Серый. Круг Иттена

Вступление

Круг Иттена — основа, с которой начинает художник. Двенадцать цветов, расположенных в идеальном круге. В нем нет развилок, переплетений - лишь оттенки. Каждый на своем месте.

Самое завораживающее в рисовании — процесс смешивания красок. Почти таинство: ты с предвкушением наблюдаешь, как из двух оттенков получается новый цвет. Но чем чаще пробуешь, чем глубже погружаешься в ремесло, тем меньше тебя интересует сам процесс. Ты уже знаешь, что красный с желтым дают оранжевый, а синий и зеленый — цвет морской волны. Эти сочетания неизменны. Ты больше не смешиваешь из любопытства — ты делаешь нужный цвет.

Но у этого круга есть свои законы — противоположные цвета, их еще называют комплементарными. При сочетании они дают один и тот же результат — серый.

Серый часто обходят стороной. Большинству нравится яркость: живые, насыщенные оттенки. Именно поэтому комплементарные цвета используют отдельно, не смешивая их между собой.

И все же, в одной тихой картинной галерее, появился серый холст. Уродливый, неказистый, такой неправильный на фоне остальных красочных работ. Но был в нем свой смысл, скрытый от глаз обывателей. Глубина, которую видят лишь те, кто присутствовал при его создании.

И у этой картины было два постоянных посетителя.

Самое завораживающее в рисовании - процесс смешивания красок. Почти таинство: ты с предвкушением наблюдаешь, как из двух оттенков получается новый цвет. Но чем чаще пробуешь, чем глубже погружаешься в ремесло, тем меньше тебя интересует сам процесс. Ты уже знаешь, что красный с желтым дают оранжевый, а синий и зеленый - цвет морской волны. Эти сочетания неизменны. Ты больше не смешиваешь из любопытства - ты делаешь нужный цвет.

Но у этого круга есть свои законы - противоположные цвета, их еще называют комплементарными. При сочетании они дают один и тот же результат - серый.

Серый часто обходят стороной. Большинству нравится яркость: живые, насыщенные оттенки. Именно поэтому комплементарные цвета используют отдельно, не смешивая их между собой. Это правило, которое обычно не нарушают.

И все же, в одной тихой картинной галерее, появляется серый холст. Уродливый, неказистый, такой неправильный на фоне остальных красочных работ. Но был в нем свой смысл, скрытый от глаз обывателей. Стихия, подвластная лишь тем, кто присутствовал при его создании.

И у этой картины было два постоянных посетителя.

Смешение

Ее тело было ватным, почти неосязаемым.

Казалось, она растворяется в вязкой гуще, без возможности пошевелиться и всплыть на поверхность. Голова отзывалась тихим гулом, а попытки собрать хаос перед глазами не увенчались успехом.

Из оцепенения ее вывел сильный толчок. Яркий калейдоскоп узоров резко сложился в цельную картину.

Он вошел.

Как входит цвет в цвет. Без предупреждения, без попытки сохранить исходную чистоту. Пространство внутри нее заполнилось целиком — твердо, глубоко, не давая возможности отступить.

Стон, сорвавшийся с губ, стал первым подтверждением, что пути назад уже нет. Это был звук, которого не должно существовать в ее жизни и который никто не должен был услышать.

Он навис сверху. Его глаза скользили по ее телу, анализируя каждое едва заметное движение. В его взгляде застыл вопрос: «Могу ли я продолжить?»

И она не думала. Тело отозвалось раньше, чем сознание успело вмешаться. Тонкая струна напряжения резко оборвалась, освобождая место для новой, необузданной энергии.

Стоило ей двинуться, как все остальное перестало существовать. Сузилось до точки, в которой уже не было ясно: где заканчивается он и начинается она. Каждое касание создавало электрический поток, заставляя тела искать друг друга. Ближе, глубже, сильнее. Действие без насыщения, без остановок.

Изголовье кровати билось о стену, словно посреди комнаты поставили метроном, который с каждым ударом менял темп. Основание шаталось, матрас проседал под натиском их объединенного веса, втягивая два тела в образовавшуюся вмятину. Они тонули в этом провале, но не пытались выбраться.

Их стон слился в единый звук — чужеродный, хриплый, рвущийся из самой глубины. Скрип, дыхание у мочки уха, шлепки тела об тело. Это была симфония. Запретная. Разрушительная. И они слушали ее, растворяясь в каждой ноте. Мир вокруг исчез. Не имели значения ни свет, скользящий вдоль приоткрытой двери, ни шум, доносящийся из другой комнаты, ни тиканье часов. В созданном ими же вакууме существовали лишь две переменные: Он и Она. Без лиц, без имен.

Конец был похож на цунами. Необъятную волну, которая неизбежно затопит все, к чему прикоснется. И когда она накрыла их, когда тело отозвалось заключительным импульсом — это оказалось не плавное угасание и не сладкое послевкусие. Это был обрыв. Они сорвались с него, падая в неизвестность.

Они рухнули на кровать без сил. Размазались по поверхности двумя оттенками, без четкой границы и формы.

Тишину нарушало только тяжелое дыхание — оно напоминало, что они еще здесь. Прижатые друг к другу липкой влажной кожей, они слушали, как их сердца бьются вразнобой. Пытались найти общий ритм, который уже не мог существовать.

Он: Система

Сорок одна минута, сорок шесть секунд — время, которое занимает дорога от дома до офиса. Я приезжаю в восемь. Всегда. Без опозданий, без слов «проспал» или «пробка». Иду по длинному коридору: двадцать шесть шагов. Поднимаюсь по лестнице: тридцать две ступени. Мои шаги отчетливо слышны. Они эхом разносятся по пустому офису, еще не наполненному голосами и суетой. Я снимаю серый пиджак и вешаю его на крючок у окна.

Декабрь. Небо затянуто плотными облаками, отчего город кажется плоским и тусклым. Снег еще не лег плотным слоем на землю, а на деревьях виднеется не опавшая листва.

Я приоткрываю окно, вдыхаю свежий, леденящий воздух. Он отрезвляет голову, оставляя ее чистой от лишних мыслей и готовой к работе. Ветер обдувает пряди моих волос, они спадают на лоб, закрывая обзор тонкими черными полосами. Надо будет подстричься на выходных. Я сажусь в кресло, поправляю кружку на столе так, чтобы ручка смотрела прямо.

Среда. Проект почти закончен. До сдачи еще пара дней, поэтому я успеваю уложиться в срок. Эта мысль дает короткое облегчение.

Пальцы отбивают ритм по клавиатуре, рядом тикают часы. Их ход совпадает с темпом нажатий. И это успокаивает. Заполняю бланки строчка за строчкой, цифры на мониторе множатся, итог заключаю в ровный круг. Открываю новую страницу и все начинается заново.

Обычный день.

За работой время ускользает незаметно. Я тянусь, чувствуя, как затекают плечи, а глаза режет от света экрана. Провожу рукой по лицу почти машинально, будто можно стереть с себя накопленную усталость. Щетина царапает пальцы. Я смотрю на стену, куда-то в пустоту. Мыслей нет. Словно их стерли, как ненужный файл. И в этой тишине нет тоски, только знание — все под контролем.

За дверью слышатся шаги. Кроксы. Эти шлепающие звуки невозможно перепутать. Они быстро приближаются и переступают порог комнаты.

— Пошли. Сегодня куриные котлеты с гречкой, — говорю заранее, не оборачиваясь.

— С чего ты взял, что я зову тебя на обед? Тебя начальник вызывает. Срочно.

Я медленно поднимаю на него взгляд. Парень в дверях не может сдержать улыбки, отчего его шутка кажется еще более глупой. Начальник ушел в отпуск еще в прошлом месяце. Кажется, парень и сам уже понял свой просчет, но продолжает уверенно стоять, скрестив руки. На нем белые кроксы, разноцветные фигурки пестрят на их фоне. Я так и не понял, кто на них изображен, хоть он и говорит про своих любимых героев каждый день. Хочется поставить его на беззвучный.

Он продолжает смотреть на меня, ожидая реакцию на его шутку.

Я тяжело вздыхаю. Отодвигаю стул и направляюсь в сторону выхода, не обращая на него внимания. Шутку не оценили. Хотя бы сегодня даст поесть спокойно.

До столовой мы идем молча. Он то и дело пытается сравняться со мной, но каждый раз я ускоряю шаг. Мы заходим в большое светлое помещение. В нос сразу пробивается душный запах еды. Внутри слишком тесно, свободных мест почти нет. Я беру поднос, подхожу к раздаче. Женщина стоит в фартуке, он натянут на грузное тело, не закрывая и половины. Коллега подходит к ней первым. Она улыбается ему, они коротко общаются о чем-то, а после он уходит с наполненной до краев тарелкой к столам. Подхожу ближе. Ее лицо приобретает привычный недовольный вид. Женщина небрежно накладывает еду и протягивает ее мне. Порция значительно меньше. Я не спорю. Оглядываюсь – все места уже заняты. Нахожу знакомую макушку среди толпы. Он машет мне рукой, подзывая к себе. Подхожу к нему и сажусь напротив.

Коллега начинает увлеченно обсуждать новый эпизод сериала про супергероев. Я почти не слушаю. Его глаза полны энергии. Не помню, когда в последний раз смотрел на мир так же. Опускаю голову к столу, теряя нить разговора. Мой взгляд цепляется за мошку, которая, перебирая крыльями, бьется о стенки стакана с чаем. Она не понимает, где выход.

Когда поднимаю глаза — замечаю, что место рядом уже пустует. Возвращаюсь в офис один.

Бланки. Цифры. Итоги.

Часы отстукивают восемь раз — рабочий день окончен.

Я спускаюсь по лестнице. Тридцать две ступени. На одной из них кто-то уронил фантик от конфеты. Я поднимаю его и выкидываю в мусорку возле стены. У выхода сидит охранник, держа в руках ручку и сканворд. Прохожу мимо, пытаясь не привлечь лишнего внимания. Мужчина все равно поднимает на меня взгляд. Он открывает рот, видимо, пытаясь спросить ответ на загадку, но я уже проскакиваю в проем, хлопая за собой дверью.

На улице темно. Солнце давно скрылось за горизонт, оставляя шумный город томиться в искусственном свете. Я сажусь в машину и завожу мотор. Знакомые улицы сменяются одна за другой. Мигание светофора — и нога автоматически ложится на тормоз.

Красный.

Цвет опасности. Цвет крови. Цвет ссадины на колене, когда я впервые подрался с соседским мальчиком, не поделив с ним машинку.

Зеленый.

Цвет травы. Цвет стен в подъезде родного дома. Цвет ящерицы, которую когда-то поймал и прятал в банке, пока отец не нашел ее.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь.

— Молодость.

Воспоминания пролетают перед глазами, оставляя после себя отпечаток чего-то незримого, давно позабытого.

Инициализация

Кажется, все началось двадцать лет назад.

Воздух в аудитории был легким, теплым, по-особенному весенним. Апрель — время, когда уже ощущается приближение летних каникул, но еще нет бессонных ночей и нервной работы над курсовой.

Я спал за партой, подложив руки под голову. Почти сопел под убаюкивающий голос преподавателя по не особенно важному предмету. Тогда мои волосы еще не были острижены по принципу «главное, чтобы не мешались», а небрежно рассыпались по гладкому лицу, еще без щетины и морщин.

— Александр. В чем разница между принципом и моралью? — голос преподавателя раздался по кабинету, отражаясь от стен глухим эхом.

Кто-то дернул меня за плечо, вырывая из яркого сна, который, к сожалению, исчез в тот же миг, как я открыл глаза. Сосед сидел рядом и показывал взглядом, что смотреть сейчас нужно не на него, а на человека у доски.

Одним неловким движением я стер с лица остатки сна и с самым серьезным видом ответил на вопрос, которого не знал, но который слишком часто мелькал на парах по философии:

— Жить надо так, чтобы потом не жалеть об упущенном прошлом. Короче, в кайф.

Лицо преподавателя, которое еще минуту назад не отражало эмоций, резко скривилось в недовольной гримасе. Со скандалом он выгнал меня за дверь вместе со всеми вещами, добавив, что зачет по его предмету я не получу.

Я вылетел из здания, расправил плечи — свежий воздух ударил в легкие. Мой шаг ускорился. Я бежал, не чувствуя усталости. Сегодня приду домой пораньше. Внутри теплился запах любимых пирожков с капустой, которые мама обещала испечь утром.

Отличный день.

Я тащился в сторону подъезда, волоча за собой сумку, в которой кроме тетрадки с вырванными листами, пары жвачек и сигарет ничего не было.

Войдя в квартиру, я сразу почувствовал напряжение. Лишняя пара обуви у двери означала лишь одно — отец вернулся из командировки. Я с усилием надавил пальцами за край ботинка, снял его и медленно поставил рядом. Мялся у входа, не желая проходить дальше. Урчание в животе заставило сделать шаг. Кухня встретила меня тяжелым, холодным взглядом. Отец сидел спокойно, почти неподвижно. Спина ровная, словно зафиксирована невидимой рамой. На нем — офицерский китель с тремя звездами на погонах.

— Почему так рано? Совсем не учишься? Садись.

Последнее было не предложением. Приказом. И я сел.

Мама суетилась вокруг него, стараясь угодить. Он был недоволен. Не та ложка. Суп без лука. Хлеба нет на столе. И это его движение — поворот кружки, чтобы та стояла ровно.

В животе закрутило. Я напрягся, чтобы подавить тошноту, поднимающуюся к горлу. С силой оторвал кусок хлеба так, что мякоть разлетелась по всему столу. Отец взглянул на меня. Мои руки дрожали, я нервно начал собирать крошки в ладонь, но они то и дело разбрасывались мимо пальцев. Мама тут же подлетела с тряпкой. Она проводила ей по столу так тщательно, что скатерть почти блестела от чистоты. В груди все сжалось, но я просто продолжал смотреть.

После обеда выскочил из квартиры как ошпаренный. Три этажа вверх, звонок, и я уже в доме у своего лучшего друга — Сергея.

Он стоял в дверях с влажной головой, в старых голубых шортах и котом наперевес, чтобы тот не выскочил за дверь. Сергей посмотрел на меня с сочувствием, стоило мне переступить порог. Во дворе стояла отполированная фиолетовая «девятка». Все соседи знали, чья она.

— Проходи, будешь чай? Смотрю, встреча не удалась.

Он поправил свои очки. Не потому что сползли, скорее по привычке. Я кивнул и оглядел небольшую кухню. В его съемной квартире царил домашний уют: на столе разместились конфеты в ажурной тарелке, на подоконнике стояла рассада в горшке. Зеленые стебли неизвестного растения тянулись вверх к солнечным лучам. Светлые занавески развевались от легкого ветра. Взгляд зацепился за диплом, висящий у окна: юридический факультет. Он закончил университет год назад, но только сейчас решил повесить свою награду за мучения.

Помню, как мы отмечали его выпускной три дня подряд. Серега, перебрав с алкоголем, начал швырять из окна все, что находил в холодильнике. Шум стоял на всю улицу, мы кое-как успокоили его и уложили спать. После этого случая соседи начали отпугивать местных собак, чтобы не разносили мусор по двору. Прошел почти год с выпускного, мы стали видеться реже. Особенно после того, как Сергею предложили работу в компании его отца. Он так вырос, а я и не заметил.

— Как работа? — спросил я, стараясь перевести тему.

— Да… Пойдет. Платят достаточно

Его взгляд усталый, но голос старался держать бодрым. Сергей всегда был таким, сколько я его помню. Снаружи веселый парень, у которого всегда все хорошо и если на душе погано — он никогда не покажет этого. В этом мы похожи. Поэтому, смотря в его глаза, я сразу видел — ему тяжело, но он не хотел нагружать меня своими проблемами.

Мы долго сидели, пили чай и молчали. Но было в этом нечто свое, словно мы понимали друг друга без слов. И от этого становилось легче. Рядом с ним я мог ненадолго забыть об отце, о проблемах с учебой и о времени, которое, казалось, ускользало слишком быстро.

Дни шли своим чередом.

Каникулы. Звонок на домашний телефон раздался утром. На другом конце провода радостно трещал голос Сереги:

— Родители позвали к себе на все лето. Поехали со мной? Все будут тебе очень рады.

Я отодвинул трубку чуть дальше от уха, чтобы его восторженный голос не оглушил меня. После последней фразы внутри отозвалось приятной вибрацией. Мы перекинулись парой слов, и я с энтузиазмом положил телефон на место. Переминаясь с ноги на ногу, я вошел в отцовский кабинет.

— Нет, — прозвучало ровно, без интонации.

Он сидел в кресле, читая газету. Отказ эхом повис в воздухе.

— Каникулы — для подготовки. Или тебе напомнить, как я договаривался за тебя с учителем по философии?

Внутри поднималась жгучая волна. Я унял дрожь в руках и стиснул кулаки.

— Я поеду. — Фраза получилась твердой, режущей.

Впервые я возразил отцу не с вызовом, а с четким, железным убеждением. На кухне затихла мама.

Через неделю сумки были собраны. Первым, что я услышал на даче Сергея, был шум — живой, суетливый. На кухне звенела посуда, пахло выпечкой и чистым бельем. На улице Серега с отцом рубили дрова для камина и обсуждали покупку нового спиннинга для рыбалки. Я сидел на крыльце, прислонившись спиной к древесине, и вслушивался. Не в звуки — в ощущения. В тишину внутри, которая сейчас казалась не пустой и холодной, а спокойной, как тихое море.

Вечером за столом мать разливала чай по кружкам, а отец помогал расставлять посуду. Они выглядели счастливыми, даже когда спорили о том, какую тарелку выбрать для салата. Я взял кружку и посмотрел, как переливается свет в чае. Сделал глоток — слишком горячий. Напиток обжег горло, но я чувствовал не боль, а тепло, которое медленно растекалось по телу.

В тот день я заснул почти сразу.

Нас разбудили рано, когда на улице еще было темно. Отец Сергея пошел заводить машину, а мы толкали друг друга в плечо, пытаясь проснуться. Глаза предательски не хотели открываться, сон догонял сознание. И вдруг раздался удар между нами — отцовский сапог прилетел из темноты дверного проема.

Мы вскочили одновременно и, накинув на себя первое, что попалось под руку, вышли на улицу. Машина уже стояла за воротами. Гул заведенного двигателя был единственным звуком в утренней тишине. Птицы еще не напевали мелодию, а петух не будил соседей. Казалось, весь мир спал, и мы единственные, кто нарушал этот баланс. Отец Сергея докурил сигарету и, подозвав нас к себе, сел в машину.

Дорога до речки прошла в полудреме. Рассвет поднимался, окрашивая небо яркими цветами. Деревья и поля проплывали мимо. От вида за окном клонило в сон лишь сильнее. Мы свернули с главной дороги и ровный асфальт сменился на землю с бесконечными кочками, от которых мы то и дело вскакивали с мест. Стоило колесам затормозить — и я рванул из машины к речке вместе с Серегой.

Нас встретил рой комаров, от которых мы отмахивались старой газетой, найденной на песке. Получалось плохо. Кожа краснела и чесалась от укусов. Отец Сергея сидел спокойно, наблюдая, как поплавок качался на поверхности воды.

Вскоре леска начала мотаться из стороны в сторону.

— Клюет! — закричал я.

Птицы взлетели с дерева от громкого звука.

Сергей зашипел, чтобы я не спугнул рыбу. Леска резко ушла под воду, удочка накренилась. Мы взялись за удочку втроем. Рыба поддавалась тяжело, с напором, поплавок метался из стороны в сторону. Я взял сачок с берега и полез в холодную воду. Одежда быстро намокла до пояса, прилипая вплотную к коже. Рука опустилась ниже, нащупывая песчаное дно. Резким движением поднял тряпичную сетку вверх. В пальцах потяжелело, деревянное основание трещало.

Серега подскочил рядом, подхватил рыбу снизу. Карась встрепенулся в руках, выскальзывая наружу, но я успел крепко схватить его.

Смех вырвался сам. Теплый, громкий, живой. Мы держали рыбу в руках и улыбались, будто выиграли в лотерее.

Раздался щелчок.

Отец Сергея держал в руках фотоаппарат, который достал из кармана куртки. Вспышка угасла, оставляя изображение на пленке. Дыхание рваное, хриплое, сердце бешено билось в груди. Посмотрел на друга. И единственное, о чем думал — как я рад, что когда-то мы не поделили машинку.

Это лето отпечаталось в памяти сильнее остальных.

Я вернулся с сумками, набитыми банками с вареньем, домашними закрутками и бутылкой самогона — подарок отцу. Мне ее дали, когда я рассказал про нашу ссору. Он встретил меня в прихожей, сняв ремень со шкафа. Не для меня. Отец прошел мимо, бросив через плечо:

— Раз такой взрослый, оплачивай учебу сам.

Через два дня он уехал в командировку.

На следующий день мама сказала, что переживать не стоит, учебу он оплатил. Эти слова должны были успокоить, но внутри все равно нарастало беспокойство. Отец никогда не менял своих решений.

Не помню сколько прошло дней. Может, недель.

Помню вечер. Я вернулся с прогулки поздно. Мамы еще не было дома, обычно она приходила раньше. Сидел на кухне и слушал, как настенные часы отсчитывают секунды. Дверь тихо отворилась и послышалось нервное шуршание у порога. Мама аккуратно зашла на кухню. Выглядела потрепанной и уставшей. От нее непривычно пахло хлоркой, а руки были сухими и покрасневшими.

Увидев меня, она неловко улыбнулась, а ее лицо расслабилось. Смотрела на меня, будто извиняясь за что-то. Краем глаза я заметил конверт с деньгами в ее руках, а рядом с ним — чек об оплате из университета. Она быстро убрала его в ящик. Пара суетливых движений — и на столе появились свежие бутерброды с колбасой и кружка чая.

Я застыл. Сидел неподвижно, заставляя себя сделать хоть что-то. Взгляд зацепился за кружку. Потянулся и одним движением поправил ее, чтобы ручка стояла прямо.

***

Сентябрь начался с солнечного луча — он пробрался сквозь занавески и лег на мои глаза. Я вскочил с постели раньше будильника и надел светлую футболку с новыми черными джинсами, которые купил с зарплаты от подработки. Поцеловал маму на прощание и вышел из дома с ощущением, что ничто не может испортить этот день.

На улице щебетали птицы, утреннее небо было светлым и чистым. Сосед, шатаясь, брел из магазина с пакетом спасительного пива. Я посмотрел ему вслед с легкой ноткой зависти.

Осень наступила, не давая опомниться. Казалось, что каникул и не было вовсе. Голова предательски звенела, напоминая о том, что стоило лечь пораньше, а не зависать с друзьями во дворе до полуночи. Мы сидели ночью на одной из излюбленных лавок под ивой и распивали настойку из брусники, к которой отец даже не притронулся. Нам же лучше. Если бы не похмелье, я бы пил ее каждый день. Нужно спросить рецепт.

Я дошел до ворот университета. Последний год. Свобода. Воодушевление наполнило мои легкие, и я с радостью переступил порог здания.

— Ваш студенческий? — лениво сказал охранник с густой седой бородой, делая глоток кофе из кружки.

— Забыл, — ответил я, улыбаясь.

— А, Сашка, — он поднял на меня взгляд, и, кажется, заметно взбодрился. — Отлично подстриг газон. Заходи на выходных, угощу чем-нибудь.

Я смутился, поправляя волосы. Будто сделал это по доброте душевной, а не за пятьсот рублей. А потом, кивнув, прошел к своей аудитории на первом этаже.

Девушка. Новенькая.

Волосы, черные как смоль, заплетены в аккуратную косу. Она сидела за столом и читала. Совсем не обращая на меня внимания. Наверное, этим и зацепила мой взор. Тем, что не смотрела.

Я подошел ближе и начал разговор:

— Привет! Не видел тебя раньше, недавно перевелась?

Мне хотелось оторвать ее от учебника. Но не получилось. Она не отреагировала, не взглянула. Отрешенно, почти с явным недовольством, бросила что-то вроде «ага» и снова спряталась в своем убежище.

Я остановился у ее парты. В любой другой день я бы просто ушел. Пропустил этот неловкий момент, как сделала она. Но не сегодня. В день, когда начался отсчет до моего освобождения из домашних оков, я не мог сдаться. И подсел рядом.

Ее карие глаза поднялись и сфокусировались на одной точке. На мне. Она смотрела, не оценивая и не изучая, скорее задавая вопрос. Тогда я захотел, чтобы она посмотрела на меня иначе.

С тех пор я начал подсаживаться к ней на каждом занятии.

Октябрь. Она сидела, надув губы, слушала скучную лекцию по физике. Кажется, ей нравилось. Активно записывала что-то себе в тетрадь, подписанную аккуратным почерком. Ангелина. Опять не смотрела на меня. Я взял ручку и нарисовал небольшой цветочек на полях. Она резко отдернула лист. Посмотрела на меня, будто я совершил преступление.

— Сдурел?

Преподаватель закашлял, оповещая о том, что нужно соблюдать тишину. Она быстро вернулась к уроку и выставила руку вдоль тетради, чтобы я не смог отвлечь ее снова. Я невольно улыбнулся.