Канатоходец

В общем, решено так. Мазай, Макс и Зина в понедельник в Москву. Яновский, Мики и я еще неделю в Питере, у Яна какие-то дела.

– В следующее воскресенье все опять соберемся, местные банкет обещали. Ладно, нам пора, мы же прямо оттуда сразу к тебе.

– Спасибо, братва.

Гости ушли. На чем приехали не разглядеть, совсем стемнело на улице.

– Оно мне надо, – сказал Мики, – руководить людьми? Я не умею, я хочу мыть посуду на Брайтон бич.

– А чего тогда ждали? Давайте решать – туда или сюда.

– Я за Москву, поглядим, денег заработаем, Америка не утонет.

– Денег? Хуй знает, Корлеоне вчера пиздел Мазу с Яном мусора опять ищут.

– Гере скоро голову отрежут вместе с его языком.

– Хорошо, давайте в Москву, если мне не понравится, я сваливаю.

– Я как Мики.

Макс порылся под хлебницей на холодильнике, на пол полетели старые почтовые конверты, еще какой-то хлам. Вытащил цветную открытку. Готическая площадь, фонтан, голуби, "Макдональдс" на углу.

– Варшава. Давайте, если хотите, встречаемся здесь в этом "Макдональдсе", ждем друг друга каждый день, в шесть часов…

Резко зазвонил телефон, Андрей был ближе всех, Макс попросил – возьми.

– Алло? Нет, не Максим. Тебя Маша.

– Повесь.

Бзыньк.

– Что за Маша?

– Жила тут одна. Выпросила денег на скорняка, который ей шубу шьет, так дешевле, чем в салоне покупать. И все пробухала где-то. Вчера звонит ночью, говорит – скорняк еще денег хочет. Хули ржете?

Телефон опять затеребонькал.

– Привет! Пошла ты к такой-то маме, понятно! Скорняк твой – мифический! Иди на хуй вместе со своим скорняком! Что?! Не звони больше! Найду тебя, ебну дура!

Ровно год прошел, как меня выгнала жена, я уже едва помню ее имя. Оставил съемную квартиру, несколько дней живу в своей комнате на Петроградской. Ждать недолго, в воскресенье утром стартуем. Макс уже там, остались я, Андрей и Дима Яновский, с ним и поедем.

Гуляю в ЦПКиО, тишина от ватной пелены снега, белые скелеты деревьев, небо цвета "мокрый асфальт", белки матерятся – я тяну к ним пустые ладони…

Дворец ресторана "Восток", официанты сидят за одним столом, посетителей нет. Занял столик, подали суп и водку в графине. Смотрю в окно, пьянею. Оранжевое солнце по-зимнему доброе, на него можно смотреть не мигая, вот-вот коснется белого одеяла Финского залива и станет темно. Налил водки в фужер, заказал еще.

– Какого хрена, может, последний день живу.

Я не стал брать никакой сумки, есть куртка "петрофф" шведская, кожаная с меховым воротником, вся в шевронах и кучей карманов. Все поместилось – доллары, документы, пухлый рулон рублей, волыну. Что нужно куплю там. Хорошая куртка, подгон босятский от Геры Корлеоне, Гера сказал – единственная в городе, помни меня. Магазин "рибок" на Невском отдал им целый контейнер с тряпками.

Утром приехал в спортзал, поедем отсюда. Мики уже был здесь, валялся на диване, смотрел видео.

– Ты?

– Я.

– Поставь чайник, я там рулет купил.

– Сам чего?

– Живот болит, пойду, посижу.

– Ночевал здесь, что ли?

– Ага, не могу дома.

Заворочался ключ в замке, Яновский прибыл в одном костюме, вздрагивая от холода.

– Ты один, что ли?

– Не, Мики еще.

– Чайник горячий? Дело надо сделать, быка одного встряхнем, это быстро. И поедем.

Зашумела канализация, Андрей вышел из туалета.

– Едем, – говорю, – быка трясти.

– Волыны где? Молодцы. Ничего стремного, заходим в квартиру, кладем всех на пол или в ванну, бабы, дети, пес их знает, кто там будет. Я беседую с хозяином, потом уходим.

– Сюда вернемся?

– Зачем?

Допили чай, проверили оружие, я закрыл клуб на ключ.

Ехали в центр, я с тоской оглядывался в окно назад Москва-то там, в другую сторону. Боже, я не хочу никого трясти, какое хреновое предчувствие, взять вот сейчас убежать на светофоре…

Остановились во дворе, где-то у Варшавского вокзала, перешли улицу, нырнули в подворотню. На втором этаже, на подоконнике сидела молодая баба с виду проститутка – коротка шуба, ботфорты, голые ляжки. Раньше я ее не видел. Ян махнул пальцами, она поднялась с нами, позвонила в дверь. Мы размазались по стенам с пистолетами наголо. Шаги за дверью.

– Ху изит? – раздался веселый голос, у меня отлегло от сердца – идиот.

– Это Лена с "Экватора", я звонила…

Щелкнул замок, Мики дернул дверь на себя, Дима схватил мужика за бороду и поволок в комнату, на грохот выбежала женщина в халате.

– В чем дело?!

С одного удара упала и осталась лежать. Я проверил остальные помещения туалет, ванна, еще две комнаты – пусто. Мики сидел на табуретке, ноги на туловище женщины. Двинул ей каблуком по затылку.

– Не скули, блядь.

Я залез в холодильник, нашел бутерброды, запил молоком. Андрей сблевал под стол.

– Что со мной…

Я знал, что с ним, и с нами. Тоже иногда блюю по утрам, будто беременная баба и не узнаю себя в зеркале – наши лица давно деформировались от вечного ожидания "царствия небесного".

Он пошел по квартире, я остался на кухне, сожрал еще пару кусманов жаренной рыбы из сковородки… машина въехала во двор, еще одна. Я на лестницу, глянул вниз, кисти рук хватают перила, много людей идут, скорее всего, сюда. Я обратно в квартиру, дверь на все замки. В комнату, где Ян с хозяином. Мужик стоял на коленях, очки на полу, Дима держал его за скрученный на кулак воротник, баба в шубе смотрела в окно.

– У нас гости.

Все уставились на меня. Звонок громкий, как пилорама, Мики что-то выронил в коридоре, женщина на кухне заорала. Яновский выдернул у меня из кобуры ствол, навел в лицо той, что пришла с нами.

– Вот на хуя?!

– Витя, что ты?!

Если это было кино, я бы заржал. Грохнул выстрел, баба упала в угол, брызнув мозгами на стену. В дверь яростно забарабанили.

– Ну! И?

Ян ткнул в десны пистолетом бородатому, тот совсем рассыпался, упал, завыл. Он ничего больше не скажет, пора уносить ноги. И тут мы услышали, как заплакал ребенок.

– Что это?

– В соседней комнате, – говорю, – спит ребенок. Спал…

– Где?

– Там.

– Очень заебись. Тащите этого на кухню.

Мы поволокли бородатого к жене, пришел Ян с ребенком на руках.

– Мой хороший…

В дверь стучали всеми конечностями, лбами, так казалось, звонок не умолкал. Младенец плакал, соска в углу рта, как мы сосем сигарету. Дима включил две конфорки на плите, запахло газом. Я так никогда не узнал, зачем он это сделал. Да я вообще не понимал что происходит, кто эти люди, зачем мы здесь.

У мужика фантазия работала лучше, он побежал обратно в комнату.

– Да-да-да…

Дима пошел за ним, пиздюка отдал матери.

– То-то же.

Я выключил плиту. На лестнице тоже притихли. Все, пиздец, сейчас полезут в окна.

Ошеломительный залп протаранил наши барабанные перепонки, я оглох, мне даже показалось, что посыпалась белая пыль с потолка. Мужик сидел на кровати, непослушными пальцами перезаряжал охотничье ружье, он что-то пел, какую-то песню на английском языке. Тело Димы Яновского лежало в черной, мгновенной луже собственной крови, глаза навеки удивленные, в груди дыра. Мой пистолет рядом на полу. Я на прощание хлопнул рукоятью мужику в лоб, со всей дури, что бы он умер на час, полтора. Мики уже распахнул дверь черного хода. Бегом, бегом, бегом. Мики грохнулся, я споткнулся об него, пролет кувырком, блядь! По карманам – все на месте. Выглянули в окно – чисто, никого. Выбежали на проспект, пошли спокойно. Мики сказал:

– У меня все в машине осталось.

– Ты чего?!

– Кто ж знал?

– Я не пойду. Буду здесь

– Хорошо. Жди.

Он хромая скрылся в подворотне. Я высчитывал по секундам его телодвижения – подойти, выбить стекло, взять сумку, бегом назад. Минута, еще одна. Все. И я пошел, не оглядываясь, прижимаясь к витринам зачем-то. Такси на углу, куда? Не знаю, подальше отсюда.

Купил билет до Варшавы на завтра в железнодорожных кассах у Казанского собора. Полдня просидел в баре кинотеатра "Паризана" за одноместным столиком под тусклым светом крошечного бра. Перешел в следующий кинотеатр, там заснул под какую-то мелодраму. Надо было где-то ночевать. Вспомнил про Москву, стало так тошно…

Эдик! Армейский дружище. Последний раз бухали год назад, работает бесплатно на каком-то заводе, живут на мамину пенсию. Я тогда остался ночевать, у него в комнате есть раскладушка. Отлично. Телефонный номер не помню, поеду так.

Адрес простой – Сиреневый бульвар, первый дом, первая парадная, первая квартира. Я нажал на кнопку. Дверь открыла мать, пахнуло бомжатиной.

– Здравствуйте, Эдик дома?

– Он здесь не живет, ребята.

У нее, наверное, троилось в глазах, бухая в хлам.

– Извините.

– А что?

– Ничего, спасибо.

И я пошагал сквозь метель с пакетом набитым водкой и закуской. Остановился передохнуть на крыльце какого-то учреждения. В окне у самого входа горел свет, табличка "Детская поликлиника", я толкнул дверь и вошел в холл. Опустевший гардероб, регистратура, утопающий во тьме коридор, женские голоса. Спрятался за колонну, женщины прошли мимо.

– Ты на двадцать шестой?

– Не, к сестре поеду, в обед звонила.

Хлопнули двери, лязгнул ключ, и я остался один. Один ли? Может, в каком-нибудь кабинете сидит сторож и читает книгу. Прислушался – капает где-то вода, трамвай проехал, бикнула машина. На цыпочках поднялся на второй этаж, сел на кожаный диван. Луна в окне, столики вдоль стены пеленать самых маленьких, фикус, куклы на подоконнике. Ночь и тишина в детском мире.

Разбудила уборщица, включила радио, открыла все краны в туалете, вода полилась в ведра, зазвонил телефон в регистратуре. Я спокойно вышел на улицу. Надо было где-то посмотреть на себя в зеркало, совершить несколько глотков, закусить…

У вагона проводник проверил мой билет и паспорт, проводил в купе. Три попутчика со мной "челноки", всю дорогу я не вылезал из-под простыни лежал носом к стене на своей верхней полке.

Брест, пограничный контроль. Автоматчики, офицер смотрит в паспорт, на меня. И еще раз в паспорт, мне в глаза.

– Счастливого пути.

Они пошли дальше. "Челноки" тоже вышли, им на электричку, так дешевле. Кто-то веселый вместо них со мной до Варшавы. Смех и шепот. Вагоны долго переобували на узкоколейные рельсы…

Меня потрясли за штанину, две девчонки смотрели снизу.

– Вы не откроете нам Шампанское?

– Чего?

– Без десяти двенадцать.

– И что?

– Новый год же!

– А, – я слез на пол, нашел ботинки, – минутку, ладно?

Тут поезд свистнул, дернулся и мы поехали. По вагону уже шлялись пьяные, хохотали на иностранном языке. В туалете я открыл окно, замер. Грандиозное зрелище – вспаханная полоса вдоль великой реки. Лай собак, прожектора, везде колючая проволока и солдаты – государственная граница. Мост кончился, Европа. И я прошептал звездам.

– Спасибо Тебе, спасибо, спасибо…»

Когда переписывал, не было никаких эмоций, даже думал совсем о другом, чисто механически выводя буквы, знаки препинания. А когда прочитал готовый текст целиком, я пожал плечами, плечи так и застыли на уровне ушей. С трудом возвращаюсь в реальность. Неизвестные люди их поступки четко и образно. Кто они Рите? Сериалы по телевизору? Ее поколение не знает что это такое. Книг таких нет, я бы знал, сам люблю читать. Остался еще один блокнот.

Снова рисунки, более сдержанные и талантливее, что ли. Несколько портретов. Хороший художник умеет вырисовывать черты лица присущие индивиду, скошенная бровь, разница симметрии глаз, у каждого свое. Один чего-то говорит, другому не нравится. Ишь ты. Третий смеется. Куртки пузырем, широкие штаны. И только эти несколько человек на улицах, будто в мире больше никого нет. Пролистал дальше, больше половины чистые листы.

Я открыл форточки, скульптуры из табачного дыма над столом вздрогнули, превратились в слоистый туман. Пока сидел тут в прокуренной тишине, началась зима, снег падал густо, пеленая все, что шевелится, едет, стоит на месте.

Вчера звонили в дверь или позавчера, скорее всего, приходили с работы. Может быть, наверное, плевать. Нашел зимние вещи – ботинки, куртку и шапку…

Люди, люди, люди в любую погоду. Я и забыл что это – блевань. Я вас прощаю, люди. Родная витрина, там все стабильно, тетки наши сидят, на кнопки давят. Про меня, наверное, уже забыли, подумаешь, еще один обыкновенный грузчик. Ну, точно, вижу – толстый узбек носится, веселый, счастливый такой.

Ноги сами привели в «Атлантиду», народу мало, из окна видна остановка, где все и произошло. Риткины деньги не фальшивые, буфетчик спокойно отсчитал мне сдачу с крупной купюры.

На секунду замер о, эта мистическая секунда, последнее мгновение перед первым глотком, через минуту я буду неподвижен и мудр. Скрипит ящик кассы, монеты клюют фарфоровое блюдце, шуршат рукава…

А мне понравилась эта пальба – беготня из Риткиных блокнотов. Еще понравилось писать в строчку, складывать из слов абзацы, хоть и чужие мысли, но люди за вензелями моих каракуль, в белом космосе бумаги, уже мои, я Бог им и судья. Хочется улыбаться и кивать башкой. Здравствуйте, я автор бестселлера, вот, получил гонорар, строка летит, карман опух от денег. Когда есть деньги ничего не страшно.

Не люблю пить в шалманах, еще один фужер точно припечатает к стулу, глаза прилипнут к телевизору на стене, и очень тяжело будет вставать. Обычно бухаю на ходу, прямо из горла. Если надо добавляю в каком-нибудь магазине прямо на подоконнике, места знаю. Да, пора. Бутылку в карман и на воздух.

Та самая остановка, здесь все началось. За углом ее машина, вот третий или четвертый сугроб. Знакомый автомобиль был очищен от снега, дверь приоткрыта. Я же тогда ее не закрыл, убежал, испугался милиционеров. За рулем сидел сумасшедший дядя Риты, я едва его разглядел, машину снова засыпало снегом, дворники не работали, ведь в баке совсем нет бензина. Представил, как он роется в бардачке, ищет деньги и блокноты, а там всего лишь крестовая отвертка…

Похоже, он не ведает про бардачок, сидит, положив руки на руль, и смотрит, как снег хоронит автомобиль. Не хочу его видеть, тем более разговаривать.

Когда-то я был женат – единственное мое приключение. Сначала жили вместе, после свадьбы все изменилось. Появилась куча ненужных родственников, я не понимал, чего хотят от меня эти люди. Через полгода стал думать о самоубийстве, точнее – какого оно там? Больно ли? Бежать некуда, у родителей брат с семьей заняли все углы. В том же году умерла бабушка, квартиру завещала мне. И я сбежал, просто исчез однажды утром, пока все были на кухне. Меня искали, нашли, звонили, угрожали, умоляли. Сейчас там все хорошо – крепкая семья, долгожданные дети. А я один, живу тихо и сладко, как дурак. Господи, я же тупой грузчик с универсама, зачем мне все это?

Кто-то следит за мной, вижу один и тот же силуэт в отражении витрин, может, и показалось. Нет, ни хрена меня преследуют. Но как-то по-детски, словно мы играем в войнушку или шпионов. Я развернулся резко и пошел в обратную сторону, навстречу. Вот он маленький, хрупкий человек в куртке с капюшоном. Я бы поймал его на углу, но он нырнул под красный, я так не могу. Идем по проспекту на разных берегах, толпа с маршрутки смешала его с собой, потащила дальше. Еще один перекресток, люди справа слева, туда-сюда…

И тут он обернулся и я узнал! Сразу, мгновенно, болезненно, сквозь мельтешение снежных людей, это та самая, с остановки, которая «все видела»! Я бросился за ней, она в подворотню, топот ног по мокрому асфальту. Шустрая какая, стой, дура! Пробежали несколько дворов, дальше тупик, парадные на кнопках, бежать некуда.

– Ну, привет, – говорю, – я про тебя совсем забыл.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Мокрая, как тогда летом, ресницы, щеки, вся до ботинок, только лицо загорело, где-то шлялась, пока я здесь тихо умирал. Сейчас все расскажет.

– Ну? Два месяца назад, там на остановке.

– Прости, – вдруг сказала она.

– Что?..

– Четыре дня жду, когда ты выйдешь из дома, в магазин твой ходила вонючий, тебя нет и нет! Думала она с тобой!

– Рита?

– Да.

– Она жива?

– Не знаю, я уже ничего не знаю!

– Чтоб вас…

– Прости.

– Зачем убегала?

– Этот друг твой, мужик большой в пальто, где-то здесь, я вчера видела. Он нас убьет, он всех убьет.

– Это же дядя Риты!

Она некрасиво засмеялась, села в сугроб.

– Ты Таня, Шитик…

Кивнула головой.

– Пошли отсюда.

Обошла квартиру, заглянула во все углы.

– Ее здесь не было…

– Была, – говорю, – давно.

Тихо за дверью на лестнице, за окном привычный шепот улиц и каскадная занавеска снегопада. Тусклый свет от соседних окон напротив едва освещал комнату. Таня сидела на стуле, тень от книжной полки обрезала ей голову и плечи, но все равно видно, что она разглядывает меня. Я разлил остатки виски в два стакана. Больше ничего не было, не успел купить.

– А ты самый обычный, Рита часто про тебя говорила. Ей было хорошо от того, что ты где-то есть. Где-то спишь, ешь, смотришь в окно. Даже завидно было.

– Рассказывай все. С самого начала.

Мы выпили, прикурили по сигарете. Таня выдохнула дым в потолок, усмехнулась чему-то…

– Я во втором классе училась, ее привели к нам. Лысая после больницы, болела долго – ушла гулять в резиновых сапогах, январь, каникулы. Предки алкаши дверь не открыли – спали пьяные, их потом родительских прав лишили, давно собирались, Риту к нам в интернат. Мои давно на том свете, никого родных. Рита самая маленькая была, меньше всех, будто только из детсада. Мы всегда были вместе, может, потому что у нас никого больше не было. К другим детям всегда приезжали бабушки, дедушки.

Выросли, всем дали комнаты, мне на Лесном проспекте, Ритке у Сенного рынка. Жить на Сенной невозможно – бомжи на кухне спят, чурки заглядывают, приглашают на день рождения. Поехали ко мне. Соседи примерно такие же, но все же чище и тише.

С деньгами полная жопа, шесть тысяч в месяц пособие, даже не одеться, решили комнату Риткину сдать. Поехали договариваться, зашли в "Макдональдс" на Лиговском, где "Галерея" выпить коктейля для храбрости, и тут Дина…

– Дима?

– Дина. Я тебе все расскажу, ладно? Она сама подошла к нам, поговорили, спросила, сколько лет, оставила номер. Мы еще ржали, неужели так на блядей похожи!

Матерные междометия застряли у меня в глотке.

– А ты думал она сбежавшая принцесса!

Таню развезло, стала смелее, глазищи сверкали, как у пантеры.

– Ей повезло, первый клиент сразу же единственный он же и последний. Кузя, так Рита его звала, фамилия то ли Кузнецов, то ли Кузьмин. Какой-то олигарх – восемь детей, внуки есть, все на Кипре живут.

– Не бывает олигархов с такой фамилией.

– Выходит, бывает. У Дины есть несколько «випов», любителей «восьмиклассниц», так они называли совершеннолетних девушек с лицами школьниц. Кузя, как увидел Риту, так и вляпался по самые уши. Встречались у него на Таврической улице, подпольная такая хата, даже охрана не знала. Подарки, золото, машину купил, деньги давал, что бы Рита больше ни с кем, пока он на острове с семьей.

– Короче, пожалуйста.

– Да он умер, старенький ведь был. И не любила она его совсем, но мы же такие молодые и близких людей совсем нет. В последнее время прилетал не часто и всего на пару дней, обещал, что Рита переедет жить в Испанию поближе к нему. Пили какую-то гадость для бодрости – время мало, вещь долгоиграющая, что бы потом уснуть надо водки пол-литра. Ему хорошо, в аэропорту вылакает бутылку и в самолет спать, а Ритка вообще не пьет, все обратно из нее выливается. Вот она и мучилась бессонницей несколько суток. Мы тогда двухкомнатную сняли, здесь рядом на Чехова. Я уже почти не работала, были пара постоянников, в любой момент можно было завязать. Хотела учиться пойти.

Таня слезла со стула, прошлась по комнате, разминая ноги, села к стене на кровать. Глотнула еще из стакана. Скоро закроют винные прилавки, подумал я, надо бы…

– В общем, Кузя приезжал, вливал в нее эту гадость, и вот однажды ночью тихо ластами щелкнул. Ритка молодец не испугалась, вскрыла тайник, код знала, Кузя из этого сейфа постоянно ей разные цацки доставал. Она цифры помнила, там золото, бумаги какие-то, взяла только деньги, все что были, и правильно, такой удачи больше не будет. Никто про нее не знал, спокойно ушла. Подсчитали, что у нас есть. Если еще продать машину, можно год жить где-нибудь на другом полушарии и ни о чем не думать.

Таня замолчала, она смотрела на меня, будто сейчас я услышу что-то самое удивительное.

– Рита заболела примерно через месяц после смерти Кузи. Сначала стала узнавать каких-то левых, абсолютно незнакомых людей. Зашли однажды в одно кафе, на улице метель, а там не только для мужиков, чай есть и пирожные. Согрелись, через полчаса выходим, дядька в дверях навстречу, Рита ему:

– А, Банан, бздило-мученик!

Мужик с перепугу – здрасьте. Ритка – забор покрасьте, ворам власти, мусорам по пасти. И заржала, как дура. Побежали прочь, я оборачиваюсь, мужик нам вслед смотрит. Рот круглый, глаза надул, старый, лет семьдесят, удивился он надолго, будто парализовало. Кто это? Понятия не имею, говорит.

Этой же ночью слышу крики а-а-а, я к ней в комнату, она под кроватью, ладони свои грызет и кричит, и не вытащить, как каменная, потом затихла, так и спала там. Я сама на измене, всю ночь ворочалась. Утром говорит – в могиле была, лица наверху, могильщики, отворачиваются, в глаза не смотрят, им жалко, но надо. Засыпали ноги и грудь, быстрее мелькают лопаты, земля больно бьет по лицу, во рту хрустит на зубах, и глаз не открыть. А руки связаны, не пошевелиться. Земля давит и давит, и голосов уже не слышно…

Как-то говорит – поехали. В аэропорт. А документы? Еще ничего не готово. Поехали и все. Ну, ладно. Сидели в ресторане у окна, смотрели на самолеты. Зачем, спрашиваю. Не знаю… Потом на все вопросы отвечала – не знаю.

И вот, как-то выходит из своей комнаты – здравствуйте. Первый раз я слышала это слово от нее – здравствуйте. Так удивилась, ничего спросить не успела. Ушла без телефона, куда не известно. Явилась на следующий день, долго спала и на все вопросы свое это – не знаю, не помню.

И вот однажды, собрались в кино, я одевалась, Рита на кухне. И мне такая в коридоре – привет, Вероника. И давай нести какой-то бред, говорит, говорит что-то, ходит по комнате, смеется. Рюкзак схватила, хлоп дверью, я следом, иду и плачу не могу остановиться. Сели в такси, она меня вообще не видит, таксиста шефом называет, остановились у Московского вокзала, там я ее потеряла.

Долго Риты не было, я собралась уже к себе на Лесной уезжать. Не, позвонила откуда-то, у тебя была, сказала – что скоро вернется, все замечательно, и какой ты хороший. Ну и славно, я уже думала на работу опять. В эскорте омерзительно летом – потные вонючие пезды, немытые хуи, хочется лежать у раскрытого окна и не шевелиться.

– А как она потом ездила? Ключи от машины у меня остались.

– Пфф, новые сделали, знаешь, сколько раз она теряла и ключи и телефоны. Вот телефон даже самый дешевый купили, все равно посеет.

В общем, ни хрена этот гугл не знает. В дурку сдаваться? Конечно, нет. А жить хочется. Тебя вспоминала, что надо все объяснить, собрались уже к тебе идти, но тут… Стояли мы у парикмахерской и мужик этот, родственник, как ты сказал, выскочил из-за угла, Ритку за горло как котенка вверх вот так, второй рукой ударить целился. Я ору на всю улицу, прохожих мало, одни тетки, если бы ударил – сразу смерть. А он вдруг отпустил и убежал. Кто это? За что? Привет от Дины? Вряд ли, расстались мы мирно. Плохо, если из-за денег папы Кузи – много потратили, но как-то неубедительно, давно бы нам уже головы отрезали. Утром в машину и, из города подальше, куда глаза глядят. Нашли речку, одни мамаши с детьми, дачный поселок рядом был, я купалась, Рита рисовала в своих блокнотах…

Я вытащил из ящика стола Риткины рукописи.

– Дай посмотреть. Почерк ее.

– Не поймешь, не старайся.

Таня прочитала пару строчек.

– Хуйня какая-то. Откуда у тебя, тоже из рюкзака?

– Я нашел вашу машину, даже за рулем посидел. Блокноты в бардачке были и еще деньги. Немного.

– Так и осталось все с лета. Деньги у нее в разных кошельках, много этих кошельков и дома и в кармане и вот в машине.

– Я отдам…

– Конечно, отдашь.

Она засмеялась.

– Ну, потом позвонили с Сенной, дверь, говорят открыта. Приехали, да, кто-то несколько дней жил в комнате, ждал, наверное. Соседи клялись Аллахом – никого не видели, не слышали. Кароче, догнал он нас прямо в парадной, привет, говорит, привет, привет. Как свихнувшийся робот, блядь. Упал и Ритку за ногу схватил, Ритка в юбке, визжит. Я ему по голове сумкой, он отпустил, достал, прикинь, пистолет. Правда, долго прицеливался и ба-бах! Промахнулся, мы дверь на все замки, валяемся на полу, как валенки, пошевелиться боимся. Милиция приезжала, дырку в стене смотрели, в дверь звонились, а нам пофиг. К окну несколько дней не подходили. Надо было тебя предупредить, а там этот псих по улицам бродит. В общем, пошли к тебе на следующий день, решили, если что будем орать. Здесь тебя не было, звонили, звонили, как в могилу. Пошли в магазин, где ты работал, я первый раз тебя тогда увидела, еще издалека. Ты и этот волк сидите в ресторанчике под тентом, курите, о чем-то треплетесь, тетка вам пиво таскает. Дружбаны. Ритка аж задыхаться стала, побежали обратно.