Город без Ангелов

Виктор хохотнул. Подошёл ближе к постели, чуть нагнулся, расположив тёплые ладони на талии и прижав к ней тонкую ткань пеньюара, только-только потянул к себе, завлекая девушку в интимные объятия, как Ханна стукнула мужчину побелевшими ладонями по плечам, заранее растопырив пальцы.

– Ты мне причёску и маникюр испортишь.

Он смотрел на неё с улыбкой на протяжении нескольких секунд – и всё-таки осмелился уволочь за собой, под визг и ругань поставил босыми ногами на мягкий ковёр, сразу после чего ткнулся носом в шею. Осторожно, чтобы не задеть бигуди.

– Видишь, я аккуратно. – Рука скользнула на поясницу, прижимая танцовщицу грудью к его груди. – Да даже если бы и испортил, ничего страшного не произошло бы.

– Тогда мы бы опять опоздали.

– Вот трагедия!

– Да не говори. – Ханна цокнула в ответ на полуиздевательский смешок. – Мужчин красят статус, самоуверенность и дорогой костюм, женщин – причёска, макияж и маникюр.

Виктор же совершил то, что, казалось, могло повлечь за собой необратимые последствия – пальцем коснулся одной из намотанных прядей. Ханна ахнула от такой наглости и дёрнулась назад, но её крепко удержали за талию, не позволив отстраниться. Игра продолжалась, и танцовщица не намеревалась мириться с поражением.

– Кстати, раз уж мы заговорили, что кого красит...

Взгляд девушки поменялся вмиг – стал непринуждённым, кокетливым. Пожалуй, ещё пару недель назад Ханна осудила бы себя за такое поведение, но грань между гордым и вульгарным уже стёрлась. Пальцы всё ещё аккуратно, но увереннее коснулись воротника домашней рубахи, не то заботливо поправляя его, не то нарочно сжимая.

– Что там насчёт того платья? – Несколько раз хлопнула густыми ресницами. Совсем невинно.

– Ох, Ханн. – Виктор вытянул шею, не позволив слишком туго затянуть воротник, и сразу после этого накрыл чужие губы томным, медленным поцелуем, продлившимся лишь несколько секунд. – Хочешь, в моём модном доме сошьют? Только для тебя. В разы лучше и из более дорогой ткани. И ожерелье я тебе куплю другое – роскошнее того. И жемчужные серьги, и новый парфюм. Какой акцент хочешь? Пион, жасмин? Или, может быть, гардения?

Она, довольная, захихикала и обняла мужчину за шею, встала на цыпочки, потянувшись к его губам. Только-только он сомкнул веки, затрепетав в кратком ожидании поцелуя, как девушка легко вырвалась из его рук и плюхнулась обратно на постель, подобрав глянцевый журнал. Виктор улыбнулся шире.

Поздний вечер, плавно переходящий в ночь. Лилась из глубины зала размеренная игра на фортепиано и саксофоне. Приглушённый свет перенёс позднюю мглу в виллу. Где-то тихонько ударялась вилка о тарелку; с задорным звоном стучали друг о друга флюте шампанского и бокалы дорогого вина. Порой можно было услышать короткий женский смешок в ответ на очередную сплетню.

Сладковатый дым с вишнёвыми нотками неприятно обжигал чувствительный к табаку нюх, и Ханна невольно из раза в раз оборачивалась в сторону незнакомки. Слишком вальяжно закинутая на колено нога. Слишком глубокий вырез, что из-под алого бархата выглядывали чёрные ремешки кружевного пояса. Слишком ярко сверкали бриллиантами её ожерелье и браслет.

Слишком равнодушно она выдыхала дым – и все гости с таким же равнодушием даже не смотрели на неё. Пусть и знали, что Николай Александрович не терпит курения в своей вилле – дурно становится от запаха каких попало сигарет. Только на улице, либо только те, которые он одобряет. Но эта дама, казалось, нарочно позволяла себе слишком много.

Она выглядела скучающей. Огоньками софитов переливалась клубника в её пальцах, красовавшихся аккуратным красным маникюром. Шатенка небрежно махнула рукой, и тут же подбежавший к ней парень в костюме чуть поклонился – казалось, в качестве извинений за свою медлительность, – поставил пустой бокал на стеклянный поднос и удалился.

В какой-то момент она поймала на себе неосмотрительный взгляд, и Ханна тут же уставилась в глубь зала, будто всё время смотрела только туда. Вверх по её телу скользнуло неприятное ощущение, заставившее вновь встретиться взором с незнакомкой. Она же сделала лёгкий глоток только что принесённого белого вина, хлопнула ресницами, будто подзывая к себе.

– Чтобы заинтересовать Дашеньку, нужен талант. – Клинов отставил свой снифтер коньяка на стол, отвлёкшись от беседы с Соболевым. – Дамы считают за честь даже короткую беседу с ней.

Повторять Ханне не пришлось. Она кивнула, подождала, пока Виктор уберёт ладонь с её колена, укрытого чёрным подолом, смиренно поднялась и прошла за столик напротив. Её взгляд гипнотизировал настолько, что Ковальская невольно проследила за ним: он казался направленным на Виктора. Моргнула пару раз; Дарья теперь же тепло встречала им будущую собеседницу.

Юноша галантно отодвинул стул, приглашая присесть.

– Знаешь русский?

– Вполне.

– Что будешь? – дама приветливо улыбнулась девушке, заговорив на родном языке. Ханна сразу поняла, что на то была причина. Показалось, что она хотела бы что-то скрыть от назойливых ушей, чтобы лишний раз не стать объектом сплетен.

– Доверюсь вашему вкусу.

– На ты, – не то добродушно, не то с ненавистью к такому обращению отчеканила та, после же повернулась к парню и проговорила на безупречном английском, будто от рождения жила в Америке: – Ещё один бокал принеси. И ягоды почти закончились.

Совсем скоро они остались наедине за этим столом. Ханна смяла ткань платья и тут же разжала пальцы, ощутив, что даже сквозь одежду ногти неприятно впивались в ладони. Перебрав в голове обложки всех модных журналов, главные женские роли в известнейших голливудских фильмах и всё равно не поняв, кем могла бы являться так высоко представленная Николаем Дарья, она всё-таки сдалась:

– Мы знакомы?

– Печально, печально, – запричитала Дарья и демонстративно протянула свою изящную ладонь. – Клинова Дарья. Для подружек просто Даша.

Ханна уставилась на новую знакомую с так и читающимся в глазах удивлением, но всё-таки приняла лёгкое рукопожатие. Их пальцы разомкнулись через несколько мгновений.

– Пусть и не удивительно. Меня редко можно встретить в коридорах виллы или на мероприятиях.

– Никогда бы не подумала, – чуть дрогнувшие пальцы сомкнулись вокруг шпажки, и та вонзилась в голубику с перламутровой тарелки в форме замысловатой ракушки, – что у Николая Александровича есть взрослая дочь,

– Я его супруга. – От шока Ханна едва не подавилась, пока отпивала белого вина, и Дарья не без удовольствия засмеялась, обнажая свои ровные белые зубы. – И всё-таки благодарю за комплимент. Приятно, что так молодо выгляжу.

– Я едва могу поверить, что тебе больше двадцати пяти лет.

– Мне двадцать четыре.

– Но Николаю Александровичу же...

– Он родился в Российской Империи, – Дарья нагло прервала собеседницу. Ни она, ни её супруг терпеть не могли, когда заикались о его возрасте. – Пусть он и был ещё совсем юн, когда всё рухнуло, но с детства ему прививали консервативные взгляды. На них же выросла и моя мать.

Клинова с идеально отточенной грацией пару раз стукнула указательным пальцем по чёрному длинному мундштуку, стряхивая пепел. Совсем скоро она медленно выдохнула ароматный дым. Даже курила она слишкомкрасиво.

– Этот брак был заключён против воли? – Ханна, поморщившись от запаха табака, нервно отпила полусухого вина.

– Скажем так, я была вынуждена согласиться. – Танцовщицу поражало отсутствие эмоций в голосе собеседницы. Ни боли, ни сожаления, ни отчаяния – она словно рассказывала о незнакомке. – Этот брак – далеко не то, чего я желала, но согласилась сама. Кандидатуры, которая будет лучше Николая Александровича и вместе с тем угодна моей матери, быть не могло.

Ханна бросила короткий взгляд в сторону мужчин – те, казалось, позабыли о спутницах, пока увлечённо вели беседу.

– В нём течёт дворянская кровь, что являлось главным для моей матери. Чудом его семья смогла мигрировать после революции, увезти часть драгоценностей и заполучить здесь всё: деньги, статус, уважение... – Дарья всучила мундштук стоявшему подле неё официанту, вытерла чуть липкие от ягодного сока пальцы салфеткой, которую небрежно кинула на блюдце, достала из бархатного ридикюля длинные чёрные перчатки, натянула их выше локтей, поправила браслет, после же закурила вновь. – Он щедр на подарки, но скуп на внимание и ласку. Я никогда не была обделена брендовыми одеждами и ювелирными изделиями, но вместе с тем никогда не знала, что такое быть по-настоящему любимой.

Ханна приложила пальцы к горлу, ощутив внутри ком. Это противное чувство стало уже привычным и оттого более омерзительным.

– Потому что он любил не меня. – С явным отвращением она вдавила сигарету в пепельницу. Нити дыма всколыхнулись и устремились вверх, окутав её напряжённую кисть. – Он покупал платья, не спрашивая, нравятся ли они мне. Водил по салонам и говорил парикмахерам, в какой цвет красить волосы и какую укладку делать.

Дарья достала вторую сигарету, хотя первая так и продолжала одиноко дымиться в пепельнице, угасая. Клинова больше не смотрела на собеседницу – её взор был направлен в сторону террасы за стеклянными дверьми. Не то любовалась ясным ночным небом, не то глядела в пустоту.

– От ненавистных мной парфюмов кружилась голова. Хотелось оказаться наедине как можно скорее, чтобы стереть ярко-красную помаду. От желания курить тряслись руки, но именно от этих сигарет хотелось кашлять. – Она курила совсем без удовольствия и без единой нотки чувства облегчения, будто только табак позволял дышать. – Но я свыкалась. Я приняла, полюбила всё это, потому что так было угодно ему.

– Даш...

– Не нужно меня жалеть. Омерзительное это чувство – жалость. – Дарья поудобнее закинула ногу на колено и расположила локоть на спинке стула, развернувшись к Ханне полубоком. – Рассказать хотелось хоть кому-нибудь.

– Ты всё время держала это в себе? – Ханна больше не прикасалась к бокалу и ягодам. Ничего в горло не лезло не то от сочувствия, не то от осознания своего отчаянного положения, чем-то похожего на чужое. Безысходное.

– Консерватизму больше нет места в обществе, но положение женщин едва изменилось. Мужчинам дела нет до жён. А с кем из дам делиться – с продажными? Мы с тобой хоть чем-то похожи и можем найти общий язык. А они разболтают и высмеют. Он сломал настоящую меня и склеил новую. Такую, какая нравилась ему.

– Почему же Николай Александрович выбрал не ту, которая соответствовала его идеалу?

– Он оказался знакомым моих родителей. Было не совсем легко найти в Америке русскую девушку из семьи дворянского происхождения, не только обученную манерам, но и не отказавшуюся от своего рода. – Клинова протёрла пальцами висок, словно в голову ударила ноющая боль. Ковальской показалось, что собеседница бросила новый взгляд на Виктора, но до того короткий, будто ненарочный. – Мужчинам нравится покорность. Я помню, что до замужества любила белые платья. Этот гадкий белый цвет, этот завидный, чистый блонд меня бледнили. Это было воистину чудо, что Николай Александрович заметил меня, эту никому не нужную серую мышь, позволил взяться за его локоть и ввёл в общество.

Её губы растеклись в улыбке – не то счастливой, не то саркастической.

– Эти белые сарафаны в чёрный горошек, постоянно заколотые волосы... – Вдавленная в пепельницу вторая сигарета будто прошипела от боли. – Мерзость. Ненавижу.

Ханна не могла найти нужных слов. Она металась между сочувствием девушке, жизнь и сознание которой в столь юном возрасте были сломаны бесповоротно, и страхом оказаться на её месте.

Она и предугадать не могла, чего добивался Виктор своей щедростью и вместе с тем практически полным отсутствием снисходительности по отношению к ней. Любой способ выкарабкаться из такого кошмара сейчас казался хорошим.

– Как же ты выдержала такое, Даш?

Дарья выдохнула скудные остатки вишнёвого дыма, и, когда он развеялся, Ханна смогла разглядеть пустоту в ранее ангельских глазах собеседницы. Отчаяние – такое же, которое она видела в зеркале после роковой ночи. Вновь щёлкнула позолоченная застёжка ридикюля – и на столе с тихим стуком оказалась маленькая табакерка, на которой была изображена знаменитая «Звёздная ночь». Ханна, ужаснувшись своей догадке, ахнула; голос её, и без того дрожащий, едва не оборвался:

– Николай Александрович сам предложил?

– Единственное, чего он не знает обо мне. – Завидев испуг в девичьих глазах и побоявшись, что супруг не вовремя повернётся в сторону этого столика, Клинова убрала табакерку обратно. – В своё время Виктор Андреевич посоветовал.

Пущая тяжесть встала в горле, а перед глазами всё поплыло – от разочарования, страха, ненависти. Она не знала, как теперь верить ему. Как принимать предложенные им бокалы и флюте, как душиться подаренными им парфюмами. Как спать и просыпаться с ним в одной постели, как поддаваться его поцелуям – не осталось ли чего на губах?

Она боялась неведомой, но, быть может, уже развивающейся зависимости. Боялась, что подсядет чёрт знает на что, потеряет контроль над разумом и телом и чувство меры.

Где-то неподалёку раздался звон, из-за чего Ханна подпрыгнула на стуле, обернулась на звук. Незнакомец настолько активно жестикулировал во время рассказа, что случайно опрокинул бокал вина, и тот разбился. Мужчина подскочил – и к нему поспешил официант, пытаясь уладить ситуацию. Всего лишь ненароком разбитый бокал, но сердце заколотилось где-то в глотке.

В памяти всплыл жаркий май. Она никогда даже представить не могла, что солнце могло палить настолько ярко. Поднялся необычайно сильный морской бриз, всколыхнул пышные пальмы. Почти оправившаяся девочка высунулась в окно, подставила порумянившее, чуть загоревшее лицо тёплым лучам, зажмурилась, наслаждаясь. Подружка окликнула её, кажется, попросила подвинуться, но девочка не улавливала слов. Она наслаждалась зноем, о котором мечтала на протяжении двух последних морозных зим.

Девчушка смогла вклиниться к окну, и её русые волосы засияли золотом под ярким солнцем. Ровесницы прижались плечом к плечу и вместе упёрлись ладонями в подоконник, греясь и загорая.

Что-то зашумело в небе. Девочки нехотя разомкнули веки, прижали ладони ко лбу козырьком, сощурились – и одновременно взвизгнули, отпрянули назад. Светленькая рухнула на пол, не в силах двинуться от страха. Галя схватила её под мышками, за пару рывков чудом смогла поставить на ноги, параллельно крича о самолётах. Медсёстры засуетились, помогая раненым и больным подросткам подняться с коек и сопровождая других в укрытие. В госпитале воцарилась паника.

Послышался стремительно приближающийся свист, через пару мгновений – взрыв совсем рядом, оглушающий звон битого стекла. Пальмы, на которые Галя каждый раз смотрела с восторгом, затрещали, ломаясь. Она не знала, что это было – жуткий страх, самовнушение или правда, но ей показалось, что из ушей потекла горячая влага. Монотонное гудение застряло в голове. Девочка на бегу инстинктивно прижала указательный палец к ушной раковине – на подушечке отпечаталась алая кровь.

Последовал второй взрыв – стена рухнула, заживо похоронив под тяжёлыми обломками не успевших спастись. Но она уже не слышала ни криков, ни грохота. Хотелось остановиться на месте и надавить ладонями на уши, будто это могло прервать невыносимый звон, но кто-то ухватил её за руку – девочка не смогла разглядеть этого человека из-за слёз – и потащил за собой в укрытие.

Стало настолько дурно, что Ковальская подскочила, даже не попрощавшись; стук её каблуков был заглушён гомоном пустых бесед и музыкой, уже не казавшейся такой нежной. Как из-под воды прозвучало вслед: «Благодарю за разговор. Надеюсь, как-нибудь обсудим остальное», – и Ханна лишь вымученно улыбнулась в ответ, на дрожащих ногах ступая к террасе, в панике оглядываясь и надеясь, что её отсутствия больше никто не заметит.

Запах качественного табака окружил мужчин, медленно попивающих хороший коньяк. Николай не подал виду, что заметил мелькнувшее в толпе знакомое чёрное платье, однако то натолкнуло его на мысль:

– Когда ж жениться собираетесь, Виктор Андреевич? – Клинов с уверенностью, присущей взрослому дворянину, держал трубку из морёного дуба. – Мужчине со статусом полагается.

– Я ещё слишком молод. Да и лишние обязательства, в которые сейчас влезать не желаю. Возьму пример с вас, пожалуй.

– Я женат уже как седьмой год.

– И сколько же вам тогда было?

Сказав это, Соболев улыбнулся двулико – не то шутливо, не то лукаво; Николай в ответ горько усмехнулся.

– Ой, не начинайте. – И сделал долгую затяжку, выдохнул дым через нос.

Лос-Анджелес отравлял. Он тушил надежду, оставляя от неё лишь пепел вечного страха и зависимостей, заглушающих горечь. Он давил, заставляя задыхаться.