, зачем нам эта девчонка? – спросил Мортеза, с любопытством глядя на плачущую пленницу. – У неё нет силы, нет пользы.

– Глупец, – рыкнул Перуз, не спуская взгляда с реки. – Каждая пленённая душа – кирпич в нашей власти. Их матери будут молиться, их отцы будут проклинать, а мы будем сильнее.

– Но она всего лишь ребёнок, – настаивал Мортеза, нахмурившись. – Пусть бежит за своими сёстрами.

Азиза слышала каждое слово. Её сердце колотилось так, будто вырвется наружу. «Отпустите меня… я не хочу… мама…» – шептали её губы, но голос тонул в ржании коней.

Перуз обернулся к сыну, его глаза блеснули.

– Посмотри на неё, Мортеза. Сегодня она плачет. Завтра будет прислуживать в моём дворце. А однажды, если боги решат, станет пешкой в игре, которую мы ведём против Сируса. Никто не мал для судьбы, даже эта крошка.

Мортеза отвёл взгляд, но в его глазах мелькнула искра – смесь сомнения и тайного сочувствия.