ТЕНЬ БОГА

ПРОЛОГ

Посвящается

Андрею Михайловичу Сморчкову —

моему Учителю, который открыл мне Рим...

...и Марку.

Тому, кто был, есть и будет.

Воин в прежней жизни. Воин в этой.

Он ушёл, когда мне было семнадцать.

Но остался — в каждом шаге по античным камням,

в каждом слове, в каждом ударе сердца этого романа.

Мы встретились с ним заново — здесь, между строк.

И придумали эту историю вместе.

О любви, которая сильнее смерти.

О верности, которую не сломать.

О воине, который не уходит навсегда.

Пролог

Кабинет Гая Аквилия Нигра, Палатин, Рим. Лето 82 года

от Рождества Христова.

Воздух в кабинете был прохладен и сух. Пах он чем-то неживым, как может пахнуть теплая пыль давно забытого всеми склепа, куда случайно проник единственный лучик солнца и там за несколько часов самозабвенно пытался согреть все то, что веками оставалось холодным. И эта мертвая теплая сушь представляла собой полный контраст с вязким, дымным зноем, висевшим над Городом. Потому что зной последнего летнего месяца Рима был влажным, смрадным, тяжелым, но живым.

. Гай Аквилий Нигер, теневая правая рука Домициана, человек, чья власть зиждилась не на легионах, а на контроле над информацией и страхом самого императора, стоял у окна, спиной к комнате, где царил безупречный, мёртвый порядок. Не статуэтки богов украшали его стол, а инструменты власти: заострённые стили, рулоны пергамента и абак — счётная доска, его верная собеседница. На ней лежали несколько гладких, отполированных пальцами галек — калькули. И у всех этих предметов, окружавших человека, давно превратившегося в хорошо отлаженный механизм, как и у всего неживого, не было голоса. Камешки-калькули не звенели, соприкасаясь друг с другом и с иными предметами. Они сухо и мертво щёлкали. Тихий, методичный звук мыслительного процесса.

Нигер смотрел на Рим, раскинувшийся в багровой дымке заката, и не видел Вечного Города. Он видел свое отражение - механизм. Сложный, громоздкий, вечно грозящий заклинить где-нибудь в провинции или в сточной канаве Субуры. Дым из тысяч очагов был не признаком жизни, а индикатором работы этого механизма. Гул — не музыкой толпы, а предсказуемым шумом системы.

Империя не имеет души, — думал он, перекатывая гальку в ладони. У неё есть баланс. Приход и расход. Домициан Его тонкие губы чуть дрогнули. Домициан не император. Он — самая дорогая, самая капризная и непредсказуемая деталь в этой конструкции. Моя задача — смазывать её, подтягивать. Не дать сорваться с оси и не разнести всё вдребезги.

Он отвернулся от окна. Его взгляд, светло-серый, почти бесцветный, как зимний лед на Тибре, скользнул по аккуратной стопке донесений на краю стола. Слухи. Вечные слухи. Они текли в Рим со всех концов света, как гной из нарыва: о потомках Юлиев, о выживших родственниках Гальбы И, конечно, о Флавиях. Не о тех, что на троне. О других. О побочных ветвях. О внебрачных детях его же отца, Веспасиана. О дальних родичах обожествлённого брата, Тита. О Тенях.

Домициан, требовавший, чтобы его называли «Господином и Богом», боялся не заговоров сенаторов. Сенаторов можно было купить, запугать, убить. Он боялся, что кто-то может оспорить его личное право быть единственным Господином и Богом этого Города и всей его Империи. Боялся до дрожи в пальцах, что где-то есть человек, в чьих жилах — без его дозволения — течёт та же кровь Флавиев, которая текла в нем, в его отце и в его сиятельном брате. И этот простой факт ставил под вопрос его исключительное право и бросал тень на его божественное солнцеподобие. Потому каждую такую тень следовало найти и стереть. Уже стёрли немало.

Одного дальнего родственника – по надуманному обвинению в «преступном легкомыслии». Другого - утопили в безвестности архивов. Кого-то – сослали в дырявую крепость на Дунае.

Глупо, — холодно констатировал ум Нигера. Уничтожать надо причины, а не болезнь. Болезнь — его собственный страх, его ненасытная жажда быть единственным и непогрешимым. Но лечить её не в моей власти. Только управлять.

И именно управление этим страхом было истинным источником его силы. Он поставлял императору врагов — отточенных, убедительных, но, как правило, безопасных для каркаса империи. А иногда иногда он задерживал информацию. Слух о каком-нибудь безумном ветеране в глухой провинции, бормочущем о родстве с Веспасианом. Пыль. Но если вовремя не доложить, а потом, в критический момент, «героически раскрыть» мнимый заговор — это укрепляло его позиции как ничто иное. Страх Домициана был для Нигера не проблемой, а ресурсом. Самой стабильной валютой в империи.

Его пальцы сомкнулись вокруг гальки. Щёлк. Звук окончательного решения, мысленного арифметического итога.

Физически существующие конкуренты — переменная, которую можно вычислить и устранить. А вот призраки в голове повелителя их не уничтожить. Их можно только бесконечно кормить, чтобы они не обратились против тебя самого.

Он подошёл к столу. Его тога, простая и безупречно белая с узкой пурпурной полосой всадника, не шелохнулась. Руки, чистые, с коротко остриженными ногтями, легли на дерево.

Его взгляд упал на самый свежий свиток в стопке. Кожаный футляр, запылённый от дальней дороги. Но не с Рейна. С Дуная. Печать, вдавленная в тёмный воск, была не легионным орлом. Это был оттиск перстня-щита: в центре — рельефный шлем, а по окружности — лаконичная надпись, читаемая лишь при определённом свете: L VII C P F. Седьмой Клавдиев, Верный и Преданный. Легион, чей орел стережёт дунайские переправы. И ниже, мельче, выдавлено одно слово: EX ACTIS. Из архивов.

Свиток прибыл не из чужой, рейнской твердыни. Он прибыл из самого сердца владений легиона — из Лауриака. Главной крепости на Дунае, где десятилетиями копились рапорты, списки потерь и личные дела солдат. Кто-то там, в тишине каменных скрипториев, вороша старые папки, наткнулся на пыльную деревянную табличку и понял, что в руки ему попал не на мусор, а тихий, забытый всеми подземный ключ.

Нигер развязал шнурок и развернул пергамент. Текст был краток: донесение агента, внедрённого в канцелярию легата. Суть: при ревизии обнаружена личная вощёная табличка покойного центуриона Сатурнина. На ней — предсмертное письмо. Прилагается копия текста. Оригинал, дабы не привлекать внимания, оставлен в архиве Лауриака, упакован в кожаный чехол и снабжён меткой, известной лишь агенту. «Ожидаю указаний о его изъятии или уничтожении».

Нижняя часть пергамента была аккуратно отрезана — на ней, неуклюжим почерком переписчика, был воспроизведён тот самый текст с воска. Нигер пробежал его глазами. Уголок губ дрогнул. «Сын легионера и внук флавиевского вольноотпущенника... Идеально».

Он не стал его разворачивать. Не сейчас. Он взял самую тяжёлую, самую гладкую гальку с абака и положил её сверху на свиток, прижимая кожу к дереву. Чтобы не свернулся и не улетел.

Щёлк.

Пусть полежит. Всё в этом мире имеет свой срок. И свою цену. И свою тень. А эта тень теперь имела не только имя, но и материальное доказательство, запертое в каменной кладовой за тысячу миль. И человека по имени Марк, который пока ещё даже не подозревал, что его судьба, его кровь и его тайна уже внесены в каталог под отдельным номером. Оригинал ждал в архиве.

Копия лежала здесь, под холодным камнем расчёта, ожидая решения главного архивариуса Империи.

Глава 1

Глава первая

Солдат Империи

На закате даже камни стонали от жары. Тит, мальчишка-водонос, прижавшись спиной к чуть теплому боку колодца у Порта-Капены, смотрел, как над выжженной равниной вздымается марево. Воздух гудел от зноя, густого, как оливковое масло на дне кувшина. На обочине дороги лежала собака, вытянув длинный розовый язык, и даже мухи на ней ленились, еле двигая лапками и стараясь поглубже засунуть головы в короткую, липкую от вонючей влаги шерсть. Последние путники — группа купцов с ослами — волоклись к воротам, обливаясь потом, лица у них были серые, как грязная штукатурка. Тит зевнул. Идиоты. Кто едет в Рим в такую пору? Только те, кому очень надо. Или те, кому всё равно.

Тень на дороге отделилась от кучки купцов и двинулась к воротам ровным, упругим шагом. Одинокая ровная тень. Тит прищурился. Сначала он увидел только силуэт: высокий, поджарый, без лишней тяжести в плечах. Он шёл не как все — не волоча ноги и не вышагивая важно, а как-то по-другому. Словно расстояние для него было не препятствием, а привычным делом, которое нужно просто сделать. Тит выпрямился, сбрасывая с себя лень. Интересно, это его клиент или нет?

Человек приблизился, и мальчик начал считать детали, как считал медяки в ладони. Плащ — выцветший до цвета дорожной пыли, но накинут ровно. Под ним — простая туника, подпоясанная так чётко, что ни одной лишней складки. На ногах — стоптанные, но крепко зашнурованные калиги. Солдатские. Из сумки на ремне выглядывала рукоять чего-то, завернутого в холстину. Не меч — слишком коротко. Нож, что ли?

И руки. Когда мужчина поправил ремень, Тит увидел его кисти. Крупные, с выпирающими костяшками, исцарапанные в мелких белых шрамах. А на внешней стороне правой ладони — странные, грубые ссадины, старые и вновь потрескавшиеся. Не от лопаты. Тит видел такие у лучника, который иногда ночевал у хозяина. Эти руки не копали и не таскали. Они что-то сжимали. Держали. Долго и крепко.

Мужчина подошёл совсем близко, и тут мальчик поднял глаза на его лицо. И сначала увидел не глаза, а шрам. Бледную, тонкую полосу, тянущуюся от скулы почти до подбородка, будто кто-то провёл по коже тупой стороной лезвия. Шрам был старый, но он не уродовал лицо, а лишь прочертил на нём чёткую, нестираемую границу между «до» и «после». И лишь потом Тит встретился с его взглядом.

Мужчина смотрел не на него. Он смотрел сквозь него, на ворота, на стражников, оценивая что-то своё. Глаза были светлые, но не голубые, а серые — холодные и прозрачные, как лёд в чане зимой. В них не было ни усталости от пути, ни раздражения от жары, ни любопытства к новому месту. Только ровное, спокойное внимание. Так смотрит кот, замерший перед прыжком на мышь, — без злобы, просто констатируя факт и рассчитывая траекторию.

От этого безразличного, ясного взгляда по спине Тита пробежал холодок, несмотря на духоту. Он неосознанно отодвинулся, прижавшись к шершавому камню колодца. Он не крикнул: «Воды, господин!». Не потянулся с ковшом. Инстинкт, выточенный на улицах, прошептал ему: «Этот не заплатит. Этому не надо. И лучше бы все проходили так же молча».

Мужчина прошёл мимо, не обернувшись. У самых ворот он, не замедляя шага, вынул из-за пазухи деревянную дощечку и молча поднял её на уровень лица. Стражник, усталый и потный, в потёртых доспехах, бросил взгляд на табличку, потом — в эти серые глаза. Что-то он в них прочёл. Он не стал протягивать руку, не стал задавать вопросов. Он просто кивнул, коротко и уважительно, и посторонился.

Незнакомец шагнул под свод ворот и растворился в густеющей синей тени, ведущей в грохочущее чрево Рима.

Тит выдохнул, только теперь поняв, что задержал воздух. Он посмотрел на свои ладони — мелкие, грязные, без единого шрама. Потом снова туда, где только что стоял тот мужчина. И вдруг, яростно, потёр рукавом лицо, смахнув пот и непонятный стыд. Ему дико, до боли в горле, захотелось, чтобы когда-нибудь — через много лет — его собственные руки стали такими же. Значительными. Спокойными. Чтобы и на него смотрели не сверху вниз, а так — молча, отводя глаза.

А Рим жил своей обычной жизнью, невзирая на жару. Как огромный, сытый после недавней удачной охоты зверь, растянувшийся на семи холмах. Он лениво переваривал добычу, и шевеление у его ворот – появление очередного путника – было для него не больше, чем лёгким щекотанием в боку. Зверь даже не открывал глаз. Он лишь чуть изменил ритм дыхания, и этот новый ритм встретил Марка, едва тот шагнул из ослепительного света заката под сырой, прохладный свод ворот Порта-Капена.

Гул, который снаружи казался единым рокотом, здесь, в каменной глотке, расслоился на голоса. Крики разносчиков, ржание ослов, скрип телег, брань погонщиков, плач ребёнка, взрыв хохота из таверны – всё это сливалось в оглушительную, густую кашу звука. И запах. Не просто вонь. Целая иерархия вони: едкий дым чадящих светильников, сладковатая прель гниющих овощей, тяжёлый дух человеческого пота и мочи из сточной канавы, и поверх всего – пряный, навязчивый аромат жареного мяса и лепёшек, который заставлял слюну бежать даже сквозь усталость. Марк сделал глубокий вдох, втягивая этот воздух, как вдыхают запах родного лагеря. Пахло цивилизацией. Пахло Римом.

Его заметили, но не увидели. Стражник у внутренней стороны ворот, тот самый бородатый детина, перебросился репликой с напарником, старым служакой с лицом, как у сушёной груши:

— Ещё один с Дуная?

— По походке видно, — буркнул старый, не глядя на Марка, сплёвывая в канаву. — Все как на подбор. Угрюмые.

Марк прошёл мимо, не меняя шага. Ярлык был навешен точно: угрюмый с Дуная. Он был здесь не личностью, а типом. Деталью пейзажа.

Он двинулся по переулку, ведущему к Субуре, растворяясь в толпе. Его плечо задело плечо какого-то писца, тот буркнул что-то недовольное, но, встретившись взглядом с серыми, ничего не выражающими глазами, поспешно отвёл свой. Рядом прошёл ортяд преторианцев – человек десять-двенадцать, не строем, а такой разваливающейся, уверенной в себе гурьбой. Их начищенные до зеркального блеска доспехи резали глаз после выцветших полевых плащей. Один из них, молодой центурион с холёным лицом, скользнул взглядом по Марку, по его стоптанным калигам, по простому ремню, и чуть кивнул. Не приветственно. Скорее, как хозяин, милостиво признающий присутствие чужой, но полезной собаки. Марк в ответ лишь слегка опустил подбородок – ровно настолько, чтобы это не сочли вызовом, но так, чтобы не выглядело подобострастием. Иерархия была соблюдена.

Вокруг царило странное, нервное оживление. Не праздник, а его суррогат. На перекрёстке раб на трясущейся лестнице вешал на статую Домициана гирлянду из увядающих цветов. Мраморный взгляд «господина и бога» был устремлён в небеса с таким напыщенным величием, что казался карикатурой. У подножия постамента, в луже из помоев и объедков, копошился нищий. Грязная тряпка не скрывала культи, где когда-то была кисть руки. Отрублена за воровство, подумал Марк без эмоций. Или за что-то ещё.

Рим изменился. Изменился с тех пор, как год назад на престол взошёл младший сын Веспасиана. В воздухе висело нечто большее, чем запах и шум. Висел страх. Он проступал в мелочах. В том, как двое всадников в белоснежных, но не по-летнему тяжёлых тогах, о чём-то оживлённо беседовавшие, вдруг резко умолкали, заметив приближающийся патруль городской стражи. В том, как неестественно громкий смех из-за дверей харчевни обрывался на полуслове, словно его перерезали ножом. И в том, что было самым красноречивым: следы.

Марк видел их профессиональным взглядом разведчика. На стене кирпичного дома – свежее, кричаще-белое пятно извести, замазавшее какую-то надпись. На углу форума – пустой гранитный пьедестал. Статую кого-то из знати снесли недавно, камень ещё не успел покрыться городской копотью. Где-то здесь, в двух шагах от храма Весты, могла валяться в пыли отрубленная голова какого-нибудь сенатора, обвинённого в «оскорблении величества». Или не валяться – казни могли быть и менее публичными, но от этого не менее известными. «При Тите было иначе», – промелькнуло у него в голове сухой, отстранённой мыслью. Он не тосковал по прошлому императору. Он просто констатировал факт, как констатировал бы смену направления ветра или появление новых укреплений у варваров. Оперативная обстановка изменилась. Город, который он должен был считать сердцем империи, её оплотом, теперь больше напоминал взведённую ловушку. Величественную, мраморную, но ловушку.

Он дошёл до лотка с лепёшками, вытащил из кожаного мешочка мелкую монету. Торговец, жилистый сириец, молча протянул ему плоский, тёплый комок теста, пахнущий тмином. Марк откусил, почувствовав на губах грубую соль, и двинулся дальше, вглубь сумеречной улочки.

Через два десятка шагов его уже нельзя было отличить от других одиноких фигур в поношенных плащах. Рим принял его. Не как гостя. Как ещё одну крупицу в своём песчаном брюхе, как ещё один камешек, что несёт в себе река. Зверь на холмах, казалось, наконец пошевелился, зевнул, и грохот тысячеголосой жизни стал его ровным, всепоглощающим дыханием.

И в этом дыхании окончательно потонули отдельные звуки: и скрип его калиг по камню, и звон оставшихся монет в кошельке, и даже мерный, неспешный стук его сердца, что билось теперь в такт этому древнему, жадному, безумному городу. Городу, в который он пришёл на пару дней по делам своей службы и который уже начинал диктовать ему свои правила. И правила эти позволено было ненавидеть, но бороться с ними было нельзя.

Осталось сделать последнее сегодня: найти ночлег. А потом – рынок. Тунику купить.

Марк

Имя: Марк Кассий Витул. Звание: центурион VII Клавдиева легиона. Задание: доставить в канцелярию прокураторов (officium procuratorum) на Форуме отчёт легата, клятвенные списки новобранцев и денежный сбор — aurum tironicum для пополнения фиска. Статус: выполняется.

Очередь в казначействе двигалась со скоростью обоза, застрявшего в грязи. Я стоял, прислонившись к прохладному мрамору колонны, и чувствовал, как под грубой шерстью туники на левом боку ноет старый шрам — длинный, аккуратный след от германской секиры. Не боль, а напоминание. Тихий голос тела, твердящий: тебе тридцать два, Кассий. Ты ещё цел, но уже не нов.

Семь лет центурионом. Десять — в легионе. Дунай, где лёд сковывал кровь по утрам. Рейн, где туман скрывал засады хаттов. Иудея Иерусалим, пахнущий гарью, кровью и страхом. Я видел, как горят города и как замерзает кровь в жилах на зимних стоянках. А теперь я стоял здесь, в самом сердце Империи, которого никогда не понимал, с мешком монет и двумя свитками, как самый последний раб-гончар.

Ослиная работа, — беззвучно выругался я про себя, глядя, как толстый квесторский клерк с отвратительной неспешностью сверяет печати на каком-то другом документе. На тебя можно положиться, Кассий. Да, можно. На то, чтобы быть вьючным животным.

Наконец, моя очередь. Я молча положил на стойку мешок с характерным звяканьем и два пергаментных свитка, туго перетянутых шнуром с оттиском легионной печати — кабан, оскалившийся над дунайской волной. Клерк, человек с бледным, лишённым солнца лицом, взвесил мешок на руке, покосился на печати, пробормотал что-то невнятное и кивнул. Ни слова благодарности. Ни взгляда. Я был для него не человеком, а функцией. Деталью механизма, который назывался «поступление средств из провинции». И на душе стало от этого даже легче. Чем меньше ты — личность, тем меньше к тебе вопросов.

Задание выполнено. Отчётность сдана. Теперь я принадлежал сам себе. На сутки.

Я вышел на Форум, и слепящее солнце ударило в глаза. Шум, который в переулках был оглушительным, здесь, на открытом пространстве, превратился в мощный, низкий гул — голос самого Рима. Я постоял мгновение, давая глазам привыкнуть, и потёр левое предплечье чуть выше запястья. Под кожей угадывались знакомые линии — стилизованные крылья и змеи кадуцея. Простая татуировка, какие делали себе фракийские наёмники, служившие с отцом. Клеймо, которое я, мальчишка, выцарапал себе иглой и сажей, подражая рассказу о том, как таким знаком метили отряды во времена Гражданских войн. Глупость молодости и тоски. Память об отце, о котором я почти ничего не знал, кроме того, что он был солдатом и погиб, когда Рим брал Иерусалим. Иногда мне казалось, что я набил её не для себя, а для него. Чтобы хоть как-то связать себя с той призрачной фигурой, чьё имя ношу.

План был прост, как утренний развод. Разбить на пункты и выполнять по порядку. Солдатская наука.

Пункт первый: ночлег. Не тратить легионные деньги на постоялые дворы для богатых чужеземцев, а остановиться у старого ветеринара Секста, в Субуре. Он лечил коня моего бывшего декана, а я как-то помог ему выбить долг с одного поставщика сена. Будет рад и не оберёт. Пункт второй: экипировка. Моя туника после долгой дороги выглядела так, будто в ней не просто потели, а умирали. Нужна новая, простая, гражданская. И обменять дунайские сестерции на римские, чтобы не вызывать лишних вопросов у торговцев.

Пункт третий: отложить. Тело, уставшее от дороги и напряжённой собранности, напоминало о себе не только ноющим шрамом. Там, под рёбрами, копилась знакомая, простая пустота. Мышечная тяжесть, которую не снимешь ни вином, ни отдыхом. После долгого похода, среди одних мужчин, это было нормой. Мысль мелькнула цинично и просто: «Найдётся какая-нибудь служанка в таверне Секста или та, что торгует собой у рынка возле фонтана. Лицо не важно. Важно, чтобы взяла монету и не заговорила. Просто женщина. Чтобы сбросить это. Чтобы на пару часов перестать быть центурионом Кассием, а стать просто телом. Потом — сон. А завтра — обратная дорога к своим. К порядку. К тишине, где всё понятно: друг, враг, приказ».

Я свернул с Священной дороги на Аргилет, короткий путь писцов и мелких торговцев. Здесь уже пахло не мраморной пылью и ладаном, а чернилами, пергаментом и затхлостью человеческих тел – неизменной спутницей долгой сидячей работы. Затем повернул в узкий переулок, ведущий в Субуру, и мир снова переменился.

Воздух стал густым и вязким. Он неумолимой лавиной прорывался внутрь, погружая осязание в топлое гнилое болото, где смешались в жестокой какофонии и запах тухлой рыбы с ближайших лавок, и резкий дух чеснока, сладковатая вонь перезрелых фруктов, и, как навязчивый лейтмотив, всё тот же запах потной человечины, деловито копошащейся во чреве городского рынка. Я автоматически прижал руку к кожаному кошельку на поясе. Здесь, в этих каменных кишках города, нужно было держать ухо востро. Даже днём.

Я пробивался сквозь толчею, пробегая взглядом вывески и лица. Глаза искали лоток с одеждой. Мысли были заняты расчётом: цена туники, курс обмена, сколько останется на еду и на ту самую, смутную статью расходов под названием «пункт третий». Всё должно было уложиться в пару часов. Эффективность. Чёткость.

И вдруг мой взгляд, скользивший по прилавку со стоптанной обувью, поймал вспышку. Не серебра, не меди. Золота. Ярких, солнечных, живых волос. Они выделялись в этом серо-коричневом море грязи, как факел в пещере.

Остановился. Не специально. Просто замер на шаг.

Это была девушка. Гречанка, судя по чертам лица и простому, но чистому хитону. И её хватал за запястье здоровенный мужлан в заскорузлом, замасленном фартуке мясника. Его лицо было красно от злости, он что-то хрипло выкрикивал, брызгая слюной: «верни деньги, сука! Снадобье твоё — отрава!».

Но дело было не в нём. Дело было в ней.

Она не плакала. Не умоляла. Сопротивлялась. Её лицо, бледное от гнева, было обращено к нему, и в глазах горел не страх, а чистая, яростная непокорность. Она пыталась вырвать руку, и в этом движении была не беспомощность, а сила. Та самая сила, которую я видел у лучших своих солдат, загнанных в угол, но не сломленных. В её позе, в этом взгляде было что-то знакомое. Что-то, что резануло меня глубже, чем крики торговца.

Мозг выдал мгновенный, холодный анализ: «Не твоё дело. Чужие разборки. Местный скотник и какая-то девка. Ввяжешься — будут проблемы. Шум, может, стража. Задержка. Внимание. Пункт плана — туника. Иди дальше».

Но тело, уставшее от приказов и планов, от долга и отчуждения, среагировало раньше. Ноги, прежде чем сознание отдало команду, сделали два резких, чётких шага вперёд. Я оказался рядом с ними. Так близко, что почувствовал тяжёлый дух дешёвого вина от мясника.

Мой голос прозвучал ровно, тихо, безо всякой угрозы. Но с той интонацией, которую не спутаешь — интонацией человека, привыкшего, что его слушают. Интонацией приказа.

— У тебя проблема с этой женщиной?

Мясник обернулся, его маленькие глазки свирепо уставились на меня. Он увидел поношенный плащ, стоптанные калиги, лицо со шрамом. Увидел и, должно быть, прочёл в моих глазах что-то, что заставило его хватку на запястье девушки чуть ослабнуть.

Всё. Точка невозврата пройдена. План на этот день рухнул. И я даже не мог понять ещё, что только что вступил на путь, с которого не будет обратной дороги.

Торговец, встретившись с моим взглядом, что-то буркнул себе под нос, его хватка ослабла. Он отступил на шаг к своему прилавку, откуда несло запахом старого жира и крови. Я повернулся к девушке, всё ещё на полусогнутых ногах, готовый в любой момент среагировать, если этот бык кинется снова.