ЧУЖОЙ ВЕК

ПРОЛОГ: «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ»

Париж, Национальная библиотека Франции. Осень 2023 года.

В читальном зале пахло старой бумагой — тем особенным запахом, который не спутаешь ни с чем. Он въелся в стены, в ковры, в одежду посетителей. Он пах вечностью, тишиной и знанием, которое ждало своего часа. Алекс сидел за длинным дубовым столом в самом дальнем углу. Перед ним лежала раскрытая книга XIV века — потёртый кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, выцветшие чернила. Он работал с этим манускриптом уже четвёртый час, и глаза начали слезиться от напряжения. Он потёр переносицу, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

За стеклом — серое парижское небо, моросит дождь. Сентябрь в Париже всегда был серым, но сегодня особенно тоскливым. Капли стекали по стеклу, размывая очертания крыш, и Алекс подумал о том, что дождь идёт уже третий день, а завтра они с Мари поедут в Бретань. На выходные. Не отдыхать — они почти никогда не отдыхали, — а проверить одно место, которое он нашёл в старых картах. Холм у деревни Кемерк'h. Старая церковь Святого Петра, которая исчезла с карт в XVI веке.

Он перевёл взгляд на книгу. На 47-й странице — запись монаха, датированная 1587 годом:

«Приход Кемерк'эр был перенесён на новое место по указу епископа. Причина — неурожаи и болезни, поразившие старую землю. Церковь Святого Петра была разобрана по камням и перестроена на новом месте».

Алекс задумался. Неурожаи и болезни — обычное дело для XVI века. Но почему епископ решил, что перенос деревни поможет? И почему старая земля осталась пустовать? Обычно такие места заселяли снова, даже если они считались «плохими». Но Кемерк'h осталась пустошью. В XVII веке местный священник писал в дневнике:

«Старый холм у Кемерк'эр проклят. Кто входит туда — не возвращается. Говорят, там открываются врата в иной мир».

Алекс усмехнулся. Легенды. Он не верил в легенды. Но что-то в этой записи зацепило его.

Он открыл ноутбук и начал искать другие упоминания о Quimerc'h. Через час он нашёл ещё одну запись, датированную 1347 годом — время чумы, Столетней войны, голода. В хрониках монастыря Сен-Жермен-де-Пре было сказано:

«В год Господень 1347-й, когда чума пришла в Бретань, люди из Vieux Bourg de Quimerc ' h покинули свои дома. Некоторые говорили, что холм, где стояла церковь, стал чёрным, и из земли шёл дым. Говорили, что это знак, что Господь оставил эти места. Епископ благословил перенос прихода на новое место, но старый холм так и остался пустым. Говорят, что те, кто пытался вернуться, исчезали без следа».

Алекс замер. 1347 год. Чума. Столетняя война. И — исчезновения. Он подумал о том, что это могло быть связано с чем-то реальным. Может быть, там были старые шахты, которые обвалились, и люди проваливались в них? Может быть, болото, которое засасывало тех, кто подходил слишком близко? Но никто не проверял. Никто не искал.

Он закрыл ноутбук и на мгновение задержал взгляд на старом пергаменте. Четыре записи. Четыре века. И одно и то же место, где люди исчезали, не оставляя следов.

Он чувствовал, что это место — не просто точка на карте. Там что-то было. Что-то реальное, что ждало своего часа. Может быть, геологический разлом. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, что-то, чего наука ещё не объяснила.

Он не верил в проклятия. Но он верил в факты. А факты говорили: в XIV веке люди исчезали на этом холме. И он хотел знать — почему.

Он посмотрел на часы — 17:30.

Мари обещала прийти через час. Он улыбнулся. Мысль о ней прогнала усталость.

Он представил, как она войдёт в зал — рыжая, небрежно заколовшая волосы на затылке, с карандашом за ухом, который то и дело выпадает, и она ловко подхватывает его, не глядя. Как она хмурится над записями, что-то исправляет, снова хмурится. Как она посмотрит на него и улыбнётся, и весь серый день станет светлее.

Он вспомнил, как они встретились — два года назад, в этом же зале, за этим же столом. Она сидела за соседним столом, и он не мог отвести взгляда. Он хотел подойти, но не знал, что сказать. Он сидел и смотрел на неё десять минут, пытаясь придумать повод. Она подняла голову и заметила его взгляд.

— Вы что-то ищете? — спросила она с лёгкой улыбкой.

Он смутился, но взял себя в руки.

— Я ищу карту XIV века. Вы не видели?

— Какую именно? У нас их триста штук.

— С Бретанью. Побережье.

— Я работаю с такими. Можете посмотреть, если хотите.

Он подошёл к её столу. Она отодвинулась, давая ему место, и он почувствовал её запах — что-то цветочное, лёгкое, совсем не книжное.

— Я Мари, — сказала она.

— Алекс.

Они проговорили три часа. О картах, о книгах, о XIV веке, о том, как она боится пауков и любит красное вино. Когда она сказала, что ей пора, он понял, что не хочет отпускать её.

— Я могу проводить вас до метро, — сказал он.

— Можно.

Они вышли из библиотеки. Шёл дождь. Она стояла под козырьком, смотрела на мокрую улицу и говорила:

— Я бы хотела, чтобы вы пригласили меня ещё раз.

— Я приглашаю.

— Когда?

— Завтра. В кафе на улице Ришельё. Там подают лучший горячий шоколад в Париже.

— Тогда я приду.

На следующий день она пришла. И через день. И через неделю. Через месяц она осталась у него ночевать впервые. Через три месяца он понял, что не может без неё. Через год он понял, что любит её.

Он помнил ту ночь — первую, когда она осталась. Помнил, как она стояла у окна его маленькой студии, глядя на огни Парижа. На ней была его рубашка — слишком большая, она сползала с плеча. Он подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её шее. Она выдохнула — не слова, а просто звук, от которого у него перехватило дыхание.

— Я не хочу уходить, — сказала она.

— Тогда не уходи, — ответил он.

Она развернулась к нему. В её глазах было что-то такое, что он не мог назвать. Но он чувствовал это всем телом.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она. — Просто будь со мной. Прямо сейчас.

Он потерял счёт времени. Была только она. Её руки на его спине, её губы — мягкие, требовательные, изучающие его так, будто она всю жизнь ждала этого момента. Когда всё стихло, она лежала рядом с ним, её голова покоилась у него на плече, и он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное.

— Ты сделал меня счастливой, — сказала она тихо.

— Я ещё не начал, — ответил он.

Она засмеялась и прижалась к нему крепче.

Они ходили в маленькие кафе на Монмартре, где подавали горячий шоколад в чашках с толстыми стенками. Она заказывала круассан и всегда отламывала ему кусочек, даже когда он говорил, что не хочет. Она рисовала на салфетках смешные картинки — и он хранил их, аккуратно складывая в конверт.

Они ходили в музеи. Она любила импрессионистов, он — средневековое искусство. Они спорили, смеялись, целовались в тёмных залах, прячась от смотрителей. Она шептала ему на ухо: «Если бы нас застукали, мы бы уже были в полицейском участке». Он отвечал: «Тогда бы я увидел тебя в наручниках». Она пихала его локтем в бок и краснела.

Она оставалась у него почти каждую ночь. У неё всегда была с собой зубная щётка, сменная футболка и книга, которую она читала перед сном. Она говорила, что не может заснуть без книги. Он говорил, что не может заснуть без неё.

Иногда она подходила к нему сзади, когда он стоял у плиты (он учился готовить ради неё), обнимала его за талию и утыкалась носом между лопаток.

— Ты пахнешь луком, — говорила она.

— Я готовлю ужин.

— Готовь быстрее, я голодна.

Он поворачивался, и она смотрела на него с хитринкой в глазах. Он целовал её, забывая про ужин. Она смеялась.

Однажды она сказала:

— Алекс, ты когда-нибудь думал о том, что мы могли бы жить вместе?

Он замер.

— Я думал.

— И что?

— Я думаю, что хочу этого.

— Тогда живи со мной, — она улыбнулась.

— Я живу с тобой. Ты просто не замечаешь.

Она засмеялась и уткнулась ему в плечо. Он обнял её и подумал: «Я хочу, чтобы она была моей женой».

Эти воспоминания согревали его даже сейчас, в сыром парижском читальном зале. Он улыбнулся, закрыл ноутбук и начал собирать вещи. Завтра они поедут в Бретань. Завтра он покажет ей холм, который нашёл на старых картах. Завтра он расскажет ей о Guillaume de Kermerch и о том странном чувстве, что его фамилия и это место связаны чем-то, чего он пока не понимает.

Они ехали три часа. Она включила музыку — что-то французское, лёгкое, что он никогда не слушал бы один. Но когда она пела в такт, он улыбался и не обращал внимания на дождь за окном.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Сейчас — да.

— А что будет, когда мы приедем?

— Буду счастлив дальше.

Она засмеялась.

— Ты самый простой мужчина, которого я знаю.

— Ты единственная женщина, которую я знаю.

— Ложь.

— Правда.

Она сжала его руку, лежащую на рычаге переключения передач.

— Я люблю тебя, Алекс.

Он повернул голову и встретил её взгляд.

— Я тоже люблю тебя, Мари.

Отель оказался маленьким, с белыми стенами и голубыми ставнями. Комната была крошечной — кровать, окно с видом на море, ванная, в которой можно было повернуться только боком. Но они смотрели на всё это и не видели недостатков.

— Как здесь уютно, — сказала Мари, бросая сумку на кровать и подходя к окну. Ветер с моря трепал занавески, и она на мгновение замерла, глядя, как волны разбиваются о берег.

Он подошёл к ней сзади. Обнял. Положил подбородок ей на плечо.

— Ты хотела у моря, — сказал он.

— Я хотела тебя, — поправила она.

Он медленно развернул её к себе. В свете уличного фонаря её глаза казались янтарными, и она смотрела на него с той же нежностью, с которой смотрела в библиотеке, когда они встретились.

— Ты думаешь, мы можем быть счастливы? — спросила она.

— Я в этом уверен, — ответил он.

Она наклонилась к нему, и он почувствовал её дыхание — тёплое, с запахом морской соли. Её губы коснулись его губ, и он забыл о времени.

Они стояли у окна, не отрываясь друг от друга, пока волны бились о берег и ветер хлопал ставнями. Потом он подхватил её на руки — она ахнула и засмеялась, когда он бросил её на кровать.

— Ты с ума сошёл, — шепнула она, но он слышал улыбку в её голосе.

— Да, — сказал он, — и это твоя вина.

Её пальцы скользнули по его спине, и он почувствовал, как она тянет его к себе. Смех затих, потому что оба поняли — говорить больше не о чем. Он смотрел на неё, на её лицо, освещённое лунным светом. Она заправляла прядь волос за ухо и улыбалась той улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание.

— Что если мы останемся здесь? Навсегда? — сказала она.

— Я не против.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно, Мари.

Она приподнялась и посмотрела на него.

— У нас будет дом у моря, — сказала она. — И дети. И библиотека, где мы будем сидеть вместе.

— И ты будешь рисовать карты для меня, — добавил он.

— А ты будешь рассказывать мне истории о XIV веке.

— Я буду рассказывать тебе истории о нас.

Она поцеловала его в грудь.

— Тогда я согласна.

Он засмеялся.

— На что?

— На всё.

Утром они стояли на вершине холма у Vieux Bourg de Quimerc'h. Ветер дул с моря, холодный, солёный. Внизу — пустошь. Трава, камни, ничего больше. За ней, на юго-западе, угадывался залив Дуарнене, и горизонт тонул в серой дымке.

Алекс достал планшет, открыл записи. Он показывал Мари карту, старые хроники, рисунки монахов.

— Здесь была церковь Святого Петра, — сказал он.

— И что с ней случилось?

— Её разобрали по камням. Перенесли в другое место. Но старый холм остался.

— Почему?

— Говорят, что он проклят. Что люди исчезали здесь.

Она улыбнулась.

— Ты веришь в это?

— Я не верю в проклятия. Но я хочу узнать, что случилось.

Она села на траву. Алекс сел рядом.

— Мы поженимся, — сказала она.

— Я помню.

— Ты не передумал?

— Нет. Ты уже моя жена. Просто мы не подписали бумаги.

Она рассмеялась.

— Алекс, — сказала она тихо, — если бы мы жили в XIV веке, что бы ты делал?

— Я бы строил дом для тебя, — ответил он. — И защищал бы тебя.

— А если бы тебя не было?

— Я бы нашёл тебя.

Она сжала его руку.

— Ты всегда находишь меня.

Они сидели молча, глядя на море, на чаек, на закат.

— Я принесу чай, — сказала она.

— Хорошо.

Она встала, поцеловала его в макушку и спустилась вниз.

Алекс остался один. Он смотрел на море, на закат, на пустошь. Ему казалось, что он чувствует что-то странное — как будто земля под ним дышит. Как будто время замерло.

Он достал планшет, чтобы записать свои впечатления. Руки дрожали.

«Я чувствую, что это место — особенное. Я не знаю, что это. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, просто совпадение. Но я чувствую, что должен быть здесь. Ветра почти нет, хотя на море шторм. Земля под ногами... она дрожит. Едва заметно, но дрожит. Я не знаю, что это значит».

Он поднял голову. Закат был красивым — оранжевый, розовый, золотой. Он улыбнулся, представив, как расскажет Мари о своих ощущениях. Она скажет, что он слишком много думает. Она скажет, что он должен просто наслаждаться моментом.

Он закрыл глаза на секунду. Холодный ветер дул в лицо. Он думал о Мари. Об их будущем. О доме у моря.

Он открыл глаза — и замер.

Вокруг — лес. Не тот, что он видел минуту назад. Другой. Деревья выше. Гуще. Воздух холоднее, с запахом дыма и гнилой листвы.

Он встал. Руки дрожали. Планшета рядом не было.

Он позвал Мари — тишина.

Он не понимал, что произошло. Он не знал, где он.

Сердце колотилось где-то в горле. Он оглянулся — холм исчез. Вместо него — только лес, дикий, первобытный, без единого следа человеческой жизни. Ни тропы, ни столба, ни обрывка провода.

— Мари?! — закричал он, и голос его сорвался. — Мари, ты здесь?!

Тишина. Только ветер в кронах, капли воды, падающие с листьев, и его собственное дыхание — частое, прерывистое.

Он сделал шаг. Ветка хрустнула под ногой. Лес молчал.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Это сон. Это не может быть реальностью. Он просто устал, переработал, у него галлюцинация. Он сейчас закроет глаза, откроет — и снова будет холм, Мари с чаем, закат.

Он закрыл глаза. Открыл.

Лес не исчез.

— Я не верю в проклятия, — прошептал он в пустоту. — Я не верю в проклятия.

Но земля под ногами дрожала. И он знал: это не его воображение.

Внизу, на холме, Мари поднималась с двумя кружками чая.

— Алекс, я принесла... — начала она, но замерла.

Алекса не было.

Планшет лежал на траве — там, где он сидел минуту назад. Она подошла, подняла его. Экран был включён. На нём — его последняя заметка:

«Я чувствую, что это место — особенное. Я не знаю, что это. Может быть, магнитная аномалия. Может быть, просто совпадение. Но я чувствую, что должен быть здесь. Ветра почти нет, хотя на море шторм. Земля под ногами... она дрожит. Едва заметно, но дрожит. Я не знаю, что это значит».

Мари смотрела на экран. Она перечитывала строчку за строчкой. Она видела, что он писал это — здесь, на этом холме, минуту назад. А потом — исчез.

Она опустилась на колени. Чай пролился на траву.

Она смотрела на пустошь, на море, на закат.

Она не знала, где он. Но она знала: он жив.

И она будет искать.

Холод не просто вернулся — он вонзился в тело сотней ледяных игол.

Это был не тот мягкий, свежий бриз с пролива Ла-Манш, который пару часов назад трепал волосы Алекса в Пемполе. Этот холод пах прелой, полусгнившей листвой, сырым торфом и тяжелой, застоявшейся влагой, от которой на губах оставался солоноватый приток.

Алекс открыл глаза. Первым, что он увидел, были не аккуратные белые облака , а смыкающийся над головой тяжелый, мертвенный купол. Всполохи серого дневного света с трудом пробивались сквозь переплетенные, искалеченные временем кроны исполинских дубов и ясеней.

Он лежал на боку, уткнувшись лицом в пук сырого мха.

— Мари?.. — Голос прозвучал глухо, хрипло, будто связки задеревянели.

Ответа не последовало. В лесу стояла оглушительная, давящая тишина. Ни гула автомобильных моторов с трассы N12, ни далекого шума летящих самолетов, ни даже привычного свиста птиц. Только редкое, падение тяжелых капель воды с верхушек деревьев на пожухлую траву.

Алекс сел, преодолевая тошноту и резкую, пульсирующую боль в затылке. Пальцы касались синтетической ткани его синей ветровки. На нем все еще были прочные трекинговые ботинки, джинсы и плотный свитер. На запястье левой руки тихо тикали наручные часы. Циферблат показывал 14:20.

Но вокруг не было ни парковки, ни асфальтированной тропы, ни информационного щита с логотипом Французского института археологии.

Память возвращалась толчками, подобно вспышкам старой кинопленки. Библиотека Сорбонны. Старый, рассыпающийся в пыль манускрипт XVI века, найденный им в закрытом архиве. Пожелтевший пергамент, на котором латинская скоропись выводила забытое название: Kermerch — Кемеркэр. Поселение, исчезнувшее с карт после Столетней войны и Моровой язвы. И короткая, странная приписка на полях, сделанная рукой безымянного монаха: «Холм сей проклят и извергает нечестие. Иже ступит на него в час тумана — отвратит лик свой от века сего и вовек не возвратится».

Алекс тогда лишь усмехнулся. Для него, молодого историка-медиевиста, специализирующегося на аграрной экономике XIV века, это была просто красивая легенда, фольклорный мусор, коим изобиловали бретонские предания. Они с Мари — его Мари, с ее смеющимися зелеными глазами и вечной привычкой завязывать непослушные каштановые волосы в небрежный узел — решили совместить научную разведку с небольшим уикендом.

Он помнил, как они поднимались на холм. Заросшие вереском валы, странная, почти правильная овальная форма вершины. Помнил, как воздух неожиданно стал густым и плотным, словно кисель. Потом начался гул. Низкий, вибрирующий гул, от которого заломило зубы, а земля под подошвами ботинок будто поплыла, превратившись в зыбучий песок.

Мари пошла вниз, к их «Пежо», чтобы принести из багажника термос с горячим чаем. «Я быстро, Алекс! Не уходи без меня!» — ее голос еще звучал у него в ушах.

Вспышки не было. Не было ни грома, ни молний. Просто весь мир на секунду потерял резкость, словно в объективе старого фотоаппарата крутанули кольцо фокуса, а затем земля ушла из-под ног.

Алекс поднялся. Его ноги подгибались, а в голове все еще стоял этот мерзкий, ультразвуковой писк.

— Мари! — закричал он во весь голос, поворачиваясь во все стороны. — Мари, ты где?! Это не смешно!

Лес ответил лишь равнодушным капанием воды.

Он сделал несколько шагов, спотыкаясь об огромные, поросшие лишайником корни. Этот лес казался неправильным. В современной Бретани не существовало таких диких, необработанных массивов. Каждая роща, каждый лесопарк во Франции были подмерены, расчерчены просеками, зажаты между частными владениями и шоссе. Здесь же гигантские деревья стояли так плотно, а подлесок из терновника и валежника был настолько непроходим, что казалось, сюда не ступала нога человека с эпохи друидов.

Спустя минут пятнадцать бесцельного метания по буеракам до его слуха донесся звук.

Это был не шум мотора. Не гул пролетающего пассажирского лайнера. Это был треск сухой древесины, глухие человеческие голоса и тонкая, еле заметная струйка сизого дыма, поднимавшаяся над кронами деревьев метрах в трехсот к востоку.

— Слава богу... — выдохнул Алекс, вытирая пот со лба. — Какая-то ферма. Или туземный лагерь...

Он ломанулся сквозь кустарник, не обращая внимания на ветки, цеплявшиеся за куртку. Через пять минут подлесок резко обрывался, и Алекс выскочил на край небольшого холма.

И замер.

То, что открылось его взору, не имело ничего общего с французской деревней XXI века. Не было ни аккуратных каменных домов под черепицей, ни асфальта, ни линий электропередач, ни спутниковых тарелок.

Пред ним лежало поселение. Оно состояло из пары десятков приземистых, кривых построек, сложенных из неотесанного, темного булыжника и грубых бревен, скрепленных подсохшей глиной. Крыши были низкими, тяжелыми, крытыми толстым слоем соломы, поверх которой разросся зеленый дерн и сорняки. Из дыр в соломе — никаких дымоходов здесь не было — валил вонючий, едкий дым, стелющийся по земле.

Деревню окружал низкий, перекошенный плетень из ивовых прутьев. А между домами простиралось единое месиво из грязи, навоза, соломы и помоев, в котором по колено увязали свиньи.

В воздухе стояла оглушительная, бьющая в нос смесь запахов: навоз, сгоревший жир, сырая шерсть, нечистоты и мокрая солома.

— Что это... — пробормотал Алекс, чувствуя, как внутри разрастается холодный, липкий страх. — Исторический парк? Реконструкторы?

В этот момент на пороге ближайшей лачуги появилась фигура.

Это была женщина. На ней было длинное, мешковатое платье из грубой, неотбеленной шерсти грязно-серого цвета, перехваченное на талии простой бечевкой. На голове — засаленный холщовый чепец, полностью скрывавший волосы. В руках она держала тяжелую деревянную бадью. Лицо ее было темным от копоти, загара и въевшейся грязи, с глубокими, сухими морщинами вокруг рта.

Алекс сделал шаг вперед, выходя из тени деревьев.

— Здравствуйте! — крикнул он по-французски, пытаясь придать голосу максимально дружелюбный тон. — Вы меня понимаете? Помогите, пожалуйста, я потерялся! Pardonnez-moi, madame!

Женщина замлела. Поворот ее головы был резким, как у испуганного животного.

Ее глаза — выцветшие, желтоватые — расширились от ужаса. Взгляд скользнул по ярко-синей куртке Алекса, по его странным ботинкам с блестящими металлом люверсами, по его стриженым волосам и аккуратной бороде.

Для нее он не был человеком. Он был чудовищем. Порождением тумана.

Бадья с оглушительным стуком выпала из ее изможденных рук, выплеснув вонючие помои прямо в грязь. Женщина издала дикий, гортанный, абсолютно нечеловеческий крик, схватила за шиворот чумазого, босоногого ребенка, крутившегося у порога, и буквально задом влетела в темноту своего жилища, с грохотом задвинув изнутри тяжелый деревянный засов.

— Эй! Погодите! — Алекс побежал вниз по склону, увязая ботинками в липкой грязи. — Я не причиню вам вреда!

Но крик женщины уже подхватила вся деревня.

Двери лачуг начали распахиваться с треском. Из темных, прокуренных нутровищ построек начали выскакивать люди. Мужчины — согнутые, жилистые, в рваных суконных кафтанах и поршнях из сыромятной кожи, женщины, прижимавшие к себе напуганных детей.

И у каждого мужчины в руках было оружие.

Это были не мечи и не арбалеты. Это были тяжелые деревянные вилы с оковаными железом зубьями, массивные цепы для молотьбы зерна, дубовые дубины и косы, переделанные в примитивные пики.

Они окружили его в считанные секунды. Насмерть перепуганная, а потому смертельно опасная толпа полуголодных людей зажала Алекса между глубокой лужей навоза и перекошенным плетнем.

— Послушайте! — Алекс поднял руки вверх ладонями вперед, демонстративно показывая, что у него ничего нет. Руки мелкая дрожали. — Я без оружия! Je suis seul! Позовите кого-нибудь, кто говорит по-французски!

Толпа ответила глухим, угрожающим рыком.

До ушей Алекса долетали слова, но это был не французский язык. Это была смесь резких, лающих, щелкающих звуков, изобилующая твердыми согласными. Кельтская речь. Древний бретонский диалект, который Алекс знал лишь по сухим лингвистическим монографиям и фрагментам средневековых текстов.