- -
- 100%
- +
"здрастуй дедужка марос! (не простой восклицательный знак, а ужасно жирный – обросший кучами линий, как дерево кольцами) Я дима чиловек живу на зимле. хачу тибя очень попрасит падарит мне на новый год маму. ана у миня уже ест только нету давно. приведи ее к нам назад я буду очень рад. на новый год или нет но веди. лучше раньше. я саскучилься очень! (опять жирный знак) мама моя красивая, добрая. покажу тибе ее фото чтобы ты знал кого искать. другую ни нада толка нашу. других многа в сад к нам приходит. папа тоже ее очен хочет опят палучит к новому году я знаю но толко в тибя ни верит. он очень мою маму любит и сильно болеет от этого знаю. поэтому нужно висти сюда маму чтоб папу спасти. когда мама придет папа пиристанет пить таблетки и хвататса за серце потому что када ана была он ни хваталса и ни падал. он очень балеит и гаварит что у нас часта нечиго ест паэтаму он работает многа а у миня тагда ни мамы нет ни папы долга. толка садик. а ест всегда ест я ни знаю пачему папа так гаварит что нет я всегда ем он мне дает поэтому у тибя ест не прашу а иначе бы написал что бы ты с мамай взял и паест но ни пишу. можишь папе взят поест патому что он думает что нет. а мне нет. мне нада маму я очинь ее жду и ана не пришла хатя я придставляю что ана и ни ухадила и миня каждый вечер кладйот спать и цилует и инагда са мной играит в игрушки и гаварит. я биз мамы ужэ ни могу. и папа тожи. я знаю что папа в тибя ни верит патаму тибя ни просит а еслибы да то прасил бы давно я видил как он плачит в комнате с мамыными пирчатками патаму что он думал что я играю в игрушки у миня их многа насарог диназавр лев автобус робат есть палицейская машина я чтота тибе магу падарит за то что маму привел. я сибя хараше вел и ни абманывал толка что я тагда в игрушки играл и ешо что ни знаю как блюда свалилос. и все.
с новым годам!!!" (три жирных кольчатых знака)
Виктор Федорович, прочитав письмо, посидел чуть-чуть, глядя на фото, приложенное к посланию, подумал, и полез в карман за ещё одной таблеткой. Совсем скоро пора было выходить, но письмо, аккуратно в конверт снова сложенное и опущенное в волны сумки, осталось стоять, все равно, у папы Вити перед глазами. Что делать с такой странной просьбой теперь – Витя не знал. Дед Мороз здесь, наверное, и правда был необходим. Сам папа не мог бы никак разрешить эту ситуацию, как сильно бы ни хотел этого и сам. Одно только радовало – но как-то до боли, которая даже заставила потянуться ещё и за третьей в карман, радовало – что, оказывается, он в своем горе уже не один. Оказывается – его боль уже знают, а боль разделенная хоть с кем-то в мире – становится чуточку меньше… слегка. Оказывается есть кто-то, кто даже жалеет, наверное, его за простую, содрогнувшуюся от страшного удара, и такую несчастную теперь, эту его жизнь и, не будь этот кто-то своим собственным сыном, которого ты должен бы сам, вообще-то, спасать от душевных страданий и ран, наносимых большим черствым миром (не он тебя – это уж точно) – так стало бы тотчас же легче. Теперь же, когда это был именно сын – стало именно что тяжелее. Так тяжело что и очень легко одновременно. Настолько тяжелая, неподъемная ноша теперь оказалась вдруг перед ним – обязанность разрешения сложной ситуации, сложившейся внезапно, да ещё в чужом сердце, и в сердце ребенка, где хирургия любая должна быть предельно осторожна, тонка – настолько немыслимо огромный груз, что к нему Виктор Федорович даже не смел подступиться, а значит – ему было очень легко. Ее он никак не поднимет, а значит и пробовать нечего. Значит – легко. Он шел по заранее тысячу раз проверенному маршруту, который ещё продолжал проверять уже прямо в моменте по карте, и думал – безумно легко и опустошенно немного даже – о том, как неважно вот это все: и она, и он, и их ссоры, любовь, расставания, измены, когда есть душа, для которой все это лишь только, вообще, и имело бы место быть – душа их маленького Димки. Сейчас отчего-то себя Виктор Федорович чувствовал полным нулём, абсолютно ничем – то ли от того что в себе совершенно разочаровался сегодня: в себе, не способном решить даже маленькую, ничтожную, скромную задачу – сохранить ради сына семью – то ли из-за того что покорность и стыдливое смирение, приходящее в душу с осознанием того что ты небезразличен кому-то, что кто-то болеет за тебя, думает о тебе, заставили его ощущать себя малым, пришибленным, тихим комочком в структуре мироздания – но факт остается фактом: себя Виктор Федорович ощущал сейчас вовсе ничем. А вместе с ним – обесценилась внутренне даже и Тома: она ведь имела значение, как оказывается, лишь только как часть его мира – огромная, лучшая часть – а раз мир целиком обесценен, то и контрольный пакет его акций имеет значение тоже ничтожное. Пожалуй что только лишь сын оставался ещё в мире значимым – ведь он, в одночасье, занял позицию верхнюю во внутренней иерархии Виктора Федоровича – позицию над ним самим: значение верхней, и самой огромной матрешки из целого деревянного расписного семейства: сын был вокруг – сын вмещал папу в себя и давал ему ценность, считая важным в своем сердце, и маму тоже – и маму даже, во многом, уже встроенную в папу, как следующую, мельчайшую матрешку, а мама, действительно, была у него – у папы – внутри… Вот и все распределение. Как бы сыну ещё дать понять что он важен, а вовсе не мама и папа?.. Внутри сына все – он держит семью внутренне, а ни папа, ни мама, не могут. Сын должен понять как-нибудь что все это не стоит его даже малейших волнений – он выше, чем все эти люди вокруг и… Но ведь опять же – теперь это так только лишь в чьей-то парадигме?.. Только в системе мироздания Виктора Федоровича?.. Он слишком уж сильно успел подзапутаться в мыслях, пока шел к работе, и хорошо ещё что не в дороге. Дорога пришла прямо к месту, куда он и должен был наконец-то прибыть, а благодаря этому Виктор Федорович не опоздал. Был риск не успеть из-за того что оттягивал до последнего папа уход свой из дома сегодня, вопреки собственной привычке всегда выходить заранее, но риск этот был, все же, меньшим, чем риск оставлять одного ребенка на произвол судьбы. Хотелось, уж очень, как можно больше сократить срок на который останется мальчик дома один. И как хорошо что пришел он к работе! Как здорово что сейчас есть на что абсолютно отвлечься и вовсе не вспоминать о своих передрягах! Листовок, конечно же, было много, но тяжесть их, все же, была куда легче, чем тяжесть его размышлений и чувств, что до этого тяготили сознание. Шагая по улице к первому дому он очень старался как можно лучше сконцентрироваться на работе и на одной только работе, которой, и действительно, было немало, чтобы не думать про то, что за невыполнимая задача стоит теперь перед ним и Дедом Морозом в одном лице, и что делать в том случае, если с нею (а это – практически и есть единственно возможный вариант развития событий) ему не удастся справиться. И первое время это вроде бы даже ему удавалось. Два первых дома по ходу движения прошел он, усердно раскладывая по ящикам листочки, делая фотоотчет и тут же, по пути, готовясь набрать следующий код домофона, который отыскивать нужно было в присланном ему списке. Все шло хорошо, и дела эти полностью почти поглощали в первое время его сознание и абсолютно занимали руки. Но вот… Случился с ним дом… Дом четвертый по счету. Дом слишком, слишком похожий на тот, где жила его Томочка молодою студенткой, ещё едва лишь с ним знакомой – на дом, под крыльцом у которого он впервые дождался ее, согласившуюся с ним пойти погулять, и под окнами у которого после всегда проходил с замиранием, а если они светили – то вздрагивал так от их света, как от ее, самого милого в мире, взгляда. Дом как-то очень к нему незаметно подкрался и встал в полный рост перед глазами – такой беспощадный, каким только и может быть городское здание. Виктор скорей от него скрылся – в его же подъезде – и, внутренне кляня всю популяцию типовой застройки, принялся самозабвенно рассовывать по почтовым ячейкам листовки с рекламой. Рассовывал, да рассовывал, а ОНА все влезала в сознание между почтовыми ящичками, вокруг них, изнутри может быть даже – Тома, жестоким видением, заполняла перед ним почтовые ячейки, как будто сама была типографскими листовками. В груди стало остро покалывать, и Виктор Федорович ненадолго прервался, отфотографировав достигнутый в этом подъезде результат, чтоб отломить из блестящего блистера пятую за сегодня таблетку (четвертую проглотил ещё лишь завидев знакомое здание-двойник). Был и ещё один дальше подъезд у треклятого дома, и ещё, и ещё… и ещё… К концу всех подъездов закончилась пачка листовок и блистер таблеток, и, не оглядываясь, Виктор Федорович поспешил к следующему зданию, в пути распаковывая новую, из выданных ему в рекламном агентстве. Распаковал бы и новый блистер, но больше уже с собой не было – вчера вспомнал-вспоминал ещё что надо взять, а про них так и не вспомнил. И ладно. Негоже горстями химию глотать. Лучше просто не думать, по возможности… Но получается это не слишком-то хорошо… Как так получилось что было – всего одна жизнь, и всего одна только любовь, а потом стало – две любви и две жизни. И каждая из них теперь просто разбита. Могла бы разбита быть только одна – тогда, когда Витя ещё не являлся ее мужем, когда только-только ее начинал потихоньку просить согласиться, когда несколько раз она твердо отказывала, но все же потом приходила к нему на свидания вновь… Как просто могло бы все в жизни сложится! Он так же остался бы с изувеченным сердцем (а может быть что и меньшею болью отозвался бы в прошлом разрыв, ведь ее причиняла бы только потеря любимой, но не ещё многих лет, сил, эмоций и самых прекрасных надежд, что ушли от него вместе с нею сейчас), но только бы он один. А теперь – он дал начало новой жизни. И жизнь эта тоже, ничем и ни перед кем не провинившись, должна страдать от потери, которой с ней никогда бы могло не случиться, будь Виктор однажды чуть более осторожен на своих жизненных путях. Однажды его Дима мог появиться в другой семье, где, может быть, Виктор Федорович и не был бы столь же, как здесь, счастлив в моменте – пока Тома все ещё была рядом – но счастье, чуть меньшее, растянулось бы, может быть, на весьма более долгое время, и не случилось бы резких тогда перепадов – таких огромных даже для взрослого, и наверное уж гигантских просто для маленького ребенка. А вот теперь – мамы у малыша больше нет, скоро может не стать и отца, а ведь мог бы он жить совершенно спокойно и горя не знать с другими родителями. Пожалуй что нужно теперь Виктору Федоровичу решать не одну только задачу – как подарить сыну маму на Новый год (а эта задача по сути своей невыполнима), а ещё и ту – как подготовить его к тому что и папа, возможно, совсем скоро из жизни его исчезнет. Конечно врачи не давали каких-либо точных прогнозов, конечно они не сказали и точно о том, что худший исход непредотвратим, и Витя не знает ни будет ли это скоро или не очень, ни будет ли это вообще, ни как и при каких условиях будет, если будет. Он знал только то что могло бы не быть, да и то – не наверняка а лишь с наибольшей вероятностью – если отдать просто немыслимые для него деньги за эту, хоть более или менее приемлемую определенность. Определенность – хоть отрицательная, хоть положительная, была бы сейчас как нельзя кстати. Она – даже если бы и со знаком минус – давала б ему хоть примерное понимание того, что ему делать дальше. Хотелось бы сыну не портить ни нервы, ни настроение, и вовсе с ним ни о чем о таком не беседовать, но если… Но ты ведь не знаешь – когда все случится?.. А может быть даже сегодня?.. Конечно же только бы не сегодня… От ужаса этой внезапной мысли "А вдруг прямо сегодня?.." внутри у Виктора Федоровича мозг забил во все колокола и стал винить его в том что не предусмотрел папа Витя такого варианта раньше: ведь сын дома один, а сестре может не догадаться, если что, позвонить, да и приехать ей будет непросто и, в любом случае, небыстро, а других людей нет, а если вдруг с тобой что-то случится – так кто же ему позвонит?.. Кто же скажет?.. Как Дима узнает о том что случилось, как справится с нервами и как действовать будет когда придет ночь, а вот папа его – ещё нет?.. От лавины панических мыслей в груди стало колоть и давить с подныванием только сильнее. Уже Виктор Федорович стал задыхаться – от мыслей и быстрого шага по зимним морозным дворам, полез за таблеткой и вспомнил что нет у него их больше. Ну и ладно… Решил просто меньше стараться переживать – тем более уж по надуманным всяким причинам – и не тратить драгоценное время на поиски аптеки где-нибудь поблизости. Лучше отбегать скорее по всем адресам, раскидать все листовки, и поскорее нестись к сыну домой… Хотя бегать в тяжелой зимней одежде, с тяжелой массивной сумкой наперевес то по морозному воздуху, то по жарким подъездам – оно и само по себе не благотворно влияет на сердце и на дыхание. Тем не менее, если ещё и не прибавлять к тому лишних волнений – то будет наверное даже терпимо. Пока что бежит через двор – Виктор Федорович проверил ещё раз – не позвонил ли Дима ещё?.. Нет. До сих пор. А вдруг что случилось?.. Он посмотрел на время. Или просто спит?.. Наверное – спит. Он, если его не будить – так тот ещё со-оня!.. Но все же… Конечно не может и из-за этого Витя не переживать. Что делается там с сыном, без него?.. Даже если Димка спит – все равно ведь чего только ни может случиться! Соседи зальют, загорится проводка, утечка какая-нибудь газа… Чего только в мире не может быть. И от этого боязно, очевидно. Как бы быстрее ему закончить дела и вернуться домой! Но стопки листовок ещё очень-очень нескоро иссякнут, а после – ещё нужно будет идти и за новыми. Ну, значит – одно только можно попробовать сделать: забыть про проблемы и делать как можно быстрее то что делаешь, не отвлекаясь на мысли – а там, глядишь, все и обойдется.
Спешит по морозным белым улицам от подъезда к подъезду Виктор Федорович, светает вокруг и становится все белее и белее, несутся теперь мимо него бесчисленные электрические гирлянды, развешенные тут и там, уже куда более нежными огоньками, чем в темно-синем воздухе: на фоне светлых тонов – и сами гирлянды становятся тоже светлее. Становятся они будто гирляндами-девочками – гораздо теперь более мягкими, нежными и уютными, чем гирлянды-мальчики темного времени суток. Как странно что все огоньки те же самые, а чувство от них абсолютно другое! Задумался только об этом Витя и даже порадовался было тому что отвлекся на этот, совсем посторонний предмет, но… Гирлянды напомнили старые – те что он видел когда-то, в те дни когда его с Томой мир ещё не был разрушен. Гирлянды тогда и сейчас, как и на фоне различных бликов, красок, тонов и цветов, что сменяют друг друга в течении дня – это совершенно ведь разный свет!.. Виктор Федорович с удивлением для себя это сделал открытие. Вот уже второй год как не видел он в мире таких же гирлянд как тогда – ни одной… И сейчас только впервые сам осознал что не видит. Тогда они были полны изнутри его домом, семьей, теплотой и надеждами – самыми светлыми – сладостью их вероятного исполнения, которому, вроде бы, ничего не препятствует, и сознанию общности с тем, что в будущем твоем занимает место чудесное, дивное и желанное. Тогда ещё были другими гирлянды… Наверное их просто перестали производить – вышли из моды. Теперь гирлянды – холодное нечто: когда-то пустое, тупое, когда-то – до ужаса острое – лезвием по груди. Когда-то он вешал гирлянды и дома – на окна – чтоб Тома порадовалась. Теперь же лежит, видно, в ящике где-то гирлянда, и он про нее даже забыл… Надо будет повесить – хотя бы уж Димка порадуется… Зашел Виктор Федорович и в ещё один дом – очередной – особенно новый, высокий, элитный. И принялся было раскладывать в ящики листики, но тут зазвонил телефон. Наверное Дима звонит наконец. Достал поскорее смартфон, чуть ни выронив стопку из рук – чтобы случайно не пропустить… Но… Опять чуть не выронил стопку. На этот раз – от изумительного факта: отображается на экране смартфона безжалостно близкий контакт – это Тома. Он все ещё выглядит так же, когда на входящий от этого номера смотришь – совсем он, в отличие от гирлянд, с давних пор не изменился, а может быть – стал даже более ТЕМ ЧТО И РАНЬШЕ. Наверное по ошибке звонит?.. А может быть?.. На пару мгновений уж Виктор Федорович чуть сам ни поверил в Деда Мороза – неужто такие случаются зимние сказки?.. Вдруг Тома звонит ему, правда, с желанием именно с ним поговорить?.. Как бы то ни было – сама возможность услышать ещё раз ее (ЕЕ!) голос, не растратив, при этом, запас ее, и так скудного, терпения своим самовольным звонком – просто бесценнна. Стараясь запомнить получше и сохранить в себе этот момент, но при том и не слишком тянуть, а успеть все же взять трубку, пока случайный, возможно, звонок не прервался – Виктор Федорович снял трубку. Хотел заговорить, но голос в горле застрял. Тома первая начала тараторить с того конца провода:
"Дорогой, привет! Слушай, я скоро к тебе забегу, если ты сейчас дома?.. Пакеты пока занесу: чуть к столу на Новый год набрала… Минут через двадцать. Открой, ладно? Я без ключа. Еду из магазина, короче – сейчас твоему Димке боль-шо-оой самосвал там купила – не знаю… Наверное даже больше чем он сам!.. – беспечно смеется, как ни в чем ни бывало, Тома, а Витя ушам своим просто не верит, – Слу-ууушай… А я сейчас подумала – пока там ходила… пока не забыла – у нас же где-то в ящике вроде гирлянда должна эта быть… Ну-ууу, электрическая… На окне ещё, помнишь, висела?.. Я думаю – может ты поищешь?.. Повесили бы – пусть сверкает!.. – и Тома опять рассмеялась своим дивным смехом.
– То… Тома… – едва начал что-то в ответ лепетать Витя, – При…вет… Я… Спасибо большое что позвонила! Я… Очень… Очень рад… тебя слышать. Ты… Приезжай, приезжай конечно – я скоро, я… я сейчас только ещё на работе, но… Может быть отпрошусь, ничего… да… Я, знаешь, как раз только что про гирлянду про эту как раз вспоминал и… Сам думал, как раз – что пора бы повесить!.. – и Виктор Федорович засмеялся так радостно и так отрадно, как не смеялся уже больше года, – А Димка… А Димка – уже большо-ооой!.. Хэ-хэ, знаешь, ты как увидишь его – так наверное удиви-иишься!.. Он сам сейчас – самосвал ещё тоо-от!.. Так что надеюсь – справится… А вообще – конечно не стоило!.. Ты бы пока так – налегке заезжала, а ты… Зачем-то ещё это…
– Ви… Вить, это ты?.. – неуверенно и неловко узнала Тома.
– Да. – застыл, улыбаясь очень нервно почтовым ящикам Витя.
– Вить… Оо-ой, извини… Я наверное номер не тот нажала. Да… Слу-уушай… Неловко вышло. Ещё ведь думала тысячу раз уже стереть, а… Тут у меня, понимаешь, "Муж два" и "Муж один", и я все время в один хочу ткнуть, а попадаю в другой… Только раньше хоть сбрасывала, а сейчас даже и не поняла – за рулем просто, видишь как…
– Да ничего-ничего, я… Я просто подумал что – Дима и… Думаю – вдруг это мне ты… действительно… звонишь?.. Раз… Дима…
– Я… А-ааа, нет! Это Дима – который у Яши племянник. Мы просто к нему в четверг в гости поедем и надо же хоть что-то ребенку подарить?.. Ну, сам понимаешь – ведь праздник все-таки. Мы даже так с Яшей придумали – что он в Деда Мороза оденется, и его сам поздравит. Представляешь как здорово?!. Я и костюм ему уже подобрала – очень красивый. И Яше идет. Так что – скоро поедем… Слушай?.. Ты извини что побеспокоила ещё раз – давай, я уже отключаюсь… Ещё нужно Яше, тогда, дозвониться, а то потом ждать буду где-нибудь в подъезде!.. Давай, извини за звонок, пока…
– По… Да. – не успел договорить свое "Пока" Виктор Федорович, как уже услышал в трубке гудки. Он спокойно убрал телефон в свою сумку, оттуда же достал чуть листовок и начал раскладывать их по почтовым ящикам. – Муж один… Муж два… – проговорил себе под нос Виктор Федорович спокойно, – Значит, все-таки, муж…
Виктор Федорович спокойно пошарил рукой по карману и ничего не нашел. Они с утра ещё закончились. Ну и нечего глотать химию. Начал дальше раскладывать – медленно, сонно, систематично. Закончилась хлипенькая стопка листовок в руках, и он сразу полез за новой – ещё есть уже распакованные, но не вытащенные наружу из сумки.
– Давайте у Вас сразу возьму?.. – улыбнулся ему оказавшийся рядом красивый молодой человек, протягивая за листовкой руку – Моя как раз следующая. – кивнул он на неопыленный пока что шмелем рекламной индустрии ящик.
– Я… Да, сейчас… – у Виктора Федоровича листовки внутри темной сумки чего-то размылись, поплыли и потемнели, а в груди слева очень сильно кольнуло и сжало, продлившись скрипящей ноющей болью, но на автомате он вытащил сразу листовки, и с ними – ещё всякой всячины что лежала в сумке случайно прихватил: пакет, что для похода в магазин здесь был сложен, ключи кажется звякнули тоже об пол, ещё какие-то вещи… Все это протянуто было неловко решившему ознакомиться с рекламной брошюрой жильцу, и он тоже стал расплываться и таять в глазах, а потом резко, как на экране отключенного телевизора, погас и исчез вместе с новым элитным подъездом.
В наступающем мраке Виктор Федорович сам себе постарался внушить: "Только бы не сегодня…"
***
В квартире Московского элитного дома, а именно на десятом его этаже, произошла в тот день такая вот сцена:
Мужчина – лет двадцати шести на вид, которому было на самом деле уже двадцать семь (возможно что он бы казался и старше своего возраста, если бы не счастливые дни в абсолютной любви к дорогому его самому человеку, от которых по-детски наивные, все ещё, его глаза светились особенным, юным светом в последний год с небольшим) сидел на стильной кушетке так собранно и напряженно, что именно в этот момент все старше и старше казался чуть ли не с каждой секундой. На столике перед ним – на красивом, стеклянно-мраморном журнальном – лежали пол стопки рекламных брошюр, чуть расползшихся лесенкой, пакет из дешевого магазина – уже потертый, но ровненько сложенный, ключи и пара пустых блистеров от повылуплявшихся из своих ячеек таблеток, а ещё – письмо. Конверт, неловко склеенный из какой-то цветной бумаги, лист А4 с неровнейшим, скачущим текстом, и фото с красивейшими холодными глазами. Молодой человек думал. О чем – вам пока не скажу. Сейчас, вижу, сами узнаете… Может быть. Если только и можно узнать до конца – о чем мыслит внутри человек. Сначала нам нужно бы встретить ещё одного героя этой сцены, что в новейших, стильных, дорогих декорациях появится буквально вот-вот. А вот и он! А вернее – она. Она вламывается, радостно, в дверь, которая оставлена открытой, и мороз залетает с ней вместе в элитную студию во всем своем, полном, предновогоднем веселье, искристом блеске и звонкой ясности, похожей на бубенцы лихой тройки, несущейся по снегу.
– Ооо-оо-ооой, Яша!.. – ставит красивая стройная женщина несколько новых, блестящих зимней свежестью и хрустом, пакетов с покупками на пол, и, опершись на дверной косяк, пытается отдышаться, развязывая шарф. – Я сто-ооль-ко всего набрала!.. Сейчас будешь смотреть. Ты бы знал – там какие очереди – просто мрак!..
– Том…
– Да и пробки – беда!.. – расстегивает женщина молнии длинных сапогов, начиная, одновременно с тем, сразу и стягивать их со своих ног. – Хорошо ещё хоть от нас близко – так я хоть доехала…
– Том, ты… – начинает опять молодой человек, едва к ней оборачиваясь, не вставая с кушетки.
– Слушай, надо включить чайник – чайку заварю хоть с дороги… – проходит уже мимо него красивая женщина, направляясь к кухонному столу, а по лицу молодого человека пробегает ветер от отлетающей при ходьбе полы ее дубленки. – Пи-иить – жуть как хочу!.. – и она уже пьет, налив просто воды в дорогущий стаканчик. – Яш, ты, может быть, разберешь потом сумки?.. А то я устала, как просто…
– Том, слушай… я… я разберу потом сумки. Ты можешь со мной только чуть сначала поговорить?..
– Да, сейчас… Руки помою. Но только не долго – там нужно креветки убрать в холодильник – испортятся. Но пока пусть лежат – все равно ведь с мороза. Ну-уу как ты тут без меня?.. – прищурилась Тома игриво, не глядя на руки, которые обливает вода, шипящая из крана.
– Том… – Яша тяжело сглотнул и не смог говорить дальше.
– Ну, что-оо?.. Что-то случилось? – расстроенно губки надула Тамара и покачала с шутливою жалостью головой, выключая, тем временем, кран. – Сейчас… Сниму вещи, и мы обо всем поговорим. – она снова обдула лицо молодого человека раскрытой дубленкой и принялась снимать ее же у него за спиной, вешать на стойку в виде деревца возле двери, и болтать о каких-то своих приключениях в большом магазине сегодня. Обрадовавшись снова за этим своим монологом лучше некуда, Тома вернулась к журнальному столику и приземлилась, как птичка на веточку, перед своим Яшей на креслице подвесное – молочного цвета, пушистое. – Ну что? Давай, говори – я тебя слушаю. Чего там в хорошенькой голове моего мальчика делается?..
Яша сразу не смог говорить. И смотреть на нее, кажется, тоже не мог – во всяком случае сразу же отвернулся. Чуть-чуть посидев так, он все же вдохнул глубоко и выдавил из себя: