Найти и обезвредить
- -
- 100%
- +
– Так-то оно так, – покивал головой Черкасов. – Но не надо забывать, что и беженцев сейчас много.
– Давно живущих здесь беженцев соседи уже в лицо знают, – не согласился Зимарин. – Вряд ли опытные агенты стали бы рисковать. А там… всё может быть.
Подполковник откачнулся от стола, прошёлся по залу, заложив руки за спину. Остановившись у окна, двумя пальцами приподнял уголок занавески, насупив брови, поглядел на улицу. Гружённый свежими сосновыми досками трёхосный «студебеккер», тяжело рыча, окутанный чёрными клубами дыма, грузно переваливаясь с боку на бок, медленно двигался по разбитой дороге.
Зимарин, сняв фуражку, платком вытирал свою блестевшую от пота лысину, бросал выжидательные взгляды на Черкасова. Ерёменко и Семакин, всё это время внимательно слушавшие разговор, но сами не проронившие ни слова, тоже поглядывали на подполковника с волнением. Распаренные от духоты лица у них цвели нездоровым румянцем.
Проводив глазами студер, Черкасов опустил занавеску, повернулся. Задумчиво пройдясь по залу, остановился у стола, вновь уперся исподлобья угрюмым взглядом в карту. Дробно побарабанив по ней пальцами, поднял голову, прищуренными глазами оглядел офицеров, остановив свой взгляд на старшем группы, спросил:
– Иван Петрович, какие будут конкретные предложения по реализации плана?
Зимарин заметно подобрался, кожей чувствуя всю серьёзность поставленного вопроса. Глубоко вздохнул, раздувая заросшие волосами тёмные ноздри, словно набирал в лёгкие побольше воздуха, ответил:
– Думаю, надо ещё раз осмотреть местность вокруг выхода радиостанции в эфир. Должны же они оставить хоть какие-то следы. Надежды, конечно, на это мало, но чем чёрт не шутит… Потом надобно расспросить оставшихся в деревнях жителей, может, кто случайно видел подозрительных военных?.. Или просто людей… Далее надо побывать на узловой станции, ознакомиться с охранительным режимом. Узнать, не видели ли они кого-то подозрительного, кто недавно появился на станции или в районе станции. Не мешало бы и в Обоянь съездить, прокатиться по городу, посмотреть ситуацию на месте. Думаю, что диверсанты разделились на две группы. Одна направилась в город, другая на железнодорожный узел. Скорее всего, они и на дорогу выходили из лесного массива порознь, чтобы не так заметно было. Эти вопросы надо прояснить без промедления. За сутки, думаю, успеем. А потом устроим засаду в лесу… визуальное наблюдение. На связь им выходить надо? Надо. Кое-какие сведения они обязательно соберут… Тут мы их и встретим.
Черкасов задумчиво пожевал губами, как будто пробовал его слова на вкус. И, видно, они пришлись не совсем ему по сердцу, болезненно поморщился, но тем не менее ответил положительно:
– Добро. Подкину тебе ещё пяток человек для наблюдения. И вот что ещё… предлагаю мероприятие по разоблачению и задержанию особо опасных агентов германской разведки условно назвать «Призраки»…
– Подходящее название, – охотно согласился Зимарин, оживившись. – Они и есть призраки на самом деле. Неожиданно появились и неожиданно исчезли. – И он от удовольствия несдержанно поцокал языком. Но под строгим взглядом подполковника быстро придал своему лицу озабоченный вид, вскинул руку к фуражке: – Разрешите идти?
– Идите, – кивнул Черкасов и устало махнул широкопалой кистью, словно перекрестил их на доброе дело.
Ерёменко и Семакин козырнули, следом за Зимариным торопливо направились к выходу. Незаметно покосившись на подполковника, молодые офицеры со щемящей болью отметили, что его рослая, слегка согбенная фигура как будто ссутулилась ещё больше, словно на начальника контрразведки сегодня свалилась непосильная ноша. Хотя за войну таких нош было достаточно много, пожалуй, набралось бы не на один десяток тонн. Выдержал бы.
* * *В лесной массив под Можаровку контрразведчики прибыли в сумерках. Ночевать решили на опушке, чтобы с раннего утра заняться делами. Костёр разжигать не стали, тепля надежду, что могут вдруг объявиться агенты-парашютисты, довольствовались сухим пайком. Расположившись на плащ-палатках, офицеры, наскучавшись по мирной жизни, до полуночи слушали, как разорялись в кустах соловьи, пели в траве лесные сверчки, и время от времени где-то в дремучей чаще хрипло кричал старый сыч. Полная луна лила сверху голубую стылую синь, от которой на душе почему-то было неспокойно.
Когда пахнувший из лесной глубины свежий ветер донёс до опушки запах сырости и цветущей тины, Ерёменко встрепенулся: опираясь на локоть, приподнялся, сипло втянул воздух и задумчиво проговорил:
– Болотом пахнет…
– Тишкино болото… называется, – сказал Зимарин, зевая так, что было слышно, как у него хрустнула квадратная челюсть, и, укрываясь с головой в плащ-палатку, перевернулся на бок. – Километра два отсюда… Спите, – буркнул он, засыпая. – Завтра будет не до отдыха.
– Ну, это само собой, – всё так же раздумчиво произнёс Ерёменко. – Бу-дет не до от-ды-ха…
Внезапно капитан откинул край брезентового плаща, порывисто сел, опираясь позади себя на руки. Повернувшись всем корпусом, неловко избоченив голову, спросил:
– Думаешь, парашюты они в болоте утопили?
– Такой вывод сам напрашивается.
– Ёлки-метёлки, – воскликнул озабоченно Зимарин. – Точно! К бабке не ходи!
Взволнованный вновь открывшимися обстоятельствами, он, шурша брезентом, вынул папиросы, прикурил, скрывая слабый огонёк спички в пригоршне. Несколько раз глубоко, от души затянулся, предусмотрительно выпустив тугую струю дыма в край плаща, чтобы табачный запах далеко не разносился, рассеялся на месте.
Семакин лежал, закинув руки за голову. Быстро приподняв голову, сверкая белками глаз с одного на другого, с присущим ему юношеским задором, с надеждой произнёс:
– Если повезёт, может, и следы найдём.
– Держи карман шире, – сейчас же ответил Ерёменко, не упустив возможности в очередной раз подтрунить над товарищем, к которому относился с отеческой заботой и любовью, хоть и был старше него всего лишь на девять лет. Ерёменко был в семье единственным ребёнком и всегда мечтал о брате. В лице Семакина он наконец-то нашёл себе близкого родственника, считал себя в ответе за него. – Тоже мне следопыт…
Хоть и приходилось контрразведчикам последние годы спать урывками, стало не до сна. Не успел на востоке забрезжить ранний рассвет, как они уже были на ногах.
Плеснув из фляжки прохладной воды в пригоршню, Зимарин сполоснул лицо, тугую шею, вытираясь платком, сказал:
– Парни, повнимательнее. Обращайте внимание на каждую мелочь. Даже, казалось бы, на первый взгляд самую незначительную. Кровь из носа, но парашюты надо найти.
Он закинул на плечо ППШ. На ходу поправляя ремешок фуражки под подбородком, широким шагом направился в глубь леса. Придерживая автоматы на груди, следом заторопились Семакин и Ерёменко, упруго ступая по утренней сочной траве.
Обильная роса мочила голенища, капала с листьев за шиворот, пятнала тёмной влагой гимнастёрки. Через полчаса Семакин почувствовал под ногами зыбкую почву, из-под сапог выступила вода, в лицо ударил острый запах перепревших водорослей, тины.
– Товарищ капитан, – глухим голосом сказал он, боясь тревожить устоявшуюся раннюю тишину, – болото начинается.
У тяжеловесного Зимарина под сапогами тоже захлюпало, он остановился. Вглядываясь вокруг себя в белёсую туманную сырость, низко пластавшуюся над низиной, поросшей редкими кривыми берёзками и молодой ольхой, негромко распорядился:
– Идём краем болота… Вы налево, я направо в сторону рокады… Если что-то обнаружите, подайте знак…
Капитан ещё долго слышал за спиной чавкающие звуки отдалявшихся шагов Семакина и Ерёменко. Потом они стихли, и остался только хлюпающий шум собственных шагов. Он прошёл уже километр, а ничего похожего на то, что здесь были люди, не обнаружил. Девственно нетронутой сохранялась вокруг природа: слабо колыхались на ветру листья молодых берёзок, свистела какая-то мелкая птичка с бордовой грудкой, порхая с ветки на ветку засохшей, с коричневыми трупными листьями корявой ольхи, да время от времени сбоку неожиданно среди сырых травянистых кочек лопались в воде мутные пузыри.
С опаской поглядывая на трясину, под которой находилась бездонная жуткая глубина, Зимарин уже подумал о том, что они с Ерёменко просчитались, как внезапно до него донёсся отчаянный свист вальдшнепа. И сразу же за ним раздался шум крыльев. Это был условный знак. Капитан приложил к губам сложенные рупором ладони и ответил:
– Ти-и-ису-а-а!
Повернулся и расторопно зашагал на призывный свист контрразведчиков. Пока дошёл, Семакин с Ерёменко успели извлечь из трясины грязные, упакованные в чёрные чехлы парашюты. Их было четыре штуки, собственно, как они изначально и предполагали. Тщательно осмотрев на месте парашюты, контрразведчики сделали определённые выводы: ничего лишнего у агентов абвера с собой не было, только оружие, портативный радиопередатчик, запасные батарейки и, конечно, поддельные чистые бланки всевозможных документов с печатями.
Зная о том, что немецкие парашюты имели чрезмерную вертикальную скорость, так же сумели разыскать и место их приземления. Но ни отпечатков обуви, ни ещё каких-либо улик и вещественных доказательств там обнаружено не было. Но, даже имея столь скудные, по меркам обывателя, сведения, взяв во внимание место приземления, место, где было спрятано снаряжение, место убийства красноармейца и секретарши, контрразведчики смогли очертить с точностью до километра район выхода агентов-парашютистов на просёлочную дорогу, где они и сели на попутную машину. До рокады они добирались, явно разделившись по два человека, чтобы не привлекать к себе пристального внимания со стороны, очевидно, так и разъехались: двое в городок Обоянь, двое на железнодорожный узел.
Опросы жителей в самой Можаровке и двух близлежащих деревенек Булгаковские Выселки и Заболотские Выселки, как и следовало ожидать, ничего нового по делу не дали. Никто из сельчан, которых и осталось-то всего на три деревни два десятка человек пожилого возраста вместе с калеками, не видел здесь ни военных в советском обмундировании, ни чужих людей в гражданской одежде. Была, правда, слабая надежда на то, что кто-нибудь из них мог в лесу случайно встретить какие-нибудь подозрительные личности, но тоже не оправдалась, так как ходить в лес местные жители опасались. Собственно, и предполагаемый контрразведчиками маршрут агентов-парашютистов проходил далеко от деревень. Но в розыскном деле, как известно, мелочей не бывает, всё необходимо проверять и перепроверять не один раз, чтобы выйти на след шпионов.
Побывала в этот день оперативно-розыскная группа Зимарина и в Обояни. Часа два они бестолково колесили на «додже» по пыльным, забитыми частями и военной техникой улицам и переулкам, старательно приглядываясь к солдатам, сержантам и офицерам, тщетно надеясь распознать в них по некоторым косвенным признакам людей, вызывающих подозрение. Только легче иголку найти в стоге сена, чем здесь обнаружить призрачных агентов, не имея ни одного, даже словесного, на них портрета.
Уже под убыль долгого летнего дня контрразведчики отправились на железнодорожный узел выяснить режим. Строгий охранительный режим станции соблюдался беспрекословно: в воздухе постоянно барражировали истребители, в разных местах располагались полтора десятка зенитных орудий, прибывающие и убывающие военные и гражданские лица находились под круглосуточным наблюдением патрулей военной комендатуры, отделений госбезопасности и транспортной милиции. Пребывание на станции длительное время постороннего лица органы, осуществляющие охранительные меры, заметили бы сразу. Следовательно, если агенты и вели систематическое наблюдение за движениями эшелонов, то делали это из укрытия, расположенного от станции на расстоянии не больше километра или полтора. Это если взять во внимание, что у них имелся мощный бинокль. В противном случае агенты находились и вовсе рядом.
Незамедлительно требовалось в эту же ночь устроить в лесном массиве в районе Можаровки засаду, наблюдение за проезжей дорогой и принять все меры к задержанию агентов во время их явки для выхода в эфир. А в том, что они должны в самые ближайшие сутки выйти на связь, сомнений не было.
Глава 5
Двое суток контрразведчики и прикомандированные к ним пятеро красноармейцев бесцельно просидели в засаде. По дороге бесконечным потоком двигались полуторки с бойцами, крытые брезентом «катюши», шли маршевые роты молодых, ещё не обстрелянных юнцов, одетых в новое обмундирование. Проходили, гремя траками и ревя мощными моторами, танки КВ-1 под весом которых заметно дрожала земля. Чуть запоздало достигая места засады, тряская дрожь чувствительно отдавалась в плотно прижатой к земле груди. Обгоняя, по обочине стремительно двигались Т-34, густо облепленные автоматчиками на брони, словно виноградными гроздьями. Заволакивая колонны, клубилась, перетекала серая пыль. Сквозь несмолкаемый шум, нестройный топот нескольких десятков тысяч сапог, лязг железа и звуки множества моторов оттуда доносились громкий смех, шутливые возгласы и крики команды.
Глядя в бинокль на весёлые, улыбающиеся смуглые лица красноармейцев, опалённые жарким солнцем, покрытые белёсой невесомой пылью, не отмеченные пока тяготами и ужасами войны, Семакин с непереносимой болью в душе думал о том, что сегодня эти парни живые, полные надежд и отчаянной решимости героически вступить в схватку с врагом, завтра могут легко стать мишенью, пасть под непредвиденными бомбёжками дальнобойной артиллерии и авиации, потому что они с Зимариным и Ерёменко не сумели вовремя обезвредить немецких агентов-парашютистов, которые дали координаты на цель.
Уже под вечер третьих суток от двигавшихся по просёлочной дороге поредевших колонн отделились две фигуры в военной форме и резво побежали к лесу, суматошно размахивая руками. Семакин настороженно покосился в бок, где за дальними кустами бузины лежал старший группы, и увидел, как капитан подал рукой знак, означавший «всем приготовиться». Но это были бойцы из сапёрной роты. Они наспех, то и дело оборачивались назад, словно переживали, что товарищи их бросят здесь на произвол судьбы, на удивление, быстро срубили две молодые берёзки с робко трепетавшими на ветру листьями, для каких-то своих нужд перекинули через плечо белые с чёрными пятнами кривые стволы и вновь вернулись к дороге.
Когда обволакивающая темнота одним небрежным мазком сравняла краски в небе и на земле, разом сделав всё кругом непроглядно мутным, движение на дороге прекратилось. Лишь иногда сгустившиеся сумерки пронзали дрожащие пыльные лучи автомобильных фар. Неуверенно освещая чёрную полоску утрамбованной, покрытой мягким войлоком пыли земли, не спеша проезжала какая-нибудь запоздалая машина, и снова наступала тишина. И тогда становилось слышно, как в лесу, засыпая, всё слабее и слабее ворковала горлинка.
И вдруг в какой-то момент Семакин услышал, как в её затухающее воркованье вклинился посторонний звук. Приподняв голову, лейтенант, находившийся на левом крае, повернул ухо в ту сторону, напряг слух. К нему кто-то шёл, но не от дороги, откуда они ждали, а вдоль лесной кромки. Невидимый человек осторожно делал шаг, потом на какое-то время замирал на месте и вновь с чрезмерной аккуратностью двигался вперёд. Следовало предупредить Зимарина и других, но Семакин поостерегся подавать условный знак птичьим свистом, чтобы в сторожкой ночной тишине не спугнуть незнакомца. А тут ещё неожиданно из-за лохматых тёмных туч выглянула луна, и он тотчас стремительно уткнулся лицом в траву, успев за короткий миг разглядеть островерхие пилотки и торчавшие из-за плеч винтовки. Затаился, не дыша.
Мимо, шёпотом переговариваясь, прошли двое. Как Семакин ни старался, но так и не смог разобрать, о чём они шептались. Агенты, по всему видно, были опытными диверсантами, потому что ступали нога в ногу, что его, собственно, и сбило с толку. От досады за свою оплошность, что ошибочно принял двух человек за одного, он так стиснул зубы, что прикусил нижнюю губу. Облизав кончиком языка выступившую капельку крови, он неслышно поднялся и осторожно двинулся следом за шпионами, стараясь не упустить их серые, смазанные сумерками фигуры из виду.
Семакин шёл крадущимся тихим шагом, замирая всякий раз, как только эти двое останавливались. В скупом неживом свете спрятанной за облаками луны он видел, как они озирались, тревожно прислушивались к естественным лесным звукам. То и дело облизывая пересохшие от волнения губы, в очередной раз прижавшись к шершавому стволу сосны, мигом растворившись в ночи, лейтенант вдруг подумал: «Чего это они так остерегаются, находясь в глуши? От дороги далеко, от деревень тоже. Неужели что-то заподозрили? Да ну, дикость какая-то! Зимарин отсюда находится на расстоянии шагов ста, другие ещё дальше. А шли они с левого края, где вообще наших нет. Что-то здесь не так. – Он сдержанно перевёл прерывистое дыхание. – Ладно, после разберёмся. Как только дойдём до тайника, где у них спрятан передатчик, так сразу я их и возьму. А потом уж знак своим подам».
Несмотря на юный возраст, – а у него только недавно пробился лёгкий белёсый пушок над верхней губой, – Семакин уже не раз делом доказал свои профессиональные качества, имел на личном счету восемь самостоятельных задержаний иностранных агентов разных мастей. Поэтому никаких сомнений у него не было, что он в одиночку справится и с этими диверсантами: на его стороне внезапность, натиск, безрассудная отвага и отчаянная наглость, и, что немаловажно, как дополнительный аргумент – автомат ППШ.
Размышления лейтенанта неожиданно прервал слабый треск сухой ветки под ногой у одного из шпионов. Он порывисто подался назад, плотно прижался спиной к берёзе, сразу же присели на корточки и те двое, испуганно озираясь по сторонам. Сглотнув слюну, Семакин убрал руку с ложа автомата, медленным движением вытер влажную ладонь о галифе. Вот чего он никак не ожидал от опытных диверсантов, так это того, что у них от величайшего напряжения не выдержат нервы: когда по их же вине, по неосторожному движению снова хрустнула ветка, они внезапно вскочили и ломанулись бежать с невероятным шумом по лесу, ломая сучья.
Контрразведчик хоть и был в силу специфики своей профессии подготовлен принять любое развитие событий, тем не менее к такому непредвиденному повороту оказался не готов, потому что не мог поверить в произошедшее. Растерявшись в первые секунды, уже не таясь, он пустился в погоню. Настигнув бегущего перед ним человека, Семакин ловко подсёк ему ноги носком своего сапога. Всплеснув руками, агент с маху грохнулся обезображенным от страха лицом в мокрую от росы траву.
– Лежать! – сурово приказал лейтенант, придавив тяжёлым сапогом распластанное тело к земле; коротко размахнулся и ударил прикладом незнакомца по затылку. – Так-то будет надёжнее, – мимоходом пробормотал он.
Преследовать в темноте, ориентируясь по шуму, было несложно, если убегавший человек от страха потерял рассудок. Но тут всё же был не обычный человек, а подготовленный диверсант, который в любую минуту мог умышленно затаиться в каком-нибудь тёмном удобном месте, а потом по-тихому скрыться. Упускать его ни в коем случае было нельзя. Поэтому когда его серый силуэт вновь появился в холодном голубеющем свете луны среди деревьев, Семакин грозно крикнул:
– Стой, стрелять буду! Стой, кому говорю!
– Шиш тебе… – неожиданно донёсся приглушённый, какой-то сдавленный голос, как будто человек говорил через силу или ему зажимали рот. И тотчас треснул выстрел, короткий, как удар пастушьего кнута. Сухой звук, отразившись в замкнутом пространстве от стволов, быстро заглох. Срезанная пулей ветка сверху упала Семакину на голову, оцарапала щеку.
– Сопротивление бесполезно! – прерывающимся от негодования суровым голосом громко крикнул лейтенант. – Ты окружён! А дружок твой червей уже кормит! Лучше сдавайся!
Семакин никак не ожидал, что его слова произведут на агента столь действенное впечатление. Козлом сиганув в сторону от сосны, за которой прятался, тот с безрассудным отчаянием вприпрыжку побежал к орешниковым зарослям, чтобы затеряться в их чаще. Какие-то мгновения – и он точно бы скрылся, бесследно исчезнув с глаз. И тогда лейтенант принял единственно верное решение: быстро стал на одно колено и, целясь низко над колышущими метёлками травы, очередью выстрелил по ногам. О том, что попал, его оповестил рвущий душу дикий, прямо нечеловеческий, полный мучительной скорби крик, тянувшийся на одной пронзительной ноте:
– А-а-а-а…
Семакин торопливо вынул из кармана фонарик. Не включая, на всякий случай, пригибаясь, петляя на полусогнутых ногах, побежал в ту сторону, крепко сжимая в правой руке автомат. Когда до шевелившегося в траве чёрного сгустка, в котором и человека-то определить было невозможно, осталось шагов пять, лейтенант зажёг фонарь. Вспыхнувший жёлтый свет упруго рассёк темноту, осветил ярким пятном лежавшего на спине диверсанта. Поджимая простреленные ниже колен ноги, он с воем катался по земле.
Семакин стремительно подошёл и в упор посветил человеку в лицо. Мерцая запавшими вглубь глазных впадин красными больными зрачками, на него испуганно смотрел парень лет восемнадцати-девятнадцати, одетый в грязную гимнастёрку и замызганные, рваные галифе. Рядом с ним валялась пилотка, свалявшиеся и сальные русые волосы охвостьями спадали на бледный лоб. Стиснув широкие, покрытые коричневым налётом зубы, он по-волчьи, загнанно скалился от невыносимой боли. Из его страдальчески перекошенного рта шёл зловонный запах падали.
Остановившись взглядом на его окровавленных ногах в зачуханных обмотках стрелкового подразделения и стоптанных ботинках с оторванными подмётками, перевязанными лохматыми верёвками, Семакин, ошалев от его отталкивающего вида, быстро спросил:
– Ты кто?
– Ваня я… Иван Вдовин, рядовой стрелковой… ди-ви-зи-и… – Красноармеец заплакал навзрыд, поминутно вытирая слёзы и сопли, торопливо залепетал, оправдываясь, боялся, что его расстреляют на месте без суда и следствия: – Мы с Митрием пробирались к себе в деревню… в Саратовскую область… У меня там тятя – инвалид… безногий… Трудно матушке управляться-то одной… Там ещё сёстры одна одной меньше… Братик больной с измальства… А ежели я погибну…
Лейтенант и сам уже понял, что этот насмерть перепуганный, поизносившийся одеждой слюнявый парень не имеет никакого отношения к разыскиваемой ими группе.
– Дезертиры, что ль? – спросил с видимым отвращением Семакин.
Рядовой Вдовин быстро-быстро закивал, на его чумазом бледном лице появилось жалкое подобие улыбки. Вдруг из глаз его хлынули слёзы, потекли, оставляя на впалых щеках грязные дорожки, и он снова на одной ноте затянул, подтянув простреленные ноги почти к подбородку:
– Больно-о-о…
– Да уймись ты, – с сердцем прикрикнул лейтенант, чувствуя, как в душе зарождается невольная жалость к этому трусоватому парню. – Значит, другие пускай за вас погибают, а ты со своим дружком в тыл… Жить вам захотелось. Ну вы и фрукты, оказывается… с Митрием. Да только вот с гнильцой, – вынес он суровый вердикт, стараясь силой духа унять саднящую боль в сердце. – Но ничего… военно-полевой суд определит вам меру наказания по закону… Будь уверен.
В лесной глуши сквозь ажурное густое переплетенье ветвей тускло замаячили сразу несколько фонариков, шаря по листве, деревьям, траве. Когда щупающий местность длинный луч случайно попал в лицо, у Семакина перед глазами ярко вспыхнули радужные круги.
– Я здесь! – крикнул он громким, осекавшимся от волнения голосом и, подавая знак, круговыми движениями посветил в ту сторону, навстречу подходившим к нему контрразведчикам. – Тут ещё один дезертир, – уже более спокойно сказал Семакин, когда разглядел в скользящих по сторонам пятнах янтарно-жёлтого света второго красноармейца, этого самого Митрия. Он двигался без особой охоты, как-то боком, со связанными за спиной руками, неловко поводя узкими плечами, всё время грубо подталкиваемый прикомандированными автоматчиками из комендатуры. Как по его ушной раковине и длинной мочки уха текла кровь из разбитого затылка, так она и запеклась тёмной густой коркой.
– Здорово ты его приложил, – подходя, покачал головой Ерёменко. – Насилу очухался.
– Не много бы армия потеряла от таких вояк, – вскользь, с презрительными нотками заметил один из автоматчиков. – Но ничего, если не расстреляют, то штрафбат им обеспечен. А там, глядишь, – неожиданно повеселевшим голосом продолжил словоохотливый боец, – и к правительственной награде будут представлены, как искупившие кровью свою вину перед Родиной.
– Разговорчики! – сухо оборвал его разглагольствования Зимарин, взял Семакина за локоть и отвёл в сторону: – Говори.
Лейтенант, приглушая голос, вкратце рассказал капитану о том, как обнаружил дезертиров, ошибочно приняв их за немецких агентов, о задержании, и поделился возникшими у него сомнениями по поводу того, что уж больно они вели себя осторожно, что сразу ему бросилось в глаза.