На сохранении

Вернувшись в свою палату, попадаю прямо на общий осмотр. Докторка в свежем, чистом и наглаженном белом халате, крепко прижав к груди папочку с историями болезни, вначале опрашивает «стареньких», благо они все лежат по правую сторону от входа.

– Как дела у нашей красотки? – широко улыбаясь, спрашивает она у девушки в кружевной шелковой пижаме – Ники.

– Нормально, – довольно отвечает Ника и крепко обнимает своего большого плюшевого медведя, партнера по лежанию в больничных условиях.

– Ну тогда скоро выпишем, – докторка перекладывает историю Ники в самый низ своей стопочки и достает следующую папку. – Ирина, а у вас как?

– Да нормально, – рыжая соседка не слишком щедра на разговоры и улыбки. – Долго еще лежать?

– Ну полежите еще немного, – докторка кладет на верх стопки следующую историю и подходит к широкоплечей девушке. – Вы как?

Та в ответ начинает плакать.

– Мой муж заразился ковидом и меня заразил, и вот… Теперь…

– Вы что? Зачем вы жили с мужем?! Ребенок от этого и умер! – докторка перестает быть сильно дружелюбной и меняет тон на повышенный, что было довольно неприятно и странно с ее стороны.

– Я не знала о беременности, – виновато шепчет девушка, пристально рассматривая свой аккуратно наманикюренный палец.

Докторка вздыхает и долго рассматривает ее документы. Потом говорит:

– Что будете выбирать: выскабливание бесплатно или же медикаментозный аборт? Но он дорогой.

– Конечно же, второе! – с недоумением в глазах отвечает девушка.

– Хорошо. Но, просто чтобы вы понимали, ковид – это достаточно серьезная вещь. У нас тут недавно девушка дополнительные две недели лежала только лишь потому, что ее муж заболел и мы ее не отпускали. Ведь это опасно! Ковидом нельзя болеть, когда беременная! Детки погибают!

Моя очередь. Мне даже как-то неловко оставаться единственной беременной среди двух других новеньких девушек, которым повезло немного меньше. Докторка просит меня лечь и долго щупает мой живот. Вероятно, в этой больнице это самый точный метод исследования.

– Плохо, плохо, у вас сильный тонус. Пожалуй, нужно еще уколов вам добавить и еще, пожалуй, но-шпу.

– О нет, – говорит за меня моя задница.

– Вам обязательно нужно лежать, – невзирая ни на что продолжает докторка, – двигаться нельзя ни в коем случае, и вообще никак не задействуйте мышцы своего живота… А что это у вас такое?! Пирсинг?! Какой кошмар! Немедленно снимите!

Крошечная сережка на пупке обычно сводит всех врачей с ума.

– Да, конечно. Спасибо, что сказали, я и не знала. Прямо сейчас сниму, – ответила я спокойно, только лишь ради того, чтоб от меня отстали. Конечно же, снимать я ничего не собиралась – зачем? Живот еще совсем маленький, а дырка поди зарастет. Когда же я после родов найду время ходить перепрокалывать?

Следующая на опросе была кучерявая. Она не переставала тихо плакать с начала обхода. Хотя в какой-то момент она притихла, свернувшись калачиком и промокнув платочком слезы. Но когда докторка обратилась к ней, вновь разрыдалась на всю палату.

– С пятой недели он мертвый! С пятой недели он мертв! Я месяц хожу с мертвым ребенком, и никто мне не помог!

– Машенька, не плачьте, – докторка пыталась ее успокоить, но получалось не очень успешно.

– Это будет мой второй аборт! Но я не хотела сейчас аборт, я ребенка хотела, а он умер! Да я и первый не хотела аборт, но врачи настояли, что я молодая очень, что мне не нужен ребенок, и я согласилась, что, наверное, не нужен, а сейчас был нужен, но он умер! Почему так? И никто не помог – в консультации не хотели принимать врачи, и УЗИ не хотели мне делать. Я даже в страховую звонила ругалась, но ничего не помогло! А я знала, что что-то не так, я чувствовала! И он умер! Он умер у меня внутри! И я ничего не могла сделать.

Я пытаюсь сдержать собственные слезы, в ушах звенит, все это слушать очень больно. Сдержать в итоге не получается, и я тоже рыдаю, хоть и пытаюсь это скрыть. Все остальные также затихли в напряжении. Маша, выговорившись, затихает.

– Будем делать выскабливание? – докторка садиться к ней на кровать.

– Нет, конечно, только таблетки. Я хорошо помню, как это было больно в первый раз. Я очень сильно боюсь боли.

– Хорошо, – докторка покидает нашу палату.

Мы остаемся одни, каждая замыкается в себе, пытаясь переварить увиденное и услышанное. Ника смотрит в окно, Ира – в свой телефон, Маша – в пустоту, а моя широкоплечая соседка – в стену. Внезапно я улавливаю носом резкий неприятный запах, похожий на кошачью мочу, который отрезвляет мою тоску. Я недоверчиво осматриваю своих соседок, пытаясь понять, от кого из них так стремно пахнет. Но все выглядят прилично. Оставляю эту загадку на потом.

Жизнь в палате снимается с тяжелой паузы и продолжается дальше. Широкоплечая достает из своей сумки огромную иллюстрированную книгу по архитектуре модернизма, надевает прямоугольные очки с тонкой оправой и погружается в чтение. Остальные поочередно, чтоб не мешать друг другу, созваниваются по телефону с близкими и сообщают им свои новости: все хорошо, скоро домой; все хорошо, но еще держат; все плохо очень плохо, плохо. Я гуглю в Интернете тонус матки и узнаю, что мой диагноз совершенно бессмысленный, поскольку матка – это мышца и для нее совершенно естественно быть в тонусе время от времени. Но кто я, чтобы спорить? Сказали, надо лежать. Лежу.

Вскоре приходят медсестры делать утренние уколы. Я радуюсь, что это испытание буду проходить лежа, а не стоя, но мгновенно перестаю это делать, когда мне ставят три укола подряд в мою и так уже синюшную задницу: прогестерон, какое-то кровоостанавливающее и что-то еще, вероятно но-шпу. Держа положенные две минуты ватку со спиртом на месте укола, я случайно нащупываю животом удобную яму в матрасе – он идеально туда заходит, и в кои-то веки я могу расслабиться и неожиданно сладко засыпаю.

Просыпаюсь от хлопка по попе и обалдеваю от этого факта. Это в палату зашла докторка и решила шлепнуть меня, сказав:

– Попа, просыпайся! Тебе нельзя на животе спать, ты же ребенка давишь!

Я бурчу что-то про удобную яму, но она непреклонна. Мой сладкий сон жестоко прерван, и, сдавшись, я переворачиваюсь на бок. Позже выясняется, что и на спине мне также нельзя спать – только на боку и желательно левом. Как человек, привыкший вертеться во сне, я опечалена.

Просыпание мое, ко всему прочему, приходится на самую жаркую часть дня. Наши окна выходят на юг, там раскаленное солнце подогревает нас до тридцати градусов, невзирая на закрытые шторы. В палатах напротив, как назло, – тень, открытые окошки и свежая прохлада, а мы лежим каждая в своей липкой потной кучке. Я замечаю, что все мои соседки с легким насморком и кашлем – в контексте недавней утери ребенка от болезней меня это совсем не радует. Забавно, что часто почему-то именно чихающие и болеющие любят закрывать все окна наглухо – видимо, чтобы страдать не в одиночестве, а распространить свои болезни на всех людей в помещении. Впрочем, сейчас открытое окно лишь усугубило бы жару в палате.

Я пытаюсь как-то развлечься, но наушников у меня с собой нет, поэтому я читаю книгу, которую впопыхах, не глядя закинула в рюкзак при сборах – «Московский дневник» Беньямина. Он ужасно занудный, все ему в Москве не нравится: то возлюбленная Ася пообещала прийти и не пришла; то пообещала и пришла, но была грустна; то ее будущий муж таскает их всех вместе на какие-то проходные авангардные спектакли, которые он изучает – вот прямо как я, когда нахожу какой-нибудь дерьмовый ужастик из девяностых, где ничего не видно и не слышно, и убеждаю всех его обязательно посмотреть. А еще, продолжает жаловаться Беньямин, все в Москве говорят по-русски, и он так одинок. Внезапно темнеет – это Ира встала и наглухо закрыла окно шторами, чтобы солнце не превратило ее кровать в кусочек пепла. Мне приходится включать индивидуальную лампу.

Отвлекаюсь на телефон. Там пишет мама, что тоже лежала со мной в больнице на сохранении из-за крови – неудачно подняла ведро с водой в бане. Говорит, ее месяц держали в больнице, вначале строго лежа, потом немного разрешили походить. Месяц! Столько мне тут находиться совсем не хотелось. Надеюсь, не этот срок имела в виду сотрудница скорой помощи.

В половине второго привозят обед. Все та же веселая повариха заглядывает в каждую палату и смешно пытается до всех докричаться:

– Девочка, ты есть будешь? А эта девочка почему не ест? Девочка, просыпайся, обед приехал. Девочка! Доброе утро! Кушать, девочка, кушать!

Красотка Ника дремлет в душном тенечке и отказывается от еды. Завтрак она тоже не ела. Наверное, брезгует. Позже я понимаю почему – тут такая еда, которой невозможно наесться, – никаких белков, только быстрая энергия. На обед дают жидкий овощной суп, а на второе – все те же овощи, но уже с тремя ворсинками тушенки. И сладкий компот. Второе блюдо чем-то воняет, что отбивает аппетит, но я давлюсь и ем. Ничего другого нет. Радуюсь, что меня хотя бы перестало тошнить, а то несколькими неделями ранее только так выворачивало от токсикоза. Что удивительно, мое обоняние при этом настолько усилилось, что я хорошо чувствовала, что готовят на обед соседи двумя этажами ниже и что кто-то осмелился закурить на соседней улице. И от всего этого меня сильно тошнило. Меня даже отправили на капельницы с витаминами, от которых постепенно стало хорошо и приятно. Возможно, сработал эффект плацебо и просто внимательное отношение врачей. Больше всего мне запомнилось приятное ощущение прохлады, идущей по вене от загадочного медицинского раствора на фоне удушающей жары и раскаленного тела. Наверное, я ходила туда только ради этого. Когда тебе кажется, что тебя действительно лечат, а не просто пускают по течению, ты начинаешь верить в свое исцеление, сделав его возможным. Но в случае с токсикозом, полагаю, это был лишь только вопрос времени.

К Нике и Ире заходит в гости какая-то пациентка, видимо, из другой палаты. Похоже, что им удалось завести друзей в отделении. Интересно, в какой очереди это произошло. Она говорит, что выписывается, желает всем счастья и чтоб все обязательно родили. И ты, и ты – обводит она пальцами всех.

Маша и Широкоплечая (я до сих пор не знаю ее имени, к своему стыду), стиснув зубы, отворачиваются в сторону, едва скрывая подступающие эмоции, Ника и Ира замечают это и смущаются, но гостье виду не подают. Она уходит. В палате зависает неловкая пауза. Гостья, к сожалению, не знала, что не нужно всем наобум говорить про роды – одни могут не хотеть их вовсе, а у других они могут быть невозможны.

Оказывается, что все время лежать очень тяжело и скучно. Особенно после еды. Особенно когда становится все жарче и жарче. За окном уже, наверное, тридцать пять градусов. Со скуки разглядываю потолок в ожидании любых событий. Все тело уже затекло и болит. Опять приходит докторка и говорит, что медикаментозный аборт стоит пять триста. Обе девушки приятно удивлены такой ценой. «Ого, так дешево, я думала больше будет!» – говорит Маша. Я пребываю в шоке, для меня это совсем не дешево. Они уходят на пост оплачивать сумму, возвращаются с квиточками, и спустя минут двадцать им приносят таблетки.

– Одну пьете вечером. Поняли? А все остальные – как проснетесь, с утра, строго каждые два часа. Поняли? Точно? – строго машет пальцем в воздухе докторка.

– Угу, – синхронно бубнят девушки.

Я понимаю, что на фоне жары остро встает вопрос поиска душа. Он определенно тут есть, я видела девушек с полотенцами, но его надо искать, а у меня пока на это нет сил. Ходить мне страшновато – врачебные запугивания все же имеют надо мной власть. Решаюсь освежить подмышки в раковине у туалета, заметив, что ей все равно никто не пользуется – там нет мыла, и в основном все моют руки с мылом в собственных раковинах в палате. Пока я плещусь, из кабинки выходит большая женщина с суровым взглядом и принципиально встает за мной, смотрит недовольно и ждет, когда я освобожу ей раковину. Я нервничаю и пропускаю ее вперед, она же с великим достоинством окунает три пальчика в проточную воду на пару секунд, а затем царской походкой выходит прочь из туалета. Сомневаюсь, что потом она помоет руки в палате с мылом после того, как потрогает все больничные двери по пути туда. Спешно заканчиваю начатое, смываю мыло, забираю улики и покидаю место подмышечного преступления.

В пять вечера приезжает ужин. Грохочущая тележка веселой поварихи привозит для каждого миску каши, немного хлеба и разбавленного чая. Очень рано и очень мало. Через пару часов я снова проголодаюсь и до утра буду страдать. Целый день сегодня ощущаю ужасное чувство голода.

Вскоре приходит муж и приносит мне первую передачку. Его, к счастью, запускают прямо на этаж. Я выползаю в комнату для встречи, по совместительству являющуюся коридором у лифта. По стенкам стоят несколько стульев, а на стенках висят плакаты о том, какая замечательная тут больница. Напротив нас сидит женщина и обнимается с сыном-дошкольником, в то время как ее муж нервно теребит пакет. Она недовольно смотрит на нас, мы на нее, и в итоге все шепчутся, а то вдруг кто-то кого-то подслушает – непорядок. Выражать эмоции на виду у других тоже никому особо не хочется.

Мой муж все еще за меня сильно волнуется, поэтому он весь на нервах. Я же порядком успокоилась и приготовилась к долгому и скучному лежанию, так что мне его нервов совсем не хочется. Общение не получается в силу многих причин. Я говорю ему спасибо, забираю пакет с «сокровищами» и ухожу обратно в палату. Теперь у меня есть наушники, вода и что самое радостное – сосиски. Лучшее лекарство против голода.

Около восьми вечера я разогреваю их в микроволновке в пустой столовой. Она медленно наполняется божественным ароматом. Из сосисочек вытекает жирок, и я чуть не умираю от экстаза. Никогда не думала, что можно так кайфануть от обычных сосисок. Голод преображает сознание. Над микроволновкой висит огромное объявление: «Употребление мясных продуктов, принесенных из дома, строго запрещено». «Ага, конечно, разбежалась!» – думаю я, перекатывая языком сочный кусочек сосисочки из одной половины рта в другую.

Накушавшись сосисок втихаря от соседок, чтоб не донесли на меня начальству, я возвращаюсь в палату и составляю себе список фильмов для просмотра – шанс не помереть от скуки в ближайшие дни. В основном это фильмы ужасов. Однажды родители признались мне, что в детстве часто показывали мне ужастики, чтобы я ничего не боялась. Не уверена, что стратегия сработала по задуманному плану, однако с тех пор фильмы ужасов занимают существенную нишу в моей обширной синефилии. По сути, любой ужастик – это просто сказка с моралью и нотациями, и у нее есть свои задачи. Например, сообщить, что приемлемо в обществе, а что – нет. Поэтому по ужастикам интересно судить о коллективном бессознательном того времени, когда было снято кино. И, зная эти механизмы, можно, наоборот, создавать новые правила и ломать душную мораль изнутри, задавая новые, прогрессивные паттерны. В любом случае, жизнь всегда страшнее и безжалостнее, чем любой ужастик, поэтому смотрю я их скорее в терапевтических целях.

Но я отвлеклась. Мой масштабный список начался с низкобюджетного японского j-хоррора конца восьмидесятых. Дешевые ужастики интересны тем, что отсутствие большого бюджета позволяет им не следовать законам рынка, а значит, там больше свободы для экспериментирования. Ну, или же наоборот, в них можно наблюдать совершенно выхолощенное, образцовое эксплуатирование всех штампов. И то, и то по-своему интересно.

У фильма, который я выбрала первым, были только английские сабы, но зато невероятно крупные, и значит, на экране своего смартфона я могла что-то прочитать. Однако солнце все еще яростно лупит в окна, и мой экран совершенно не в состоянии передавать в таких условиях все оттенки темного «замыленного» VHS. Поэтому я просто читаю субтитры, с трудом догадываясь о происходящем. Но делать больше нечего. По-прежнему ужасно жарко. Уже, наверное, можно бы и приоткрыть окно, но все закрыто, потому что соседкам моим холодно, черт возьми.

Так доживаю до вечерних уколов. В палату заходит медсестра и спрашивает:

– Кто Игнатова? Ей нужно поставить но-шпу.

Я вскакиваю и кричу:

– Мне надо но-шпу, но я не Игнатова.

Медсестра рассеянно роется в бумажках, у нее что-то не сходится, она спрашивает мою фамилию, опять роется и потом говорит:

– Ну давайте и вам тогда, черт с вами.

Делает мне два укола и уходит. Чуть позже возвращается Широкоплечая и спрашивает, не приходила ли медсестра с но-шпой. Это она, значит, у нас Игнатова, ага. Я начинаю волноваться, а правильно ли я поступила, что попросила но-шпу себе. Ведь докторка вроде бы сказала с утра. Или это было вчера, а может, это даже сказали не мне. Тут возвращается медсестра и колет Игнатовой но-шпу. Теперь мне кажется, что медсестра вообще все напутала и случайно вколола мне даже и не но-шпу, а что-то другое, например укол для аборта Игнатовой. Ведь было два укола – это крайне странно. Боже мой, что я наделала, я могла бы просто промолчать, а я зачем-то высунулась и стала сама для себя что-то просить. Это катастрофа! Это конец! Медсестра по-любому все перепутала!

На этой ноте я, взлохмаченная от угрызений мнительности, выбегаю в больничный коридор за медсестрой.

– Па-па-падождите, пожалуйста! Стойте! – кричу я ей взволнованно. – Я, кажется, все перепутала, и вы мне чужой укол поставили. Скажите, это очень страшно? Это все? Конец?

Медсестра смотрит на меня как на сумасшедшую, а потом, выдержав паузу собственной значимости, невозмутимо отвечает:

– Вам тоже положена но-шпа – у меня в документах вы есть. Я все проверила. Идите лучше спать.

Успокоившись, я возвращаюсь в свою кровать. Маша и Игнатова приняли первые абортивные таблетки и зависают в своих телефонах. Ира и Ника мерно посапывают. Неожиданно я понимаю, что кошачьей мочой воняет изголовье именно моего матраса. Что тут делал кот? Тоже аборт? Или лежал на сохранении? Или кто-то не смог расстаться со своим домашним питомцем в больнице? Вряд ли это был какой-то залетный кот, тут достаточно высоко от земли. Залетный кот. Смешное сравнение для этого отделения. С этими мыслями я натягиваю на глаза принесенную мужем нормальную плотную маску для сна, вставляю беруши и благополучно засыпаю.