Там где плачет море

Глава 3 Никто не заметил моего ухода

Лейла

Завтрак закончился, и я, словно тень, выскользнула из-за стола. Никто не окликнул, никто не заметил моего ухода. Да я и не ждала. Мне нужно было подумать. О чём? Я и сама толком не знала. Мысли путались, разбегались испуганными птицами. Наверное, о том, как вести себя с Инаном Джеллатом. Как смотреть ему в глаза. Как дышать рядом с человеком, которого мне навязали, даже не спросив. А ещё... ещё я хотела дописать последнюю страницу своего дневника.

Моего единственного убежища. Только там, среди мятых, исписанных дрожащим почерком страниц, я могла быть собой. Только там я могла излагать всё, что клокотало и тлело в моей душе — без страха, без оглядки на деспотичного деда, на презрительные ухмылки кузин, на ледяное безразличие остальных. Только там я могла плакать навзрыд, не пряча лица. Могла радоваться крошечным, невидимым миру победам. Могла смеяться — тихо, украдкой, но искренне. В этом доме, среди холодного мрамора и фальшивой позолоты, для меня всё было под запретом. Эмоции — непозволительная роскошь. Но та потрёпанная тетрадка в мягкой обложке стала моим настоящим домом. Не эти стены, пропитанные презрением, в которых я жила, а хрупкие листки блокнота, которые однажды, я знала это точно, превратятся в пепел. Стоит деду узнать — и от моего мира не останется ничего. Да и от меня самой, наверное. В этих стенах и не запомнят, что я когда-то жила. Что дышала, мечтала, надеялась.

Я излила душу своему молчаливому другу. Слова вытекали из меня вместе с болью, оставляя после себя горькое, но чистое опустошение. Я уже закрывала блокнот, пряча его в надёжный тайник между матрасом и деревянной рамой кровати, когда в дверь постучали. Сердце ёкнуло и упало в пятки. Я выпрямилась, нацепила на лицо привычную маску покорности и тихо бросила:

— Войдите.

В комнату вплыла тётя Ирэн, жена дяди Акифа. Она переступила порог так, словно ступала не по старому паркету, а по грязной луже. Её надменный взгляд обвёл мою скромную, но уютную комнатушку с откровенной брезгливостью. Она смотрела на стены, на книги, на меня — и на её холёном лице читалась одна-единственная мысль: «Какая убогая дыра». Пару секунд она просто молчала, упиваясь собственным превосходством, а затем случилось невероятное. Её лицо преобразилось. Маска льда треснула, и на смену ей пришла приторная, слащавая, абсолютно фальшивая улыбка. Я даже опешила от такой резкой перемены. Но уже в следующее мгновение всё встало на свои места.

— Лейла, милая моя! — пропела она ангельским голоском, от которого у меня чуть зубы не заныли. — Пришли стилисты, чтобы собрать тебя к помолвке. Ты должна блистать, дорогая!

Вот оно что. Товар нужно упаковать покрасивее перед продажей.

— Хорошо, тётя, — покорно, почти беззвучно ответила я, опуская глаза. Не спорить. Не перечить. Моя обычная роль.

Дверь снова открылась, и в комнату вереницей вошли четыре человека. Я растерянно заморгала. Четыре? Зачем так много для одной меня? Но объяснение последовало незамедлительно. Высокая, уверенная в себе женщина шагнула вперёд и представилась:

— Лейла ханым, меня зовут Ада, я займусь вашими волосами. Это, — она жестом указала на девушку с огромным чемоданчиком, — Сера, она займётся вашим макияжем. Элиф, — кивок в сторону другой девушки, — приведёт в порядок ваши руки. А это Эда, — она указала на женщину рядом с собой, — она подберёт вам платье, обувь и аксессуары. Мы сделаем всё в лучшем виде, не волнуйтесь.

— Хорошо, благодарю вас, — я вежливо кивнула, но мой взгляд уже скользнул к тёте Ирэн, которая стояла, сложив руки на груди, с видом надсмотрщика. И тут в моей голове вспыхнула мысль. Дерзкая, острая, совершенно мне не свойственная. А почему бы и нет? Терять мне всё равно уже нечего. Я повернула голову к тёте и с самой невинной, ангельской улыбкой, на которую только была способна, произнесла:

— Моя любимая тётушка Ирэн, будьте так добры, принесите нам, пожалуйста, четыре кофе. И подготовьте сладости. Девушкам предстоит долгая работа, им нужно подкрепиться.

Повисла пауза. Звенящая, густая, как сироп. Ирэн перевела на меня ошарашенный, почти убийственный взгляд. Такой, от которого раньше у меня кровь стыла в жилах. В её глазах горела смесь ярости и унижения. Кто я такая, чтобы приказывать ей, жене Акифа?! Она открыла было рот, чтобы испепелить меня на месте, но я продолжала смотреть на неё всё с той же невинной улыбкой. Страшно ли мне было? Нет. Абсолютно плевать. Это было моё маленькое, сладкое прощание. Я не могла не поиздеваться над этими надменными, чёрствыми людьми напоследок.

Тётя, так и не найдя слов, резко развернулась и вышла из комнаты, едва не хлопнув дверью. Девушки-стилисты принялись деловито раскладывать свои принадлежности, щётки, баночки, фены. Эда удалилась и уже через семь минут вернулась в сопровождении троих человек, нагруженных вешалками с платьями в чехлах. Я смотрела на это столпотворение с лёгкой оторопью. Потом принесли горы коробок и ещё пару чемоданов. Моя скромная комната превратилась в филиал модного салона.

Через десять минут в дверь тихо постучали. Вошла Сезен с подносом, уставленным чашечками дымящегося кофе и тарелочками с пахлавой. Ну, конечно. А чего я ждала? Что белоручка Ирэн сама, своими холёными пальчиками, подаст нам кофе? Да ни за что на свете. Смешно.

— Спасибо, моя Сезен! — сказала я, и моя улыбка стала искренней, настоящей. Той, которую я берегла только для неё.

— Всегда рада вам помочь, моя госпожа Лейла! — тихо ответила девушка, ласково коснулась моего плеча и тут же исчезла за дверью, не желая мешать.

И в этот миг на меня накатила такая тоска, что перехватило дыхание. Я уйду из этого дома. Вырвусь из этой золотой клетки. Но вместе с ненавистными стенами я покину и её. Сезен. Единственного человека, с которым мне было легко, комфортно и интересно. Она была ко мне добра, ничего не требуя взамен. Она видела во мне не товар, не обузу, не позор семьи, а просто Лейлу. Живую, настоящую Лейлу, которая любит смеяться и мечтать. И без неё, в новом, пугающем мире моего будущего мужа, мне будет невыносимо, чудовищно, бесконечно одиноко.

Я сглотнула комок слёз, подступающий к горлу, и снова нацепила маску. Не время плакать. Товар должен быть красивым. Помолвка не ждёт.

Три часа. Три бесконечно долгих, выматывающих часа меня собирали, как дорогую фарфоровую куклу, предназначенную для чужой витрины. Когда стрелки часов неумолимо подползли к пяти вечера, последняя заколка была водружена на место, последний штрих нанесён. Девушки, тихо переговариваясь, собрали свои бесчисленные чемоданчики, щётки и баночки, вежливо попрощались и гуськом покинули мою комнату. Дверь за ними закрылась с мягким, почти неслышным щелчком, и я осталась одна. В оглушительной, звенящей тишине.

Я медлила. Боялась. Не знаю, чего именно. Наверное, увидеть ту незнакомку, которую они из меня сотворили. Я подошла к большому, в пол, зеркалу, что стояло возле старого платяного шкафа, зажмурилась на секунду, а потом резко распахнула глаза. И замерла. Дыхание перехватило. Из зеркальной глади на меня смотрела она. Совершенно чужая, незнакомая, ослепительная девушка. Это была не я. Не та забитая, тихая Лейла, что привыкла жаться к стенам и опускать взгляд. На меня смотрела уверенная в себе девушка. Смелая. Яркая. Её спина была прямой, подбородок чуть приподнят, а в глубине зелёных глаз, казалось, плясали искры вызова.

Мои светлые волосы, которые я обычно стягивала в скучный пучок, теперь мягкими, блестящими волнами ниспадали на плечи. А глаза мои зелёные глаза, которые брат Исо в детстве называл «мои изумруды», сияли так, словно в них вставили драгоценные камни. Визажистка потрудилась на славу, подчеркнув их глубину. «Мой изумруд», — эхом отозвался в памяти ласковый голос брата, и сердце тут же сжалось от боли. На мне было одето платье молочного цвета, лёгкое, воздушное, струящееся до самого пола. Ткань, невесомая и нежная, стекала по фигуре, как облако. Длинные рукава из тончайшего кружева обнимали мои руки, и сквозь них загадочно просвечивала кожа. Я покрутилась перед зеркалом, и платье взметнулось вокруг меня волной.

«Прямо свадебное», — пронеслась в голове горькая, как полынь, мысль. Для помолвки? Нет. Дед не стал экономить. Он вложился в меня по полной, как вкладываются в породистую лошадь перед престижными скачками. Я должна была стать идеальной картиной, живым доказательством его статуса и его лживой «заботы». Вот и расщедрился старый скупец. Не ради меня, конечно же. Ради себя. Ради того, чтобы потешить свою гордыню и показать всем людям, как хорошо мне тут жилось в золотой клетке. Я смотрела на эту прекрасную, дорогую обёртку и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Какая ирония. Я никогда ещё не выглядела такой красивой снаружи и такой разбитой, опустошённой внутри.

Я вздрогнула всем телом, когда в дверь внезапно постучали. Стук был тихим, неуверенным, и от этого ещё более душераздирающим. Я знала этот стук.

— Войдите, — прошелестела я, с трудом отрывая взгляд от незнакомки в зеркале.

Дверь медленно, со скрипом отворилась. На пороге стояли мама и Исо. Мой брат был напряжён, как натянутая тетива. Его сжатые челюсти и побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в дверной косяк, выдавали едва сдерживаемую бурю. А мама О, мама Её лицо было спокойным, но я слишком хорошо её знала, чтобы обмануться. Её выдавали глаза. Огромные, тёмные, полные такой глубокой, застарелой, неизбывной печали, что у меня внутри всё оборвалось. Она смотрела на меня — на этот разукрашенный товар, на эту красивую оболочку её дочери — и в её взгляде читалась безмолвная, душераздирающая агония. Мы застыли втроём посреди комнаты, и тишина была громче любого крика. Мы не говорили. Слова были не нужны. Мы просто прощались.

— Сестрёнка... — голос Исо прозвучал не как слово, а как хриплый, надломленный стон раненого зверя.

Я подняла на него глаза и мир рухнул. По его щеке, обветренной и такой родной, скатилась одна-единственная, тяжёлая, как ртуть, слеза. Она прожгла дорожку на его коже и упала в пустоту, а моё сердце разлетелось на миллион кровоточащих осколков. Мой сильный, мой гордый брат плакал. Из-за меня. Из-за этого проклятого дома, из-за нашей никчёмной, искалеченной судьбы. Я думала, что готова ко всему, но эта слеза сломала во мне что-то и одновременно собрала заново.

— Исо, милый, не нужно! — я сорвалась с места и обхватила его руками, прижав к себе изо всех сил, словно пытаясь вдавить свою любовь прямо в его измученное сердце. Он был выше, шире в плечах, но сейчас дрожал в моих объятиях, как ребёнок. — Со мной всё будет в порядке, вот увидишь! Я обязательно... слышишь меня? Обязательно! Я стану счастливой! Назло им всем!

Я отстранилась, взяла его горячую, влажную от слёз руку в свою, а второй нащупала мамину ладошку — сухую, прохладную, дрожащую. Я сжала их обе. Крепко. До побелевших костяшек. Передавая им всю свою ярость, всю свою волю, всю свою клятву без слов. Я сильная. Я справлюсь. Да, я уже свыклась с мыслью, что моим мужем станет этот пёс Джеллат. Свыклась, как свыкаются с хронической болью. Но я не сдалась! Я не сломаюсь! Я буду бороться за свою свободу зубами и когтями! Я буду грызть этот бетон, я буду рвать эти цепи, я вытащу их из этого ада, даже если ради этого мне придётся пройти по колено в крови! Я уничтожу деда. Разорву его империю в клочья. Превращу его жизнь в такой кошмар, что он взмолится о пощаде. Просто надо проявить терпение. И совсем немного, самую каплю, дьявольской хитрости. Я стану змеёй в их райском саду.

— Мамочка, — я перевела дыхание и заглянула в её заплаканные глаза, пытаясь силой мысли вбить в неё свою веру. — Я всё смогу, слышите? Я ради вас всё выдержу. Вытерплю. Выстою. Я стану сильной. Стану такой сильной, что они все подавятся. Вы главное тут не плачьте, не переживайте. Хорошо? Обещайте мне.

— Девочка моя... — её голос был тихим, как шелест пепла. — Я всегда буду за тебя переживать. Даже когда ты станешь сильной. Даже когда меня не будет. Так уж устроено материнское сердце.

Она мягко, но настойчиво взяла меня за руку и усадила в кресло. А сама опустилась на корточки передо мной — маленькая, хрупкая, но в этот момент великая в своей любви. Она взяла обе мои ладони в свои и начала покрывать их поцелуями. Быстрыми, горячими, мокрыми от слёз. Целовала каждый палец, каждую костяшку, словно пыталась забрать себе всю мою боль. Затем она подняла на меня свои воспалившиеся, красные, но сухие от непролитых за много лет слёз глаза.

— Милая моя... — прошептала она, и её голос сорвался. — Я помню, как в роддоме мне впервые положили тебя на грудь. Ты была такой крошечной, такой беззащитной. И тогда я дала себе клятву. Страшную, святую клятву, что всегда буду тебя защищать. От всего мира. От ветра, от злого слова, от боли. Прости меня, родная... — её голос преломился, как сухая ветка. — Я не сдержала её. Прости свою слабую мать. Ты сильнее меня, я всегда это знала. Но я так бесконечно, так невыразимо рада, что ты появилась в моей жизни... Моя малышка... Я очень тебя люблю.

— И я тебя очень люблю, мамочка моя... — выдохнула я и рухнула к ней на плечо, спрятав лицо. Нельзя, чтобы она видела, как к моим глазам подступают предательские, жгучие слёзы. Я должна быть скалой. Я должна...

Дверь в комнату взорвалась грохотом. Она не открылась — она влетела внутрь, словно выбитая пинком. На пороге стоял дядя Алтай. Я бросила на него один короткий взгляд и сжалась всем телом. Инстинктивно. Как жертва сжимается при виде хищника, занёсшего когтистую лапу. Он был зол. Нет. «Зол» — это слишком мягкое, слишком человеческое слово. Он был в бешенстве. В диком, животном, неконтролируемом бешенстве. Его лицо перекосила гримаса, глаза горели адским пламенем, на скулах ходили желваки. Что я натворила? Что?! Инан Джеллат отказался от помолвки? Эта змея Ирэн нажаловалась на мою дерзость с кофе? Мысли проносились в голове паническим роем, но тело уже окаменело.

Он сделал шаг ко мне — тяжёлый, угрожающий. И в этот момент мама, моя хрупкая, измученная мама, встала, между нами. Закрыла меня собой. Как львица, заслоняющая детёныша.

— Саян, отойди... — прошипел он, и в его голосе не было ничего человеческого. Только яд и угроза.

— Нет, брат, не отойду! — её голос звенел от напряжения, но не дрогнул. — Сначала скажи, что случилось!

Он сузил глаза в две смертоносные щёлочки. И в следующую секунду, даже не удостоив её ответом, он отшвырнул её. Просто оттолкнул, как отбрасывают надоевшую тряпку. Я увидела, как мама, вскрикнув, рухнула на пол, ударившись плечом. Мир окрасился алым.

— МАМА! — я рванулась к ней, забыв обо всём.

Но он перехватил моё запястье. Стальной хваткой, грубо, безжалостно. Резко дёрнул на себя, так, что хрустнули суставы. А затем... звонкая, хлёсткая, оглушительная пощёчина обрушилась на мою щеку. Голова отшатнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры. Я увидела себя в зеркале. Увидела, как горит алым след от его ладони. И как в уголке моего рта, медленно, тягуче, проступает капля крови. Он не дал мне опомниться. Схватил за другую руку, рванул обратно и влепил вторую пощёчину — с ещё большей силой, с оттяжкой. Звук был такой, словно треснуло сухое дерево. Но я не заплакала. У меня не было слёз. Только холод. Только ледяная, кристальная ясность.

— Маленькая дрянь! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной. — Пошли, тебя хочет видеть дед!

Тут брат, очнувшись от шока, подлетел к нему. В глазах Исо горел такой же огонь, какой, наверное, пылал в моих. Огонь войны.

— Дядя, отпусти её! — Исмаил схватил Алтая за плечо, пальцы впились в дорогую ткань пиджака.

— Ты, сопляк, вообще не лезь! — Алтай выплюнул эти слова прямо в лицо брату, презрительно, уничтожающе.

Я встретилась взглядом с Исо. В его глазах стояла безмолвная мольба и готовность убивать. Я мягко, едва ощутимо потрепала его по горячей, напряжённой щеке.

— Исо, всё в порядке, — прошептала я разбитыми губами, чувствуя металлический привкус крови. — Всё в порядке.

Его взгляд упал на моё запястье. На багровые, вспухающие следы от железной хватки Алтая. Я увидела, как расширились его зрачки от ужаса и бессильной ярости. Но я одёрнула руку, спрятала улику. Не сейчас. Наша битва впереди. И я покорно, гордо выпрямив спину и не опуская головы, пошла за дядей вниз. Навстречу старику. Навстречу своей судьбе. С кровью на губах и пламенем в сердце.

Мгновение — и его пальцы сомкнулись на моём запястье, словно стальной капкан. Он потащил меня к лестнице грубо, безжалостно, как тащат на бойню упирающуюся скотину. Я едва успевала перебирать ногами, спотыкаясь о подол собственного платья, этого чёртова молочного савана, в который меня упаковали. Ступеньки мелькали перед глазами, сердце колотилось где-то в горле, но я стиснула зубы и заставляла себя идти. Быстро. Не падать. Не показывать слабость.

Едва мы спустились в холл, как его хватка переместилась. Он схватил меня за волосы. Грубо, по-звериному, наматывая светлые пряди на кулак, и потащил в гостиную, словно опозоренную, падшую девушку, словно преступницу, посмевшую запятнать честь их драгоценной фамилии. Острая, обжигающая боль пронзила кожу головы, тысячи иголок впились в затылок. Я закусила губу, ту самую, из которой всё ещё сочилась кровь, чтобы не закричать. Не доставлю им такого удовольствия. В моей голове пульсировал один-единственный вопрос: «Что я сделала? Что?! Какой грех я совершила на этот раз, что заслужила этот ад?». Но задавать его вслух я не стала. Зачем? Меня в любом случае ждёт наказание. Справедливость в этом доме умерла задолго до моего рождения.

Мы ворвались в гостиную. Тот самый зал, что был разукрашен к помолвке, теперь напоминал не место для праздника, а зал суда. Или место казни. В воздухе висела удушающая, звенящая тишина. На диванах, словно статуи с острова Пасхи, замерли дед, дядя Акиф, дядя Алпай... и ещё двое. Двое незнакомых мне мужчин. Я не успела их толком разглядеть, потому что Алтай, протащив меня через всю гостиную, с силой швырнул меня на пол. Я рухнула на колени прямо перед ними, как кость, брошенная цепным псам. Как мешок с мусором. Как вещь.

Ладони обожгло болью от удара о паркет. Но я не заплакала. Ни единой слезинки. Только спокойствие. Глубокое, тёмное, ледяное спокойствие на самом дне моей души. Дядя Алтай, тяжело дыша, прошагал к своему месту и сел. А я... я медленно, очень медленно поднялась. Сначала одно колено, затем второе. Отряхнула платье. Откинула волосы назад, поправив растрёпанную, измятую его погаными пальцами причёску. Кончиками пальцев стёрла кровь, запекшуюся в уголке разбитых губ. Выпрямилась во весь рост. Расправила плечи. Я не жертва. Я не сломленная кукла. Я — Лейла. И я выстою.

Я повернулась к деду и заговорила. Мой голос был тих, но твёрд, как алмаз.

— Дедушка, вы хотели меня видеть?

Он сверлил меня взглядом, полным такой жгучей, концентрированной ненависти, что любой другой на моём месте рассыпался бы в прах.

— Да, Лейла, хотел, — процедил он яростным, клокочущим тоном, едва сдерживая бурю. — Скажи мне, маленькая ты дрянь, откуда у тебя телефон?

Я расширила глаза. Что? Телефон? Какой, к чёрту, телефон?! У меня нет никакой связи с внешним миром, меня лишили этого права много лет назад, заперев в четырёх стенах! Я живой человек, но у меня меньше свободы, чем у уличной кошки!

— Дедушка, какой телефон? — спросила я, и моё искреннее, неподдельное изумление прозвучало громче любых оправданий.

— Ну ты же как-то связалась с этими молодыми людьми, чтобы я не смог выдать тебя за Инана замуж! — прорычал он, указывая на незнакомцев. — Ты опозорила меня! Решила идти против семьи?!

— Че... чего? — выдохнула я, переваривая абсурдность обвинения.

Я медленно, всё ещё не веря своим ушам, повернула голову в сторону незнакомых мужчин. Теперь я разглядела их. Один сидел вальяжно, с ленивой, но хищной грацией, словно большая кошка, наблюдающая за мышиной вознёй. Второй — тот, что сидел ближе ко мне — был жестче. У него был острый, пронзительный взгляд и лицо человека, который привык получать всё, что захочет. Я посмотрела ему прямо в глаза — без страха, без кокетства, просто с пустотой.

— Я этих людей вижу впервые, — произнесла я чётко, громко, чеканя каждое слово. — Я понятия не имею, кто они.

Дед открыл было рот, чтобы обрушить на меня новый поток брани и обвинений, но... молодой человек, что сидел ближе ко мне, лениво поднял руку, обрывая его на полуслове. Жест был небрежным, но в нём чувствовалась такая стальная воля, что даже дед осёкся. Представляете? Арслан Чиллер заткнулся по щелчку пальцев незнакомца. Это было... невероятно.

— Арслан ага, — голос незнакомца был мягким, обволакивающим, но в нём звенел лёд. — Вы, верно, неправильно меня услышали, да?

Он склонил голову набок, как хищник, изучающий глупую, попавшую в капкан дичь. А затем резко выпрямился, и его тон стал жёстким, как удар бича. Он обвёл взглядом всех собравшихся мужчин, и каждый под этим взглядом съёжился.

— Значит так, мужчины, слушайте меня внимательно. Я повторяю один раз, и только для того, чтобы между нами не осталось неясностей. Вашу внучку и племянницу, — он бросил на меня короткий, ничего не выражающий взгляд, — я слышу и вижу впервые в жизни. Но это, — он сделал паузу, от которой воздух в гостиной, казалось, сгустился до состояния бетона, — не помешает мне взять её в жёны.

Чего?! В жёны?! Земля ушла у меня из-под ног. Сначала меня насильно тащат под венец с псом Джеллатом, а теперь какой-то незнакомец, ворвавшийся в наш дом как ураган, заявляет на меня права, даже не зная моего имени?! Да что здесь, чёрт возьми, происходит?!

Незнакомец поднялся. Медленно, величественно. И продолжил, вперив свой ледяной взгляд в побледневшего деда:

— Моя проблема — это не ваша семья. Вы сами, своими же руками, выстелили мне красную дорожку к грядущей войне, когда решили отдать вашу внучку Джеллату. А так как она очень запала в душу этому псу... — он осёкся и поморщился, словно от отвращения. —Так вот, я её заберу. Это не просьба. Это констатация факта.

Он сделал несколько шагов и встал прямо напротив Алтая. Мой мучитель, ещё минуту назад пышущий яростью и силой, сейчас вжался в спинку дивана, побледнев как полотно.

— При передаче обратно вашей компании в договоре будет один небольшой, но очень важный пункт, — незнакомец говорил почти ласково, но от этой ласки мороз пробирал до костей. — Вы не сможете заключить партнёрство с семьёй Джеллатов. Ни сейчас. Ни через десять лет. Никогда. А сейчас...

Он наклонился вперёд, приблизив своё лицо к лицу Алтая, и его голос упал до интимного, смертоносного шёпота:

— А сейчас я спрошу тебя, Алтай... какую из твоих рук тебе сейчас сломает твой родной брат, Акиф?

Вопрос повис в воздухе, словно лезвие гильотины. В гостиной воцарилась гробовая тишина. Алтай, заикаясь, переводил обезумевший взгляд с незнакомца на своего брата. А я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на этого опасного, страшного, невероятного человека, который только что объявил себя моим будущим мужем. И понимала: моя жизнь только что сделала поворот на сто восемьдесят градусов. И выживу ли я в этом новом шторме — не знает никто.

— За... зачем м... мне ломать ему ру... руку? — заикаясь, едва ворочая языком от ужаса, выдавил из себя дядя Акиф. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а глаза беспомощно заметались между братом и незнакомцем, словно он надеялся, что это какая-то дурная, затянувшаяся шутка.

Незнакомец медленно, с пугающей грацией разъярённого тигра, наклонился к дяде Алтаю. Резким, молниеносным движением он схватил его за грудки, сминая дорогую ткань пиджака в безжалостный ком, и рывком поднял с дивана, словно тот ничего не весил. Алтай захрипел, его ноги беспомощно засучили в воздухе, а лицо исказилось гримасой животного, первобытного страха.

Мужчина приблизил своё лицо почти вплотную к его лицу, так, что они едва не соприкоснулись носами, и прорычал — нет, не прорычал, а прошипел, словно ядовитая змея перед смертельным броском. Его голос был тихим, интимным, но от этой тишины кровь стыла в жилах: