Любовь на производстве

Глава 13. «Кондитерка»

Наш цех находился на втором этаже, а ниже, под нами располагался кондитерский. Наверное, каждый из коллег нет-нет да и да, – в смысле мечтал хотя бы немного поработать в «кондитерке». Потому что там изготавливали все самое вкусное: торты, профитроли, булочки с кремом, корзиночки с ягодами и много-много еще всякой всячины, только от вида которой слюнки текли.

У нас, как у работников, была большая скидка, поэтому «народная тропа» в «кондитерку» не зарастала никогда. Моим фаворитом был шоколадный чизкейк, но доставался он мне крайне редко, потому что желающих было много, а знакомых в кондитерском цехе у меня не было. А вот у Антона, напротив, знакомые, кажется, находились везде. Бывало, сидим в столовке, и кто-нибудь случайно обронит: «вкусненького чего-нибудь хочется к чаю». Тут Антон вставал и куда-то уходил. Минут через десять-пятнадцать возвращался с коробкой всяких вкусностей. В общем, его умение строить глазки и находить со всеми общий язык иногда и нам играло на руку.

А в другой раз Антон возьмет себе пирогов из цеха и ищет потом кому бы их раздать:

– возьми пирог, – говорит мне. – Все отказываются. Я:

– а что домой не несешь? Он:

– да кому у меня эти пироги есть? Сосед уже объелся ими, привередничает. Я тоже их почти не ем.

Был случай, когда тестовод «пироговой» бригады забыл положить в тесто соль. В итоге получилась целая партия несоленых пирогов. А смена уже близилась к завершению. Поэтому созвали всех, кто имел хоть какое-то мало-мальское отношение к «пирогам». Лепили все, даже бригадиры: наша – Алена Петровна, их – Оксана, бригадир слоек – Женя. А потом эти несоленые пироги начали разбирать по домам. Уже никто не хотел этих пирогов, весь завод уже, наверное, ими затарился. А пироги все не кончались и не кончались. Дак Оксана ходила и на весь цех своим могучим голосом кричала как на базаре: «кому пироги? Разбирайте пироги!»

Глава 14. Поклонники

Хлебозавод был трехэтажный. И, как я уже упоминала, мы работали на втором. Наш этаж представлял собой огромное помещение, где не было каких-то отдельных комнат, перегородок или дверей. Можно было свободно перемещаться по всему периметру.

В каждом углу трудились отдельные бригады. Когда нас отправляли «на сироп», «на сборку» или «на сухари» – то мы работали в другой части завода, отдельно от остальных «булочек». А рядом, естественно, находилась какая-то другая бригада. Например, около нас был хлебный цех, и молодые парни там фасовали хлеб по ящикам. Это была, наверное, самая тяжелая в физическом плане работа, на всем нашем этаже. Поэтому туда брали молодых и сильных. Желающих работать на хлебе было не много, в основном, – мужчины из ближнего зарубежья, которые нуждались хоть в какой-то работе. Трудилось там обычно человек пять: Улукбек, Джамил, Захир, Азамат и еще один молчаливый паренек, имя которого я не знала. Парни были молодые, работали каждый день, точнее, в нашем случае, каждую ночь, выходные брали очень редко. Естественно, им было скучно и хотелось хоть какого-то развлечения, а тут куча девчонок вокруг. Поэтому они постоянно пытались нас как-то зацепить: то подмигнут, то в шутку в любви признаются, ну и всякие подобные штуки выделывали.

Мы, девчонки из «булочек», с парнями быстро сдружились и подключились к их игре. Вообще-то нам тоже приходилось скучать порой, хотя и работы было много. Все парни были таджиками или узбеками и по-русски говорили не всегда правильно, иногда я даже не понимала, что они хотят сказать. Любимое их было спросить: «как дела?» И не дожидаясь ответа, отправиться уже по своим делам. Но иногда могли разговориться и такой лапши на уши навешать, что Ганс Христиан Андерсен отдыхал в сторонке.

Так Захир, из всех был самый шустрый, самый разговорчивый, самый веселый и самый молодой. С ним мы общались больше, чем с другими. И вот как-то раз, молодой человек начал мне рассказывать про свою жизнь и свою семью. Что, мол, был женат, есть у него трое детей, но жена ему изменила и, поэтому соперника Захир избил до полусмерти, да так, что тот остался инвалидом. Я даже сначала поверила в эту басню – так чистосердечно парень врал. А еще постоянно звал меня в кино. Как он туда идти собирался я, правда, не знаю, учитывая его график работы и отсутствие выходных. Я естественно говорила, что подумаю. И, естественно, никуда мы не ходили. Но надо же было как-то развлекаться на работе?!

А вот другой молодой человек Азамат, начал оказывать мне настоящие знаки внимания. Был он высокого роста, стройный, с красивым, правильной формы лицом, темными волосами и очень красивыми черными глазами в обрамлении густых ресниц. Короче, был внешне весьма привлекательным и изъяснялся по-русски лучше других. Порой подойдет ко мне и скажет: «у тебя такие глаза красивые…» А как-то раз спросил, сколько мне лет. На что я дипломатично отмолчалась.

Вообще вопрос возраста волновал там, похоже, всех. Поэтому позволю себе небольшую ремарку по этому поводу. До того как устроиться на завод, восемь лет я трудилась на одном месте, поэтому все коллеги друг о друге уже всё знали, и потому вопросами возраста или подобными, никто не задавался. Когда же пришла на завод, наверное, каждый в свое время спросил сколько мне лет. И, если отвечала честно – не всегда верили. Если же врала, то всех все устраивало. Когда, например, у меня спрашивали:

– тебе же есть двадцать пять? Я многозначительно кивала и говорила:

– ага. Когда говорили:

– тебе, наверное, двадцать семь? – я также кивала. Так для себя я решила эту проблему.

Азамату, думаю, было не больше двадцати четырех, а мне, как вы помните, побольше. Хотя и не в этом было дело. В общем, такая ситуация длилась достаточно долго: мы строили друг другу глазки, и мне казалось, что всех все устраивает. Но однажды я стала замечать, что Азамат не разговаривает со мной, не смотрит в мою сторону и даже здоровается через губу. Мне недосуг было разбираться в чем дело. А буквально через несколько дней одна из моих коллег, Феруза, проболталась об их разговоре с Азаматом.

Но сначала пару слов о Ферузе, потому как она была весьма колоритной и значимой личностью в нашем коллективе. По национальности – узбечка, лет тридцати семи – тридцати восьми. Был у нее семилетний сын, который жил с бабушкой и дедушкой в Узбекистане. Муж был пьяницей и гулякой. Женщина ушла от него, но при этом постоянно скучала и по мужу, и по сыну. Хотела забрать последнего к себе, но билеты в Узбекистан были очень дорогие, поэтому работала и копила. Мужа, думаю, она бы тоже была не прочь забрать. Постоянно говорила: «люблю своего мужа». Что, видимо, не мешало жить супругам раздельно.

Вообще-то у многих работающих там гастарбайтеров была подобная ситуация, когда они не могли съездить на Родину к семье, даже в отпуск. Грустно становится от того, что люди вынуждены расставаться с родными и жить годами, а нередко и десятилетиями на чужбине, чтобы заработать для семьи. Дети растут без родителей, а мужья и жены вынуждены жить в постоянной разлуке. Везет тем, кто может вызвать к себе супруга и детей.

Кроме элементарных расходов на жилье, еду, проезд, такие рабочие мигранты каждый год должны приобретать трудовой патент и каждый месяц вносить авансовые платежи по нему, а еще нужно же какие-то деньги отправлять домой, семье. В общем, все вместе складывается в немаленькую сумму. А зарплата была не сказать, что большая. Поэтому гастарбайтеры постоянно брали подработки и трудились каждый день, почти без выходных. А это, поверьте, весьма тяжело: работать по двенадцать часов в ночные смены. Причем двенадцать – приходилось только на работу. На сон и остальные нужды, соответственно, оставалось совсем немного времени. Иногда я тоже брала подработки и тогда чувствовала себя «как выжатый лимон». Поэтому даже не представляю: каково это работать вообще без выходных. Хотя, человек такое существо, которое ко всему привыкает. Быстрее, конечно, к хорошему…

Но вернусь к Ферузе. Была она женщиной средних лет. Но только внешне, в душе же была абсолютным ребенком. Все ее мысли и эмоции не могли удержаться в голове, а всегда сразу и с «грохотом» выплескивались наружу, накрывая нас всех с головой как цунами. Ее считали чуть ли не блаженной. А на таких, как известно, не обижаются. Но при этом, как зачастую и бывает, Феруза говорила правильные и искренние вещи, о которых все думали, но никто не мог высказать вслух. Можно даже сказать, что иногда эта женщина выступала нашей совестью.

Она была маленького роста, с выраженной полнотой. Были у Ферузы живые быстрые карие глазки, такого же цвета волосы. А рот ее не закрывался практически никогда. За что ей часто доставалась как от коллег-женщин, так и от бригадира. Мне Феруза говорила, что я очень похожа на какую-то ее племянницу. Однажды она мне показала фото этой племянницы. Не знаю, по каким критериям судила Феруза, но схожести между нами было примерно ноль процентов.

И вот мы стояли за столами, каждый занимался своим делом: кто катал, кто резал, кто подкручивал, кто булки собирал. Я уже к тому моменту достаточно сносно научилась катать рулеты и стала намного увереннее и спокойнее себя чувствовать. Могла уже слушать и поддерживать разговор за столами. Хотя Алена Петровна и не разрешала нам разговаривать. Вы представляете ситуацию: стоять всю смену, много часов подряд, что-то делать руками, когда возле тебя находится еще не менее десятка человек, и не иметь возможности перекинуться с ними хотя бы парой фраз? В такие моменты я чувствовала себя заключенной, хотя, возможно, даже в тюрьме не запрещают разговоры…

Стоило кому-то что-то сказать или к кому-нибудь обратиться, иногда даже по работе, как зоркий глаз Алены Петровны, как коршун падал на «нарушителя», и бригадирша приказывала перейти на другой стол. Именно приказывала! Потому что по-другому это назвать не представляется возможным: ты должен был немедленно безоговорочно это сделать, даже если приказ был нелогичен и, по сути, мешал работе.

Но иногда и неусыпный глаз Алены Петровны отдыхал, когда она сдавала какие-то отчеты, считала остатки и делала подобную бригадирскую работу, а иногда, о боги, даже ненадолго отлучалась из цеха. И тогда мы могли наговориться вдоволь. И вот в один из таких моментов ко мне подошла Феруза. Порой мне казалось, что приказ «не разговаривать» создан был специально для нее. Потому что всякий раз, когда у Ферузы открывался рот, руки ее переставали двигаться, как будто она не могла делать эти два действия одновременно. И, наоборот, когда что-то все-таки делала, ни слова не говорила и ни на кого не смотрела.

Я, как обычно, катала рулеты, а Феруза собирала булочки. И вдруг она говорит:

– Азамат влюбился в тебя.

У женщины не было промежуточных состояний, типа нравиться, испытывать симпатию, у нее было сразу: «влюбился». И продолжила:

– и спросил у меня: есть ли у тебя парень. Я сказала что есть.

– А, теперь понятно, почему он перестал здороваться. Ну, спасибо, Феруза. Кстати, а что у меня за парень?

– Антон.

– Антон? Он – не мой парень, он – общий.

– А вообще они с Надеждой любовники, – как ни в чем ни бывало выпалила Феруза, не обращая внимания на то, что секунду назад говорила, что Антон мой парень.

– С чего ты взяла?? – испуганно сказала я, хотя только сейчас утверждала, что Антон не мой парень.

– Точно говорю. Я видела, как они стояли в коридоре и обнимались.

– Феруза, вечно ты все утрируешь, он со многими обнимается. По-дружески, – добавила я.

Однако червячок страха и недоверия все-таки проник в мою душу. Но пока я его не кормила, он был очень маленький, сидел глубоко внутри и не высовывался.

Глава 15. «Акула в аквариуме»

Как я уже говорила, наш цех располагался на втором этаже, там же находился и кабинет начальства. Если идти прямо по коридору, то сразу на пути он и попадался на глаза. Собственно, это был необычный кабинет, а сильно вытянутый в длину. В нем помещалось столов пять – шесть – для пяти или шести начальников, соответственно. Сидели там, к слову сказать, и технологи. У высшего руководства, конечно, были и свои собственные «апартаменты». Еще из необычного в этом помещении были стеклянные стены, благодаря которым начальники смены и бригадиры могли прямо с рабочего места наблюдать за обстановкой в коридоре и, частично, в цехе. Но и мы, работники, в свою очередь, тоже видели, кто из руководства сейчас в своем кабинете и кого можно не опасаться неожиданно встретить.

И вот идем мы как-то раз своей бригадой из цеха на перерыв, а Замира шепотом говорит: «акула в аквариуме». Я смотрю и вижу, что в кабинете начальников стоит Алена Петровна и с кем-то разговаривает. Потом я еще долго смеялась такому точному определению, оно даже стало у нас нарицательным. Выглядело это и впрямь как в каком-нибудь океанариуме: когда идешь по коридору, а у тебя над головой проплывают акулы. Возникает двойственное чувство: с одной стороны страх – акулы же, и они рядом, а с другой – спокойствие, потому что понимаешь, что хоть и находишься в нескольких метрах от хищников, но в безопасности – аквариум тебя защищает. Вот и нас защищал этот «аквариум». Хотя иногда и наоборот.

Так, однажды, все бригады сидели в столовой, потому что уже закончили работу и ждали, когда распустят по домам. Вдруг идет Алена Петровна со словами:

– нужно четыре человека, чтобы помыть тестомес.

Все расслабились, были уже, как говорится, на низком старте, а тут идти мыть, да еще и тестомес. Что там с этим тестомесом могло случиться? Карим – наш главный по тестомесу – каждый день его надраивал лучше, чем свою машину, если бы она у него была. Но делать нечего, кому-то надо было идти. Вызвалась наша девчачья команда: я, Надя, Ира и Замира. Каждая взяла по тряпке: настроились драить аппарат. Но когда подошли к нему – тот чуть ли не сиял, как начищенный унитаз, в смысле самовар. Для проформы, конечно, сделали вид, что моем его. На самом же деле, наверное, больше разводов наделали. Поэтому не прошло и десяти минут, как мы уже возвращались обратно в столовку, проходя, естественно, мимо «аквариума». Надя отдала бригадирше ключ от шкафчиков. И тут Алена Петровна заметила маникюр на руках у девушки: у нее были лаком накрашены ногти. А по правилам нашего заведения, нельзя было наносить на ногти ничего, даже прозрачный, даже лечебный лак. И тут бригадирша взбеленилась:

– если бы я увидела это безобразие раньше – заставила бы тебя зубами отгрызть этот лак!

Нам всем сделалось не по себе… Да уж, иногда власть опьяняет.

Глава 16. Маленькие секреты рабочей одежды (или нижнее белье с любовным посланием)

Еще одним фронтом нашей работы была подготовка вечерних начинок для булочек на завтрашний день. Заключалась она в следующем. После основной работы, когда уже скатаны все булки, Алена Петровна распределяла нас по разным делам: кто-то мыл, кто-то «сиропил», кто-то фасовал, а кто-то готовил начинки. Я в тот день была на начинках. Отправляли туда по два человека. Работа проходила в нашем же цехе. Но для начала нужно было запастись тарой, в которой и готовились эти самые начинки: изюм и мак.

Наша бригада отвечала за булочки трех видов: с корицей, маком и изюмом. А в целом на заводе, конечно, изготавливалось множество самых разных вариаций булок, хлеба, пирогов, тортов и других кондитерских изделий. Но каждый цех производил только строго свою продукцию. Когда кто-то и выходил на подработки в другие отделы и бригады, то занимался там самой простой, с точки зрения обучаемости работой: подносил, убирал, вытирал, «пыль с потолков гонял», – как любила говорить Анна Сергеевна.

Итак, в тот день я была на вечерних начинках. Говорю на вечерних, потому что были и дневные, и мне, как и многим, они не нравились. Правда и ставили меня туда крайне редко. Но некоторых коллег Алена Петровна постоянно туда назначала. Я не очень понимала ее стратегию, возможно, она у нее была. Там, кстати, часто стояла Анна Сергеевна и, несмотря на то, что тоже не любила эту работу, никогда не жаловалась, а принимала как должное.

Однажды, когда она была на этих начинках, кто-то положил в ведро с мутной водой нож лезвием вверх. А те, кто стоят на начинках еще и моют всю посуду. И есть негласное правило: режущие предметы нужно класть лезвием вниз, так как вода от муки становится мутной и ножей, хоть они и большие, не видно. Вот Анна Сергеевна и напоролась на такой нож. Кровищи было… Но она и тогда не жаловалась.

Когда меня первый раз назначили на начинки, я посетовала женщине:

– я же не знаю, как это делается…

На что Анна Сергеевна взяла чашу, поставила на весы, плюхнула туда распаренный мак, взвесила и говорит:

– повтори.

Я повторила. А она:

– ну вот, теперь у тебя есть еще одна специальность – «начиночница».

В общем, Анна Сергеевна меня, и не только, частенько подбадривала и развлекала подобным образом. Женщина как-то рассказывала, что раньше была достаточно жестким человеком и держала себя отстраненно от других. Говорила: «мне было наплевать на переживания людей, что там они думали и чувствовали. Пока я не попала на ретрит на Бали, в группу, где мы несколько дней медитировали. И там как будто открылся третий глаз: я поняла, что хочу слушать и слышать людей. И начала это делать. И этот интерес и желание помогать не ослабевают до сих пор».

И действительно, Анна Сергеевна всегда была очень внимательна к собеседнику, выслушивала и, если просили, была готова дать совет. А еще, как я уже говорила, женщина всегда очень к месту вворачивала какую-нибудь шуточку. Именно она, кстати, научила меня катать рулеты так, что они начали хорошо получаться. У Анны Сергеевны была какая-то своя методика и, надо сказать, что ничто другое у меня не работало, пока я не попробовала именно ее способ. И тогда почти сразу же все получилось – я начала быстро и много катать. И, наконец-то, полноценно влилась в коллектив. Этим вклад Анны Сергеевны в мое обучение не заканчивался, хотя она и не была наставником – просто у нее это хорошо получалось.

Но вернемся к вечерним начинкам. Хотя, вернее будет говорить к ночным, так как на тот момент, было уже, обычно, около часа ночи. Я пошла на поиски тары для начинок. А раздобыть ее не всегда было легко, потому что, зачастую, посуда была на мойке на первом этаже, и приходилось сначала просить мойщиков ее поднять, а потом долго ждать…

Иногда тара была на месте, но одна посудина так плотно входила в другую, что разлепить их голыми руками, порой, не представлялось возможным. Некоторые для этого использовали ковш или линейку, чтобы поддеть мармит – так смешно называлась это тара. А еще был особый метод, который я узнала у мойщиков. Заключался он в том, чтобы кулаками попеременно быстро стучать по посудине (со стороны это было похоже на то, как самец гориллы бьет себя в грудь), от чего мармит приходил в движение, и, видимо, благодаря резонансу, отклеивался один от другого. Но пока я не знала этого секретного способа, и ни ковша, ни линейки у меня с собой не было. Я стояла возле этих корыт и пыталась как-то их отодрать друг от друга. Но ничего не выходило… И тут, как в сказке, откуда не возьмись, появляется добрый молодец в лице Антон Палыча, правда не на коне, а на рохле, причем с полными ведрами – вез их куда-то. Я нагнулась к мармитам и тут краем глаза заметила, что парень улыбается.

– Ты что смеешься, так весело, что ли? – с деланной обидой сказала я.

– Просто мне еще никто так оригинально в любви не признавался.

– Что? Ты о чем? – не поняла я. – Чем ерунду молоть – лучше бы помог.

– Отойди-ка.

У Антона все получилось гораздо ловчее и быстрее, чем у меня, и он практически уже отсоединил всю тару, когда из-за угла вырулила его бригадирша Оксана, со злом посмотрела на нас и сказала юноше срочно идти с ней в холодильник что-то там переставлять.

Я знаю, что звучит это достаточно смешно: «идти в холодильник». Но, поверьте, так и было: холодильники представляли собой помещение, размером с небольшую комнату, где хранились ингредиенты для нашей продукции. А так как цеха «булочек» и «пирогов» находились рядом, то и холодильник у нас был общий. В общем, Оксана и Антон скрылись в холодильнике, а я, добрав недостающую посуду, направилась в цех.

Позже я сделала вывод, что Оксана тоже была неравнодушна к Антону. И я ее понимаю: к нему сложно было оставаться равнодушным…

Оксане было лет двадцать семь – двадцать восемь, но из-за своих внушительных габаритов – она была достаточно грузна и заметно косолапила – выглядела лет на семь старше своего возраста. При этом у девушки были красивые темно-карие глаза, густые ресницы и длинные шикарные шоколадного цвета волосы. Также в ее арсенале был командный тон и очень сильный голос, которым она любила пользоваться, чтобы кричать на весь цех, хотя получалось на весь завод. Оксана была мать-одиночка и, видимо, не против компенсировать свое одиночество с помощью Антона, уж не знаю в каком качестве – любовника или мужа. Но относилась бригадирша к нему очень ревностно и по-хозяйски.

Оставшись одна, я подумала: «что же Антон имел в виду, говоря о моем к нему признании в любви? Вроде бы ничего такого не упоминала, не во сне же я проболталась?» С этими мыслями я отправилась в соседний хлебный цех, где кипятилась вода, которой мы запаривали мак. Проходя мимо, заметила Антона и его коллег, которые раскладывали тесто по ящикам. Когда наливала в ведро кипяток, подошел Антон и спросил:

– нужна помощь?

– Ну, можешь залить воду в мак.

Надо сказать, что это тоже не самое легкое занятие для женщины. И, если мужчины предлагали помощь, то я обычно соглашалась, хотя и не всегда.

Пока парень заливал воду, я решила воспользоваться моментом и спросить:

– Что ты там имел в виду?

– Когда? Что? – молодой человек строил из себя дурачка и никак не помогал задать мучивший меня вопрос.

– Ну, там, у холодильника, когда сказал про мое к тебе признание … в любви, – наконец, выдавила из себя я, покраснев до корней волос.

– А, это, – снова улыбнулся Антон. – Ну так у тебя на трусах написано: «я люблю тебя».

Если бы от стыда можно было сгореть, я бы, наверное, воспламенилась, как Китнисс Эвердин из «Голодных игр», потому что до меня, наконец, дошла вся ирония.

Прошу прощение за столь интимные подробности, но их нужно упомянуть, чтобы все стало на свои места. У нас была светлая, немного прозрачная форма: штаны и блузка. Блузка длинная, сверху прикрывала панталоны так, что нижнее белье не просвечивалось. И я не особо заботилась, какое исподнее выбрать. И, совершенно без какой-либо задней мысли, надела трусы с надписью: «я люблю тебя». А в тот момент, когда я нагибалась к мармитам, видимо, блузка приподнялась и штаны стали достаточно прозрачными, чтобы можно было различить надпись. «Черт, черт, черт», – мысленно ругала себя я. Стояла и растерянно смотрела на Антона, он как ни в чем ни бывало глядел на меня.