Железный Дым
- -
- 100%
- +
В невыносимо тяжелом состоянии, с трудом ворочая веслом, я преодолел расстояние до стоянки и обессиленный лег перед палаткой. Все мои поиски прошли впустую. Но потом я подумал: в конце концов куда бы Дым ни убежал, обратную дорогу он найдет всегда. Небо, к счастью, чистое, дождя не предвидится, его следы не размоет, а чутье и память ему не занимать. Единственная неприятность – темнота. Надо разжечь костер, чтобы моему другу было легче ориентироваться, когда он подбежит к реке.
Я подошел к месту, где был костер, и вдруг среди пепла увидел загадочную фигуру из головешек – нечто похожее на «запечатанное письмо» в игре «городки». Что за странная фигура? Что она означает? Случайное изображение или дело чьих-то рук? Пребывая в нервном возбуждении, я сразу заподозрил в фигуре скрытый умысел, но потом встряхнулся и осадил себя: – Не выдумывай всякую чушь! Подвинти мозги! Будь как Дым – он никогда не теряет разум!
Я запалил большой костер – наверняка, вдоль берега его было видно за несколько километров. И просидел около него всю ночь, в ожидании Дыма. Заслышав какие-либо шорохи, я вскакивал и звал своего друга, но когда смолкало эхо, стихали и шорохи. Несколько раз мне мерещилось – вон он бежит по берегу, у самой кромки воды, даже различимы светящиеся глаза…
– Дым! – восклицал я и устремлялся ему навстречу, но попадал в темную пустоту. Светящиеся глаза оказывались всего лишь светляками в траве.
С рассветом мое напряженное ожидание как-то притупилось и я решил взглянуть на случившееся более взвешенно, и прежде всего, внимательно осмотреть стоянку.
Первое, что я обнаружил, это следы от мужских ботинок и рядом отпечатки собачьих лап – местами рытвины с метками от когтей и вырванные куски дерна. Меня прямо бросило в жар – в лагере явно произошло какое-то сражение! Наверняка, Дым боролся с какими-то нападавшими, а поскольку он легко не сдается, борьба была тяжелой и долгой – слишком много следов. Понятно, в темноте я мог их не заметить, но при свете костра просто обязан был тщательно осмотреть всю стоянку! И как не догадался это сделать раньше?! Вместо этого пошел по легкому пути, решил – Дым отправился меня искать! А вначале и вовсе придумал глупость – он побежал копать железо, когда надо было охранять лагерь. Полный дурак, вот я кто! Старый, туго соображающий, осел!
В жутком волнении (кровь просто бушевала в моих жилах) я находил все новые доказательства трагедии, которая разыгралась в мое отсутствие. В одном месте валялись обрывки плетеной веревки и сукастая ветка с клочком шерсти, в другом – сломанная палка с четкими отметинами от собачьих зубов. И наконец, я обнаружил то, что давало разгадку всему – рваный лоскут с запекшимися каплями крови. Лоскут был оранжево-желтый – цвета рубашек Леших!
Я кинулся в ельник за палаткой, куда ушли черные копатели. Там извивалась тропа, еле различимая в траве. Посматривая по сторонам, готовый к любым неожиданностям, я заспешил в глубь леса. Что с Дымом? Почему эти негодяи напали на моего друга? Куда его увели? Неужели хотят заставить искать трофеи? – страшные вопросы задавал я сам себе, ускоряя шаг и представляя события на поляне. Хорошо что не привязал Дыма к палатке, – пронеслось в голове. – Поводок стеснял бы его движения в борьбе с этими негодяями.
Теперь стало понятно, что и «запечатанное письмо» из головешек – не плод моего воспаленного воображения, а знак с издевкой – Попробуй, мол, старый чурбан, распечатай! Попробуй теперь нас разыщи!
Вскоре ельник поредел, тропа поползла вниз, в заросли крапивы, потом снова вильнула наверх; когда я забрался на бугор, ельник кончился и передо мной открылись луга; у горизонта в рассветной дымке проглядывали крыши домов. Я припустился к жилью и, без передышки, бежал около часа, поранив о камни обе ступни.
Деревня оказалась маленькой – каких-то шесть-семь дворов; по улице хозяйки гнали коз и овец в луга.
– Скажите, здесь вчера были парни в оранжевых рубашках? – едва переводя дыхание, спросил я у худой старушки в сером платье (от волнения даже забыл с ней поздороваться).
– Были, как же. Но, вроде, уже уехали. Они у Насти останавливались, – старушка показала на свою ровесницу в сарафане, и крикнула: – Эй, Настена! Иди-ка сюда скоренько!
Подошла сарафановая Настя и подтвердила, что парни жили у нее неделю и накануне вечером уехали на автобусе.
– …И собаку увезли, – сказала Настя. – С реки, что ли ее притащили, со связанной мордой.
– Куда они поехали? – задыхаясь, выпалил я.
– Вроде, в Баландино.
– Что это?
– Поселок. От нашего Луково тридцать километров. Не так уж далеко.
– Когда туда пойдет автобус?
– Ой, милый! – замахали руками старушки. – Теперь только послезавтра. Он ходит два раза в неделю.
– А у кого-нибудь здесь есть машина, мотоцикл?
– Да что ты! Какая машина. Один старик на всю деревню. И тот еле ходит, – усмехнулась худая старушка, а ее подруга добавила:
– Мы ему готовим еду, носим воду… Вот Дуньку его гоню на выпас, – она кивнула на белую зеленоглазую козу.
В смятении я некоторое время топтался около старушек и их блеющей живности, а когда они направились в луга, стал ходить взад-вперед по улице, не зная куда себя деть, я прямо сходил с ума. И вдруг… вспомнил про всесильного Петрова – вот бы до кого дозвониться! Я догнал старушек.
– А есть поблизости деревня с почтой, телефоном?
– В Анушкино. Там и почта, и телефон, и медпункт, – перебивая друг друга, заговорили старушки.
В самом деле, как я не сообразил! Ведь был в медпункте. Совсем потерял голову!
Дорога в Анушкино только называлась дорогой – по существу, это были сплошные каменистые колдобины. Вначале, то и дело спотыкаясь, я бежал по ним, но после двух падений, прихрамывая, перешел на спортивную ходьбу, а перед Анушкино, вконец уставший, только и мог, что медленно топать. И конечно, в конце пути окончательно сбил ноги в кровь; так что, доктор Нина, прежде чем подвести меня к телефону, оказала мне первую медицинскую помощь и подарила галоши.
– Извините, что не могу предложить ничего другого, это самая модельная обувь в деревне, – улыбнулась докторша и, помолчав, добавила: – Вот ведь как получается – Анюшку только что мама повезла домой. У нее ничего серьезного, я дала им лекарство, и тут же являетесь вы, ее израненный спаситель… Вот телефон, звоните.
– Мне нужен в селе Высоцком Петров. Знаете его?
– Виделись. Строгий дяденька. Какое никакое наше руководство. А что случилось?
Я рассказал суть дела и попросил докторшу, в случае обнаружения Дыма, сообщить мне на стоянку. Потом мы дозвонились до села, но Петрова дома не оказалось. «Позвоните попозже, – сказала телефонистка. – Он на объектах».
Я звонил через каждые двадцать минут. За это время докторша успела принять несколько больных, сходить домой пообедать. Звала и меня, но я отказался – какой обед, когда где-то страдает мой друг! Я лишился не только сна и аппетита, но и элементарной выдержки: на всякие вопросы, ожидающих очереди больных, к своему стыду, отвечал односложно, раздраженно, а то и отнекивался, давая понять, что моя сердечная рана намного глубже, чем все их болезни вместе взятые. Как известно, когда у нас все хорошо, когда нам везет, мы веселые, вежливые, а вот попробуй держать себя в рамках, когда сваливаются неприятности! Мне это и раньше никогда не удавалось, а в тот момент я расклеился совсем.
Один из больных, какой-то механик с перевязанной рукой, узнав, почему я сижу в медпункте, спросил:
– А какой породы ваша собака?
– Дворняжка.
– Ну, чего ж из-за дворняжки так убиваться? Могу посодействовать вам. В одном месте есть щенки немецкой овчарки. Родители медалисты. Хотите?
Где ему было понять, что никакая, даже самая породистая, увешенная медалями, собака никогда не заменит мне Дымка; и для меня все золотые и серебряные собачьи медали – ничто, в сравнении с поделками на ошейнике моего друга.
До Петрова я дозвонился только к вечеру. Выслушав меня, крупный начальник по-военному отчеканил:
– Ждите в медпункте! Выезжаю!
Через час, подняв облако пыли, Петров круто развернул мотоцикл у медпункта, бросил мне: «Забирайтесь в люльку!» и, когда я залез в коляску, помчал в поселок Баландино.
Дорога ровностью не отличалась, а Петров оказался бесшабашным гонщиком – гнал машину так, что перед глазами все мелькало, а на поворотах я чуть не вылетал из коляски в кювет. Тем не менее, рядом с представителем власти, я почувствовал некоторое облегчение и подумал, что теперь-то мы непременно разыщем Дыма, а похитителей отдадут под суд. Я уже представлял их повинные речи, просьбы о прощении, но безжалостно требовал всю троицу отправить в тюрьму.
В дороге, стараясь перекричать шум мотора, Петров задал мне несколько вопросов, относительно похищения Дыма и «примет подозреваемых». В свою очередь я тоже громко докладывал подробности происшедшего. Два раза в пути мотоцикл ломался и Петров его чинил, называя «старым драндулетом».
В поселок мы ворвались, когда там уже зажглись огни и на улицах начались вечерние гуляния.
– Эти герои наверняка в клубе на дискотеке, – сбавляя скорость процедил Петров. – Поверьте моему нюху.
Он подкатил к клубу и размашисто прошагал в середину помещения. Я пристроился за ним, как уменьшенная тень крупного начальника, и сразу увидел одного из Ершей – он танцевал с девицей.
– Вон тот, – выпалил я, указывая Петрову на парня в оранжевой рубахе.
Петров подошел к парню.
– Фамилия?
Тот отстранил девицу, встал по стойке «смирно» и что-то пробормотал – то ли Наживин, то ли Наживкин.
– Документы! – резко потребовал Петров.
– С собой не ношу, гражданин начальник.
– Зря! Твой вид не внушает доверия. И фамилия тоже.
– Чем вам не по душе моя фамилия? – Ерш обидчиво скривил губы.
– Всем! В ней я унюхиваю что-то воровское!
– Обижаешь, гражданин начальник.
– Где живешь? Где твои сообщники? – обрушился Петров на Ерша.
– Смылись… Провожают девах…
– Где моя собака? – сорвался я.
Ерш взглянул на меня, побелел и начал уклончиво бормотать:
– Папаня, понимаешь… Твоего пса мы взяли на время… Ну, чтоб это… помог нам. Потом вернули бы… В транспорте он тихо, мирно лежал под сиденьем. Я сам держал его на веревке… А сюда прибыли, дверь открылась и он как дунет… Перегрыз веревку… Конец-то у меня в руке остался…
– Куда он побежал? – прохрипел я.
– Откуда я знаю, – с мерзопакостной миной Ерш развел руками.
– Все ясно, как в светлый день! Прикидываешься овечкой! – обрезал Петров. – Придется тебе проехать со мной в отделение. Уточним адреса твоих дружков, составим протокол за покушение на частную собственность. Заодно проверим еще кое-какие детальки из ваших богатых биографий!
Петров повернулся ко мне:
– А вы ждите меня у входа в клуб. Советую пока расклеить объявления о пропаже собаки. Где завклубом? – он остановил какого-то парня. – Приведи немедленно!
Парень так рьяно бросился выполнять приказ, что споткнулся и растянулся на полу. Через две секунды перед нами уже стоял навытяжку завклубом, квадратный мужичок с круглым, как тарелка, лицом.
– Выдели уважаемому туристу писчебумажные принадлежности! – Петров кивнул на меня и схватил Ерша за локоть. – Пошли!
В кабинете завклубом я написал десять объявлений:
«Кто видел собаку с двумя ошейниками и самодельными медалями (на одной адрес), убедительно прошу сообщить ее хозяину. Стоянка на берегу Великой, между плотиной и мостом. Или сообщить Петрову в Высоцком. Или доктору Нине в медпункт Анушкино. Крупное вознаграждение гарантирую».
Потом расклеивал объявления по поселку и одновременно выспрашивал у прохожих про Дыма. Все их ответы не радовали. Видели разных собак, но с двумя ошейниками и самодельными медалями не видел никто.
Я наклеил объявления на перекрестках, на магазине и клубе, и сильно надеялся, что все же кто-нибудь откликнется. Ну не мог же Дым совсем потеряться, тем более, что слух о нем уже катился по деревням! Мне оставалось только ждать. Без него я не собирался уезжать с Великой и не представлял свою жизнь вообще.
Когда я вновь подошел к клубу, меня уже ждал «Бычок», небольшой, крытый брезентом, грузовик. Его шофер – молодая женщина в комбинезоне, открыла дверь кабины и обратилась ко мне:
– Вы уважаемый турист? Меня прислал Петров, чтоб отвезти вас к реке.
– Найдется ваша собачка, – сказала женщина, когда мы тронулись. – Я уверена в этом. Ну посудите сами, ведь она домашняя, так? Привыкла к людям. Значит, придет в какую деревню. Ее опознают. Адрес на бирке есть, так? Я видела объявление на клубе (действительно, я приклеил его первым). Напишут вам. Мир не без добрых людей.
– Нет! – твердо сказал я. – Без него я никуда отсюда не уеду.
– Ну что ж, и это правильно. Можно подождать. Я уверена, пройдет два-три дня и собачка отыщется. Не переживайте так, ведь на вас лица нет. Все будет хорошо, вот увидите!
Женщина шофер безусловно была оптимисткой, а каждый знает – такие люди излучают теплоту и добро, поднимают окружающим настроение, заражают их надеждой на лучшее. Меня она успокоила. Совсем немного, но успокоила. Во всяком случае, мое сердце уже не выпрыгивало из грудной клетки, а более-менее ритмично билось на своем месте. Впрочем, может оно просто устало за этот ужасный день.
Женщина подвезла меня к реке, чуть выше стоянки. Я поблагодарил ее от всей души и, вконец измотанный, медленно побрел по берегу вниз по течению реки. Не помню, как доплелся до палатки, но помню – открыв ее рухнул и моментально отключился.
Глава двадцать пятая. Самый прекрасный день
Мне снилась городская квартира: ранним утром я лежу на тахте; солнце, точно веселый проказник, прямо-таки щекочет лицо; Челкаш смотрит в окно – кого из собак уже выгуливают, Дым беззастенчиво будит меня – лает в самое ухо. Я открыл глаза, надо мной склонялся… Дым! Он прерывисто дышал, горячим шершавым языком лизал мне лицо и руки, теребил лапой, повизгивал, пытался лаять охрипшим голосом – Вставай! Я вернулся!..
Я приподнялся, обнял своего самого лучшего друга на свете, поцеловал в мокрый прохладный нос.
– Где же ты пропадал, дружище?! И как нашел дорогу, если тебя увезли за десятки километров?!
Глаза у Дыма были в кровоподтеках – один почти полностью заплыл, лапы сбиты – на левую переднюю он припадал, на лопатке – открытая рана, на шее – ни ошейника, ни медалей. Избитый, уставший, осунувшийся, но не сломленный, он держался молодцом – все та же гордая осанка, а в здоровом глазу – дерзкий, непобедимый дух.
– Досталось же тебе, мой капитан!
В его взгляде появилось много боли, он кивнул и, прижав уши, молча уткнулся в мои колени. Я понял, что он хотел сказать – И самые сильные нуждаются в нежности и ласке – быть может, даже больше, чем слабые, потому что только сильные способны на большие дела и мужественные поступки; они и любят без оглядки и страдают безмерно – намного мучительней, чем слабые. Да еще умеют скрывать свои чувства, а не распускают слюни, что присуще всяким слабакам.
Я долго обнимал, целовал и гладил своего многострадального дружка – никак не верил своему счастью. И не виделись-то мы чуть больше суток, а казалось, прошла вечность. Потом медикаментами из аптечки я обработал раны Дыма, перевязал его заплывший глаз и стал разводить костер, чтобы приготовить кашу с тушенкой. Дым пытался помочь мне – прихрамывая, потащил ветку, но я сказал:
– Отдохни, дружок! Еще наработаешься. После всех мытарств надо подлечиться, окрепнуть, восстановить форму.
Дым проглотил две миски каши, я принес ему запить речной воды и он, напившись, посмотрел на меня извиняющимся взглядом – посмотрел тускло, устало, одним глазом и тут же, у костра, уснул.
Я гладил его, спящего, и размышлял – какое странное существо собака. За что он так безоглядно, даже отчаянно, любит меня? Почему за меня готов идти в огонь и воду – да что там! – в любую минуту готов отдать за меня жизнь? Откуда такая жертвенность?!
Дым спал крепко. Во сне вздрагивал, скалился, рычал – продолжал бороться с Лешими. Я успокаивал его.
– Дымок, Дымок! Я с тобой! Все закончилось, мы снова вместе!
В полдень, когда наступила жара, я сделал над Дымом навес из спальника, а ближе к вечеру, когда налетели слепни, сделал из лапника веер и стал отгонять насекомых от своего друга.
В тот день – седьмой день нашего путешествия – мы никуда не плыли, с нами не случилось никаких приключений, мы не общались ни с местными жителями, ни с туристами, но он был самым прекрасным за всю поездку.
Дым проспал до позднего вечера. Я не будил его – знал, что сон, как ничто другое, восстанавливает силы и здоровье. Только когда наступила темнота и я разжег костер, Дым поднялся, съел еще одну миску каши и выразительно уставился на байдарку, раздумывая – отплывать сейчас или перенести отплытие на утро? Я уговорил его принять второй вариант.
– Дымок! Ну куда на ночь глядя плыть? Тебе надо выспаться по-человечески. Вернее, по-собачьи, как подобает воину после боя. А у меня, после вчерашнего дня, ноги просто отваливаются (я подсчитал, что за день пробежал почти что марафонскую дистанцию).
Дым вздохнул, соглашаясь со мной.
До полночи мы сидели обнявшись у костра и смотрели – на языки пламени, на звезды, на отражение луны в воде. Мы были счастливы. И вновь я подумал о странностях времени – как оно растягивается или сокращается, в зависимости от событий. Вчерашний безумный день тянулся невероятно долго, а сегодняшний, счастливый, промелькнул незаметно.
Глава двадцать шестая. Незадачливые туристки. Очередная находка Дыма
Утром, после плотного завтрака, Дым улыбнулся и радостно гавкнул – Пора в путь-дорогу! Схватив жилетку, он, прихрамывая, потащил ее к байдарке. Потом мы разобрали палатку и, вместе с вещами, тоже поднесли к лодке и уложили в нос и корму.
– Вперед, дружище! – ликующе возвестил я и помог своему хромоногому капитану взойти на «капитанский мостик».
Погода, как и все предыдущие дни, была отличной, мой друг чувствовал себя неплохо, и наша лодка на всех парах неслась вниз по реке.
На мосту через Великую, как и накануне, сидели мальчишки с удочками. Мы причалили чуть в стороне и пошли в медпункт.
– Вот, явился к вам третий раз, – сказал я докторше Нине. – Наверно, уже надоел, но простите. Во-первых, хочу познакомить вас с моим героическим другом. Во-вторых, пожалуйста, осмотрите его. После сражения с черными копателями, у него несколько ранений.
– Надо же, нашелся! – удивилась докторша. – Но я представляла его гигантом, а он такой небольшой, худющий.
– Он железный парень, – сказал я. – В смысле характера и в смысле увлечения железом.
Дым не очень любит людей в белых халатах (прекрасно помнит уколы – прививки от чумки, бешенства и гепатита) и ему не нравится запах лекарств, но докторше доверился – сразу почувствовал, что она человек доброжелательный, и терпеливо перенес все ощупывания и разглядывания. Докторша выдала мне глазные капли, объяснила, как делать примочки на глаза и посоветовала поменьше бывать на ярком солнце.
– Остальное заживет быстро, – сказала и улыбнулась. – У двор-терьеров хорошая иммунная система.
На песчаной круче у моста, пока я спускал байдарку, Дым вдруг стал что-то раскапывать. Откидываясь назад, одной здоровой лапой пытался докопаться до какого-то глубоко лежащего железа, при этом страшно рычал и повизгивал. Даже больной он не оставлял своих замашек.
– Дым, тебе нельзя надрываться. Да и нам не до твоих штуковин, – сказал я, оттаскивая его от очередной какой-то зарытой железки. Потом подумал, а вдруг там опять что-нибудь вроде гранаты?! А ведь здесь купаются ребята!
– Эй, рыболовы! – крикнул я удильщикам на мосту. – Идите сюда!
Мальчишки побросали удочки и бросились к нам.
– Вы слышали, что здесь недалеко собака нашла гранату? – обратился я к разновеликой ораве. И, когда ребята закивали, показал на Дыма. – Это он нашел.
Мальчишки загудели, а я кивнул на лунку, которую выкопал Дым.
– Дело серьезное. В этом месте что-то есть. Мой Дым никогда не ошибается. Он крупный специалист по взрывчатке (я нарочно преувеличил способности Дыма, чтобы ребята осознали серьезность моих слов). Так что немедленно сообщите взрослым. Сами не раскапывайте ни в коем случае! Дело крайне опасное! Все! Пока!
Ребята врассыпную помчались к деревне.
Дальше я всю дорогу пел, временами во весь голос. Редкие, на том отрезке реки, байдарочники смотрели в нашу сторону подозрительно – вероятно, считали меня не в своем уме.
Что и говорить, действительно, мы выглядели странновато: на носу лодки перевязанный пес, словно одноглазый адмирал Нельсон, за ним лысый старикан машет веслом и горланит какие-то старомодные, отжившие свой век, песни. Между тем, я пел душевные песни военных и послевоенных лет. Мелодичные песни с хорошими словами о настоящей дружбе. Эти песни сильно отличаются от того оглушительного набора слов и звуков, которые теперь заполонили весь эфир.
Повторюсь, Дым не любит песни (кроме одной – «про капитана»), но в то утро (второй раз в путешествии) немного мне подвывал. Наш вокальный дуэт оценили только одни байдарочники – пожилая пара в панамах. Они даже остановились, чтобы послушать нас. А когда мы закончили, мужчина поднял большой палец, а женщина послала нам воздушный поцелуй.
В тот день я решил не слишком перегружать больного друга качанием на волнах (по словам докторши Нины, от ударов по голове у него могло быть и сотрясение мозга) – решил устроить дневной привал пораньше и, задолго до полудня, заметив песчаный откос, причалил.
Дым не понял моего маневра, обернулся и гавкнул капитанским тоном – Продолжай грести вперед! Он, двужильный, настроился плыть дальше, покорять новые пространства – без приключений и опасностей жизнь для него теряла всякий смысл. Я включил все свое красноречие, чтобы убедить его в необходимости дневки, говорил о том, что за неделю мы и так проплыли достаточно и всего испытали сполна, что, наконец, путешествие это не только приключения, но и впечатления от самой природы, которой только на стоянках можно налюбоваться вдоволь, а на реке пейзажи мелькают, как в кино.
Дым оставался непреклонен – Двигаться вперед, и все тут! Тогда я прибегнул к нечестному приему – стал артистично изображать боли в руках, при этом морщился, будто наелся пиявок. Но доигрался – руки разболелись на самом деле.
Дым сжалился надо мной и вылез из лодки.
Не успели мы разгрузиться, как послышался хруст прибрежного ракушечника и из-за кустов вышли три девушки в спортивных тренировочных костюмах с корзинами грибов. Они выглядели испуганными, усталыми, к их вспотевшим лицам прилипли хвоинки и мелкая листва.
– Можно мы около вас отдохнем? – дрожащим голосом спросила одна из юных особ, ставя корзинку на землю. – Мы заблудились.
– Конечно, конечно, – торопливо проговорил я.
– Мы с турбазы Алоль, – робко произнесла другая девушка, сдувая волосы со лба.
– Не знаете, в какой она стороне, там или там, – третья из подруг растерянно показала вначале направо, потом налево.
– Турбаза точно ниже по течению. Мы туда идем на байдарке, – сказал я. – Вы присаживайтесь, сейчас попьем чайку.
Дым, молодчина, все усек раньше меня и, зачерпнув кастрюлю воды, уже тащил ее к месту для костра (он всегда выбирал его безошибочно – ровный пятачок с низкой травой или совсем без нее). Я поджег несколько сухих веток, соорудил над ними треногу и подвесил кастрюлю.
Девушки рассказали, что являются туристками из Новгорода и отдыхают в Алоле уже две недели, что сегодня пошли в лес в шесть утра, обещали скоро вернуться…
– Но вот заблудились, – повторила девушка, которая заговорила первой. – А уже, наверно, десять, – она посмотрела на запястье левой руки, где на загорелой коже белела полоска от ручных часов. – Ой! Что я! Ведь я их только что потеряла. Как вышли к реке, так они и слетели. Пока искали, скорее всего, втоптали их в песок.
– Сейчас попробуем их найти. Пойдем, покажешь это место моему другу, – я махнул Дыму, а подругам девушки показал на рюкзак: – Вы пока доставайте сахар, печенье. Мы сейчас вернемся, будем пить чай.
Девушка потеряла часы в нескольких шагах от нашей стоянки. Дым обстоятельно обнюхал то место и, не прошло и пяти минут, как он откопал в песке крохотные часики; тут же ополоснул их в реке и вручил девушке.
– Фантастика! Надо же, какая умная собачка! Никогда бы не подумала, что она так быстро найдет! Я уж распрощалась с ними. Мы втроем искали, искали, а она сразу нашла, – девушка хотела погладить Дыма, но он повернулся, напустил на себя беспечный вид и пошел к стоянке.
– Собачка не она, а он, – поправил я девушку и, с гордостью за друга, пояснил: – Ему отыскать такую пропажу ничего не стоит. Он мастер по железу. Профессионал высокого класса. Для него часы – мелочь, чепухенция. В этих местах он нашел гранату! Его зовут Дым. Неужели не слышала?!