Улицы воинской славы Воронежа и Воронежской области
- -
- 100%
- +
Стоя на месте со слезами на глазах, Люба Синичкина поняла смысл услышанных недавно слов: «В Питере нормальные люди хлеб не выбрасывают». Снова картинка. Снег, снег везде. Обледеневшие окна магазина. Длинная окоченевшая очередь застыла вдоль улицы. Карточки. На них чёрными печатными буквами написана норма: 125 граммов. И каждый день решает: это норма жизни или норма смерти. Продавщица большим ножом отрезает маленький кусок хлеба, почти незаметный на весах. Сырая, глинистая, с горьким травянистым вкусом масса, которая на морозе застынет так, что её придётся рубить топором. Продавщица собирает все крошки, чтобы отдать женщине с ребёнком на руках. Перед продавщицей за время блокады прошло много голодных людей. Ей не нужно много времени, чтобы понять: придёт человек завтра снова за хлебом или уже нет.
— Даже этот хлеб, пусть его мало, должен же был кто-то привозить? — снова вернулась в реальность Люба и спросила у работника музея. — Скажите, пожалуйста, ведь была блокада. Как доставляли продовольствие в осаждённый город?
— Девушка, — сказала пожилая женщина в строгом костюме, — если вы интересуетесь, я дам адрес. Шоссе Дорога Жизни, 58.
На Финляндском вокзале Люба села на электричку и доехала до станции «Ладожское озеро», потом прошла один километр пешком. Музей «Дорога жизни» открыт для посетителей. Здесь Люба узнала про единственный путь, соединявший осаждённый Ленинград с Большой землей. В навигацию — по воде, зимой — по льду. Всего лишь на расстоянии 20–25 км от берега, занятого фашистами. Дорога жизни спасла Ленинград от захвата врагом, а ленинградцев — от голодной смерти. По ней в дни жестокой блокады из осаждённого города вывозили детей, раненых и больных и привозили продовольствие, медикаменты и пополнение сражающимся войскам.
22 ноября 1941 года. Поздней осенью рано ударили свирепые морозы. Лёд толщиной 20 сантиметров уже выдерживает полуторку с грузом в тысячу килограммов. Машины идут на расстоянии 100 метров друг от друга — если провалится первая, следующая успеет затормозить. Несмотря на пронизывающий холод, водительские двери открыты, чтобы успеть выпрыгнуть. На наиболее опасных участках в лёд вморожены доски и металлическая сетка. Через каждые 400–500 метров регулировщик: с белыми флагами днём и с фонарями ночью. На льду работают заправочные и ремонтные группы. Через каждые семь километров стоят медицинские палатки с печками-буржуйками внутри. Пункты обогрева для обмороженных по всему маршруту. В жуткий мороз и свирепую метель, двигаясь почти на ощупь и под бомбёжками, объезжая полыньи и взорванный лёд — машины будут идти, новые водители заменят раненых, обмороженных и погибших, груз будет доставлен.
На одном из стендов Люба прочитала такие слова: «Дорога жизни существовала благодаря самоотверженным усилиям десятков тысяч человек. Среди них моряки Балтийского флота».
— Интересуетесь морпехами? — спросил стоявший у соседней экспозиции молодой человек.
— Кем? — не поняла Люба.
— Морскими пехотинцами, — пояснил парень. — Из моряков Балтийского флота были сформированы бригады морской пехоты. Они отличались железной стойкостью. За цвет формы и беззаветную храбрость немцы называли их «чёрная смерть». Они стояли насмерть и не пропустили врага через реку Свирь, не позволили немецко-финским войскам перерезать последний оставшийся путь снабжения осаждённого Ленинграда. Если бы морские пехотинцы тогда не выстояли, Дороги жизни не было бы. Жители Ленинграда погибли бы от голода, сам город был бы стёрт с лица земли.
— От ваших слов у меня мурашки по коже, — призналась Люба.
— Хотите, я покажу вам фотографию моего прадедушки? — оживился молодой человек, достал телефон и нашёл фотографию.
Любу как будто током ударило.
— У нас дома в семейном альбоме есть такая же фотография, — она увеличила изображение, — смотрите, вот и мой прадедушка. Он и в подписи под фотографией есть Синичкин М. П.
— Значит, наши прадедушки воевали плечом к плечу, в третьей отдельной бригаде морской пехоты.
— Удивительно, что мы встретились здесь, — улыбнулась Люба, — на Дороге Жизни.
— Если хочешь, мы найдём наградные документы твоего прадедушки, — предложил парень, — я сейчас. Вот, смотри.
На экране телефона появился сначала сайт «Подвиг народа», потом прадедушкин наградной лист. Незнакомое доселе чувство овладело девушкой. Как будто она своими руками открывала дверь в прошлое. Фамилия — Синичкин. Имя — Матвей. Отчество — Павлович. Год рождения 1898. Место призыва, описание подвига. И текст от руки, простым языком, будто написан только что: «...Во время боевой операции 12.04.1942 тов. Синичкин снял проволочное заграждение противника около 25 метров и разминировал минное поле. 17.04.1942 г. Несмотря на огонь противника, задачу по разминированию минного участка выполнил, лично в упор уничтожил одного фашиста и вынес с поля боя 2 раненых бойцов с их оружием. 27.10.1942 года был тяжело ранен, но поле боя не покинул, а выполнял поставленную задачу. Лучший и смелый разведчик батальона...» И подпись в самом низу: «Заслуживает правительственной награды Медаль «За Отвагу» Командир 3-го стр. б-на майор Шумейко»
— Шумейко. Какая знакомая фамилия, — подумала Люба, — где-то я её уже слышала?
И набрала папу.
— Привет, — сказал папа, — память у кого-то девичья. Я же тебе рассказывал про деда Матвея. А Шумейко — это его комбат. Наш дед — герой: три войны прошёл, в Гражданскую вместе с Чапаевым воевал. А в Великую Отечественную был морским пехотинцем. Начали они летом сорок четвёртого финнов с нашей земли гнать. А стояли эти фашистские финны на северном берегу Свири два года и укрепились, как будто навечно решили остаться: доты, дзоты, минные поля. Ну, их там в результате навечно и оставили. В ночь перед атакой бывший дедушкин комбат, а теперь командир полка майор Шумейко вызвался десант на тот берег повести. И приказывает: «Набивайте мешки песком». Бойцы на него смотрят и недоумевают — что такое, вроде майор нормальный мужик, героический и контузии у него в недавнем прошлом не наблюдалось. «Чего уж песком, — говорят, — давай сразу пулемётными лентами набьём. Быстрее на дно пойдём». А он стоит на своём, и точка. В общем, как они с этими мешками до того берега добирались — отдельный разговор. А когда добрались — тут и началось. Словно ад переехал из своего обычного местонахождения на северный берег Свири. И пошёл свинцовый дождь, от которого промокаешь кровью. Особенно жестоко бил не подавленный артиллерией дот справа. Сколько он наших солдат положил, одному Богу известно. Тут майор Шумейко дал знак разведчикам. Те ребята половчей, не один гектар земли на животе перепахали. Они наметили подход, чтобы вне зоны огня быть, подползли и завалили дот теми самыми мешками. Пулемёты замолчали, и наши пошли. А финны побежали. Плацдарм был взят. Майору Шумейко Петру Ивановичу Героя Советского Союза дали. А как же, стольким ребятам жизни спас и боевую задачу выполнил.
На обратном пути Люба поняла, что возвращается домой другим человеком. За окном поезда проплывала огромная красивая страна. И вчера Люба прожила с этой страной её самые грозные, самые трагичные и самые великие годы. И поняла: в каждой семье есть нити, связывающие нас с тем временем и с той страной. Канат, сплетённый из таких нитей, выдержит любой шторм.
Три брата
Лизюков Александр Ильич
(26 марта 1900 — 23 июля 1942)
Родился в городе Гомеле в семье сельского учителя.
Генерал-майор. Танкист. Командовал танковыми частями, в том числе и 5-й танковой армией. Проявил незаурядные организаторские способности в первые дни войны. Крупный теоретик танковых сражений.
Герой Советского Союза.
Улица Генерала Лизюкова (г. Воронеж)
Идёт третий день войны. От перрона тёмного и неуютного Белорусского вокзала отходит поезд. Он везёт своих пассажиров на запад — туда, где война. Ещё неизвестная им, не такая страшная, какой она окажется через 600 километров пути.
Вагоны поезда дачные. Совсем недавно в таких вагонах люди по выходным ездили отдыхать: загорать, купаться, играть в волейбол и рыбачить на утренней зорьке. Теперь в них едут военные, чтобы ценой своих жизней вырвать у врага то время, когда люди снова смогут загорать, купаться, играть в волейбол и рыбачить на утренней зорьке.
За окнами поезда ночь. Спит, свернувшись калачиком, юноша шестнадцати лет. Вздремнул военный корреспондент, представившийся Константином. Крепкий, с ранней сединой и орденом Ленина на гимнастёрке полковник-танкист сжимает кулаки, тяжело лежащие на столе. За время долгой разлуки полковник привык мысленно разговаривать со своими братьями. Их двое: Евгений, старше полковника на один год, и Пётр, младше на девять лет.
«Знаешь, Женька, сейчас ночь проносится за окнами. А я, наверное, не усну. Не могу понять, Женя: враг топчет нашу землю, бомбит наши города, убивает и калечит наших людей. А мы здесь, целый поезд военных. Не рядовых, Женя, не сержантов. Целый поезд командиров. Мы сейчас должны быть там, в пекле боёв, руководить частями и подразделениями, приказывать и выполнять приказы. Почему вместо этого мы здесь, в дачном поезде, едем дачниками? Разговариваю сейчас с тобой, а сам смотрю на Юрку. Шестнадцать лет мальчишке. Когда нам было по 16–17, помнишь? Шла Первая мировая. Прифронтовой Гомель, Конный базар, толпы беженцев, восстание казаков? А помнишь, как бегали мы с тобой на Земпосад, где был 4-й воздухоплавательный парк, смотреть на самолёты? Как сам Нестеров кружил над городом и Сикорский пролетал на «Илье Муромце»? Тогда уже семь лет, как мы жили с тобой без мамы. Воспоминания пролетают, Женя, как будто я еду мимо них на поезде. Зачем я взял с собой сына? Он подошёл ко мне, взъерошенный весь, решительный: «Не возьмёшь, всё равно сбегу, буду не в твоей, так в другой части воевать». Тайка сказала: «Возьми». Подумала, наверное, что со мной будет надёжнее. Ладно, посмотрим. Можем ведь в такую мясорубку попасть…»
По поводу мясорубки полковник танковых войск Александр Ильич Лизюков не ошибся. Состав не дошёл до Минска, он был задержан в Борисове. Дальнейшее движение невозможно. Всего в нескольких километрах впереди идут бои. Самолёты с чёрными крестами на плоскостях безнаказанно бомбят город, вокзал, склады с топливом и боеприпасами. В городе и окрестностях тысячи людей из отступающих частей и окруженцев, прорвавшихся через немцев к своим. Их некому организовать, обеспечить всем необходимым, подчинить строгой воле командира, а слухи о приближающихся фашистах усиливаются. Назревает паника.
В это трудное грозовое время в пригородном лесу возник островок строгой военной дисциплины и порядка. Это полковник Лизюков взял дело в свои руки. Из красноармейцев и военных командиров, выходивших из окружения группами и поодиночке, он начал формировать стрелковые подразделения. Организовал подвоз из города вооружения, боеприпасов и продовольствия. Жёстко пресекал любые проявления паники. Ругался, кричал, шутил и улыбался — всем своим видом и действиями полковник внушал людям уверенность в правоте общего дела. И постепенно из неразберихи и сумятицы отступления стали проступать очертания чёткой боевой организации. Из разрозненного и растерянного отступающего народа возникли взводы, роты и батальоны. Появилось боеспособное соединение, готовое выполнять поставленные задачи. Уже после войны знаменитый писатель и поэт, а тогда военный корреспондент Константин Симонов, который и ехал с Лизюковым в одном купе дачного поезда, вспоминал: «Полковник вёл себя так, как будто ничего не случилось, как будто у него под началом не самые разные, никогда не видавшие друг друга люди, а кадровый полк, которым он командует уже по крайней мере три года. Он спокойным, глуховатым голосом отдавал приказания. В этом голосе слышалась железная нотка, и все повиновались ему… В тяжелой обстановке растерянности и неразберихи, я запомнил на всю жизнь полковника Лизюкова... Он с тех пор мысленно стал для меня одним из образцов не только чисто военного, но и шире говоря, гражданского мужества».
Сам полковник в непрерывной череде дел выкраивал на сон всего несколько часов в сутки. Привалится под сосной, смежит усталые веки и вспомнит братьев:
«Эх, Петя, сказали бы мне, что будет такое, в морду бы дал этому человеку. Пятый день войны. Вместо того чтобы в шею гнать врага с родной земли, чтобы в первый же день ноги его здесь не было, чтобы бежал и адрес забыл, и карты наши сжёг, мы, Петя, отступаем. А иногда, как я понял, даже бежим. На сердце у меня тревога. Связи нет, штабов нет, приказов, естественно, тоже нет. Кто поодиночке выходит, кто группами. Ты представить себе не можешь, сколько их. Останавливаем окруженцев и отступающих, приводим их в чувство, составляем списки. Теперь я отвечаю за судьбы этих людей. Дело вроде налаживается. Но время от времени гоню от себя вопрос: кто виноват? Сейчас не до этого. Нужно работать. Я принял решение: что бы ни случилось, бетонный мост через Березину будем держать до последнего патрона. Ячейки, окопы и траншеи отроем на обоих берегах. Подразделения получат полосы огня. Пулемётам определим секторы обстрела. Все орудия, какие есть, расположим на танкоопасном направлении. Ничего, братишка, мы ещё дадим им жару. Знаешь, отступающие такое рассказывают, оторопь берёт. А я немцев пока и не видел. Когда на танковых маневрах в 35-м во Франции был, их туда не пригласили. У меня ведь тогда было секретное поручение Генштаба создать совместную с французами разведывательную службу. Для предотвращения фашистской угрозы. Вот она теперь, эта угроза, в двух километрах отсюда. Думаю, скоро встретимся. Не жду от этой встречи ничего хорошего. Ни для себя, ни для них».
Семь дней отряд Лизюкова и курсанты бронетанкового училища удерживали мост через Березину. Каждый день был страшен, и каждый час бесценен. Захватив мост и город, фашисты захлопнут выход из мешка многим соединениям Западного фронта. Сотни тысяч окажутся в окружении. Поэтому на город и переправу обрушились тонны смертоносного металла. Бомба за бомбой летели вниз, самолёты пикировали на траншеи, лес, мост, стремясь убить всё живое, находящееся там. Берега были изрыты воронками. Вступила в дело дальнобойная артиллерия. Казалось, ничего живого уже не может остаться на этой земле. Но когда фашисты перешли в наступление, они встретили яростное сопротивление отряда Лизюкова.
На пятый день обороны, когда измотанные, израненные бойцы из последних сил отбивали атаки немцев, когда вражеская мотопехота обошла оборонительный рубеж и ударила с фланга и с тыла, полковник Лизюков оставил свой командный пункт, поднял солдат и сам повёл их в безмолвную штыковую атаку. Фашисты были отброшены.
После обороны моста отряд Лизюкова вместе с 1-й Московской стрелковой дивизией отходил к Орше, изматывая противника тактикой подвижной обороны. В июле личным распоряжением маршала Тимошенко Лизюков был назначен комендантом переправы через Днепр у села Соловьёво.
«Женя, я комендант Соловьёвской переправы. Это последняя нить, которая связывает несдающиеся 16-ю и 20-ю армии с миром. Если разобьют переправу и сбросят нас в Днепр, сто тысяч людей окажутся в котле. Без продовольствия, без горючего и без боеприпасов. Поэтому мы будем стоять до последнего.
Знаешь, брат, если попаду наверх, там, наверное, скажут: «Полковник, мы тебе ад показывать не будем, ты его уже видел». Братишка, они бомбят нашу переправу по 20 раз за день. Мы её восстанавливаем, они опять прилетают. Я танкист, Женя, но сейчас я танк променял бы на самолёт. Пусть даже это будет биплан. Уж как-нибудь поднялся бы над переправой и протаранил бы хоть один «юнкерс». Я, Женя, цифру 87 теперь ненавижу. Когда мне стукнет 87, вы с Васькой ко мне на день рождения не приходите, отмечать не буду. А на следующий день жду, посидим просто так, но как следует.
А пока сидеть некогда, стреляем по бомбардировщикам из винтовок. От злости. Ну нет у нас самолётов, нет. И бомбят они переправу так, что Днепр красный. Танки с севера и с юга выходят на прямую наводку и бьют по переправе, по людям, по технике. Отбиваю их атаки, но с каждым разом сил всё меньше. Сердце разрывается, Женя, кого пропускать. С той стороны машины со снарядами, с этой — с ранеными. Все кричат, ругаются, стонут, все хотят успеть, пока передышка, пока «юнкерсы» снова не прилетели. Веришь, хочу раненых пропустить, люди кровью истекают, их срочно на стол к хирургу нужно. Но знаю: сегодня не пропустишь снаряды, завтра раненых будет в десять раз больше. Вот и приходится… Я просто стал железным, Женя, а жалость свою выкинул в Днепр».
За оборону Соловьёвской переправы полковнику Лизюкову было присвоено звание Героя Советского Союза. Вскоре он принял командование 1-й Московской стрелковой дивизией, заменив на этом посту получившего ранение воронежца полковника Крейзера. Гвардейские победы дивизии крепко связаны с Лизюковым. На её счету ожесточённые бои с фашистами на Ельнинском выступе и сентябрьское поражение Гудериана под Сумами — танковый гений Германии был бит гвардейцами Лизюкова.
Ноябрь 41-го. Время ожесточенных сражений за столицу: дивизия Лизюкова переброшена под Москву и стоит насмерть, удерживая Наро-Фоминский рубеж. В декабре новое назначение — заместителем командующего армией — и сразу в бой. В отсутствие больного командующего Лизюков во главе армии не позволил врагу сделать последние полшага к столице нашей Родины. Немцы заняли посёлок Красная Поляна в 25 км от Москвы, германские офицеры уже видели в цейсовские бинокли звёзды Кремля и готовились расстреливать город из дальнобойных орудий. До конца блицкрига фашистам оставались часы. Немецкие кинооператоры потирали руки и протирали линзы, готовясь снимать этот долгожданный момент. Вот какие письма в эти дни отправляли фашисты из Красной Поляны домой: «Через несколько часов начнётся наступление. Я видел тяжёлые пушки, которые к вечеру будут обстреливать Кремль. Я видел полк наших пехотинцев, которые первыми должны пройти по Красной площади. Москва наша, Россия наша... Тороплюсь. Зовет начальник штаба. Утром напишу из Москвы!» Дух победы царил в немецких войсках. Но уже через неделю не только духа победы, но и немецкого духа в Красной Поляне не было. Вместо него брошенные пушки и танки, ящики «железных крестов» для награждений, запасы парадной формы, горы неубранных трупов своих солдат. И директива Гитлера: перейти к обороне на московском направлении. Нанесла фашистам поражение у Красной Поляны 331-я Брянская Пролетарская дивизия генерала Короля, действовавшая в составе армии, которой в это время командовал Лизюков. Александр Ильич сам водил 1106-й полк этой дивизии в атаку.
Но причина успехов теперь уже генерал-майора Лизюкова — не только в личной храбрости полководца. Он заслуженно считался одим из самых теоретически грамотных командиров Советского Союза. Недаром в марте 1942 года редактор газеты «Красный воин» пишет ему:
«Мой дорогой генерал! Ваша книга «Что надо знать воину Красной армии о боевых приёмах немцев» получила широкое распространение и популярность. Ею пользуются как пособием при подготовке бойцов и командиров. Есть крайняя необходимость ввести новый и обстоятельный раздел о том, как немцы строят и обороняют населённые пункты, укреплённые районы и узлы».
Кроме того, в апреле-мае 1942 года Лизюков четыре раза встречается со Сталиным. К его мнению прислушиваются высшие руководители страны. Речь идёт о создании в Красной армии крупных танковых соединений. Вопрос находится под личным контролем Сталина. В мае 1942 г. генерал-майор Лизюков назначается командующим 5-й танковой армией. В её составе три танковых корпуса, отдельная танковая бригада, стрелковая дивизия, артиллерийские и другие части: всего более шестисот танков, 30 000 тонн брони. Небывалая мощь, способная раздавить фашистскую гадину в лепёшку.
«Пётр, с армии меня сняли. И армии больше нет, расформирована. Потери огромные.
7-й и 11-й танковые корпуса обескровлены и измотаны. Начинали за здравие: и сил достаточно, и план операции разработан грамотно. Должны были всей мощью ударить во фланг наступающим на Воронеж немцам и отрезать их от тылов. Объяснять тебе, человеку военному, не надо: без тылов, без снабжения боеприпасами, топливом и продовольствием они бы долго не продержались. Открутили бы мы фашисту на Дону голову и отправили бы обратно уже без головы. Но только гладко было на бумаге, да забыли про воронежские овраги. Подвела наша главная вражина — спешка. А как без неё, когда немцы Воронеж уже начинали душить? Надо было вступать в бой. И получилось: танки разгружаются на станции, и вперёд. Удар наносится не всеми силами, а отдельными группами. Не сжатым кулаком, а растопыренными пальцами. По-женски ладошкой шлёпнули фашиста, вместо того чтоб нос ему расквасить. Ну, и получили в ответ. А ведь я писал в Ставку, умолял: «Операцию лучше проводить силами 3-й танковой армии, она уже сосредоточена». А моей дайте двое суток, дайте сутки! Пропустили мимо ушей. А ведь я, брат, четыре раза был у Сталина. Встретимся, расскажу подробнее. Он роста маленького, а сам большой. Говорит тихо, а слышно на всю страну. Я сначала робел. А ко второй встрече уже втянулся, даже интересно стало. Решались вопросы усиления броневой мощи Красной армии. По результатам нашей работы созданы 25 танковых корпусов! Тогда все высшие руководители страны моё мнение брали в расчёт. А с 5-й танковой армией не прислушались. Меня, Петя, некоторое время назад ответственный секретарь «Журнала автобронетанковых войск» генерал-майор Чернявский попросил статью написать: «Организация взаимодействия танков с пехотой, артиллерией и авиацией». Я её написал. Считаюсь, понимаешь, в этом вопросе специалистом. Так вот, брат, то, что произошло с 5-й танковой армией, — это точно моя статья, только полностью наоборот. Сами не сосредоточились, разведку и привязку к местности не провели, взаимодействие и связь не наладили. Сердце моё, Пётр, обливается кровью моих танкистов, дорогих ребят, которые бились насмерть, и шли на подвиг, и, отстреливаясь до последнего снаряда, горели в танках».
После того как 5-я танковая армия прекратила своё существование, Лизюков был назначен командиром 2-го танкового корпуса. Бои в составе 5-й танковой армии были тяжёлыми: в корпусе из 183 танков осталось 78, из них 38 средних и ни одного тяжёлого. Затем пришло пополнение: 42 лёгких Т-60 и 20 тяжёлых КВ. Задача перед 2-м танковым корпусом стояла по масштабам меньше, а по сути та же самая: прорвать хорошо укреплённый узел обороны в Большой Верейке, по тылам врага пройти 15 километров и выйти к селу Медвежье. Ликвидировать переправу через Дон у села Медвежье и этим содействовать разгрому воронежской группировки противника.
Первый день наступления был удачным и неудачным одновременно. Укреплённый узел немцев в селе Большая Верейка взят. Но дальнейшее преследование врага танками задержалось из-за рек Быстрик и Большая Верейка. Больше похожие на ручьи, чем на реки, но с топким илистым дном и болотистой поймой, они оказались труднопроходимыми для тяжёлых боевых машин. И без того непростое форсирование рек осложнялось непрерывными атаками с воздуха и тотальным заминированием берегов в местах переправ. В итоге к вечеру задача на первый день наступления танковым корпусом не была выполнена.
Лизюков не мог позволить себе срыв второй операции подряд. Он и так уже в чёрном списке командования. И генерал принимает судьбоносное решение: наступать ночью. Преимущества: сбитый со своих позиций враг не успеет за ночь укрепиться и оказать сопротивление. Недостатки: ночной марш-бросок танков по незнакомой местности таит в себе массу неожиданностей и доселе в Красной армии не применялся. Главное — в темноте не пропустить поворот на Медвежье.
Всего в дерзкий ночной рейд вышли 89 танков. Головная походная застава (ГПЗ), состоявшая из 3 танков КВ и 3 лёгких Т-60, почти сразу оторвалась от основной колонны. В результате 23 танка проехали нужный поворот, а остальные, потеряв ориентиры, остановились ещё до поворота. ГПЗ вернулась, в ночной темноте нашла эти 23 танка и повела их по правильной дороге. Скорее всего, и этих сил хватило бы для захвата и удержания небольшого села Медвежье до подхода задержавшихся танков. Но летняя ночь коротка, а драгоценное время ушло на ожидание и поиск потерявшихся в ночи танкистов. На востоке поднималось солнце. Справа и слева от колонны опускались стволы немецких противотанковых орудий. Танки в поле были видны как на ладони. Низкие немецкие пушки за высокими русскими колосьями — нет. Завязался неравный бой. Боевые машины загорались одна за другой. Танкисты продолжали стрелять даже из горящих машин. Пока не сгорали сами. В этом бою колонна потеряла ещё 13 танков. Но выжившие продолжали выполнять задачу, выжившие шли вперёд за погибших. И к 8 утра до цели, села Медвежье, дошли четыре КВ и два Т-60. Углубившись на 15 километров от линии фронта в немецкие тылы, они нашли село пустым. Без жителей. Без фашистов. Идеальные условия для соединения с остальной частью отряда и разгрома немецких тылов.