- -
- 100%
- +
Но когда Артёму исполнилось четырнадцать лет, он вдруг решительно заявил своим витающим в облаках «предкам»:
– Хватит! Наигрался! Осточертело!
Он начал курить, выпивать, пропускать занятия и взял в руки обыкновенную шестиструнную гитару. В компании разношерстной толпы малолеток несостоявшийся гений принялся распевать в подворотне песни из репертуара «Queen», неумело подражая своему возлюбленному кумиру Фредди Меркьюри. Артём стал возвращаться домой очень поздно: то с разбитой губой, то с шишкой на лбу, а то и с основательным "фонарём" под заплывшим глазиком. Причём сам затевал ссоры и драки, а потом участвовал в них в незавидной роли пассивного статиста. Словно ему нравилось, чтоб к его интеллигентной физиономии «приложили» сильную и тяжелую мужскую рученьку.
– Господи! Он что, мазохист? – искренне ужаснулся я.
– Кто-о-о?! – удивлённо вытаращился на меня гигант и, вдруг, его голубые глаза озарились светом понимания. – А-а-а! Ну, да! Всегда был не против, чтобы добрые люди хорошенько «вмазали» ему по мордочке. Короче, из тихого, послушного мальчика Артём неожиданно превратился в строптивого, неуправляемого и взбалмошного подростка. Попытки же родителей вернуть сына на путь истинный моральными и физическими методами внушения, увы, потерпели полную фетяску.
– Полное фиаско, – вмешался я в повествование друга. – Фетяска – это сорт винограда и вина.
Степан испепеляюще посмотрел в мою сторону, но сдержался и продолжил своё повествование:
– И не то чтоб Артём стремительно покатился по наклонной плоскости вниз, а скорее круто изменил вектор своей удивительной и непредсказуемой жизни. Алкоголем и табаком он сильно не злоупотреблял, «травкой» и «колёсами» почти что не баловался. С удовольствием сколачивал вокально-инструментальные группы из таких же подростков, как и он сам. Однако эти музыкальные коллективы по какой-то неведомой науке причине чрезвычайно быстро разваливались. Среди молодёжи Артём слыл непревзойдённым знатоком всех направлений и ответвлений современной музыки. Он постоянно был в курсе всех музыкальных новинок, скандальных происшествий и интимных подробностей из жизни прославленных поп и рок-звезд. Вскоре его единодушно признали лучшим диск жукеем на дискотеках родного города.
– Ты хотел сказать: «диск жокеем», – снова не выдержал я кощунственного извращения русского языка.
– Нет! Именно диск жукеем! – категорично отверг мою неуместную поправку принципиальный биограф. – Ох, и жучарой же был этот мой скользкий и изворотливый родственничек Артём! Без мыла, шампуни и интимного крема в любую скважину или щель влезет! До сих пор не пойму, как такой тихий, спокойный и застенчивый мальчик в одночасье преобразился в развязанного и нахального прохиндея! Из смирного, немногословного молчуна превратился в бойкого и болтливого говоруна, который мог взахлёб трещать по 24 часа в сутки. Язык у него обратился в подобие помела и крутился будто пропеллер флюгера в бурную, штормовую погоду. Его постоянно приглашали тоймандою на все богатые и многолюдные тернопольские свадьбы.
– Ты хотел сказать – тамадою? – попытался я облагородить речь моего друга.
– Вот именно! Мандой он был ещё той! – не очень прислушиваясь к моим словам, кивнул Степан. – Переспорить Артёма было совершенно невозможно, даже в тех вопросах, в которых он абсолютно ничего не смыслил. Он мог всунуть свой наглый пятак в любую дискуссию, даже совершенно незнакомых ему людей, и спорить до хрипоты и писка, или почти до полной потери голоса. Бывало в течение полемики Тёма три-четыре раза менял свою точку зрения на диаметрально противоположную. Да так искусно, что в пылу спора никто этого даже не замечал. Зато в финале, когда дебаты завершались и спорящие, наконец, приходили к Горбачёвскому консенсусу, он гордо и самодовольно провозглашал:
– Вот видите! Я же это вам с самого начала говорил!
К тому времени спорщики от усталости и возникшей головной боли уже напрочь забывали с чего, собственно говоря, начинались их страстные дебаты. И все сходились во мнении, что Артём настоящий интеллектуал и блестящий эксперт в любом архисложном вопросе.
Когда же Артём вырос и возмужал, то у него проявилось неимоверное дарование втираться в доверие даже к самым подозрительным криминальным авторитетам, а также к представителям партии власть держащей. Он был вхож в дома̀ мэра, представителя президента, депутатов от правящей и оппозиционной партии, и все почему-то считали его своим человеком. Умел он мягко, по-дружески покритиковать высокопоставленных чиновников, да так, что критика скорей походила на утонченную, изощрённую лесть. Если б Артём избрал себе политическую карьеру, то наверняка пошёл бы очень и очень далеко. Я думаю, что Верховная Рада утратила в его лице великого спикера и законотворца. Вот уж кого, действительно, никакими силами от микрофона и за уши не оттянешь!
Но мне кажется, что два роковых недостатка не дали состояться его триумфальному взлёту к вершинам власти.
– И какие же это такие страшные недостатки не пустили Артёма на просторы большой политики? – заинтригованно поинтересовался я. – Совесть и бедность?
– Нет-нет! С совестью у него как раз всё было в порядке! Он безжалостно ампутировал её ещё в ранней юности, – отмёл мои глупые предположения Степан. – Деньги он тоже умел делать, правда, не в таком количестве, чтоб удовлетворить свои постоянно возрастающие насущные потребности. А недостатки у него были вполне серьёзные. Во-первых, у Артёма был тоненький писклявый голосочек. Для диск жокея или тойманды это ещё кое-как сходило, но с трибуны слуги народа такая «свистулька» звучала бы смешно и нелепо.
– А во-вторых? – нетерпеливо поторопил я рассказчика.
Степан с опаской оглянулся, как будто кто-то ненароком мог подслушать нас на этой тихой и пустынной улочке Порто. Затем таинственно подмигнул мне и шепотом произнёс:
– А во-вторых, Артём – транс-свистит.
– Не понял. Через что и как он свистит? – неописуемо изумился я. (Прим. «Транс» на латыни – «через, за»).
– Да не через что свистит, а транс-свистит! – раздражённо постучал пальцем по виску мой друг, дивясь моей беспробудной тупости. – Дошло, наконец?!
– Это как? – озадаченно переспросил я. – Он что, свистит, когда находится в трансе? Или наоборот – впадает в транс, когда начинает свистеть? Да я вижу, что у тебя не родственник, а какой-то Соловей-разбойник!
– Ну, какой же ты все-таки непонятливый, Василий! – с досадой всплеснул руками Степан. – Точно, как моя чувственная, но на удивление недалёкая бывшая тёща! Да есть теперь такая модная болезнь! Ещё моднее, чем СПИД или педофилия. Это когда баба или мужик считают, что Бог по ошибке всунул им между ног вовсе не то, чего они от этой жизни заслуживают. Наконец, допендрил?
– А-а-а! – неожиданно прояснилось мое сознание. – Ты очень тонко намекаешь, что твой Артём – трансвестит?!
– Ну, ясно же, что не трансформатор! – облегчённо вздохнул гигант и, вдруг, густо покраснев, понизил голос: – И не ори ты так на всю улицу. А то вся Португалия узнает, какой у меня уникальный и эксцентричный родственничек.
– Да ведь лично тебя это абсолютно не касается, – удивлённо пожал я плечами. – Да и кто нас здесь услышит?
– Вполне возможно, что каким-то образом и касается. А даже у каменных стен и фонарных столбов есть не только глаза, но и уши, – с видом тайного заговорщика предупредил Степан.
Я тревожно оглянулся. На полутёмной улочке на первый взгляд было совершенно тихо и безлюдно. И только на противоположной стороне проезжей части у фонарного столба примостился маленький пёсик и, грациозно задрав ножку, усердно орошал чугунное основание слегка покосившегося уличного светоча. Склонив свою острую мордочку к самой брусчатке, дворняга с нескрываемым подозрением вылупила на нас свои мерцающие в ночи глазки. Очевидно, она очень опасалась, что мы можем злонамеренно помешать ей метить её законную жизненную территорию.
– Ты думаешь, нас подслушивают? – испуганно прошептал я. – Но ведь это только маленькая собачка, которая просто пришла сюда пописать.
– Маленькая-маленькая, а лужу напудила, как московская сторожевая! – подозрительно нахмурился Степан. – Бережённого Бог бережёт!
И он, придерживая меня за локоть, увлёк за собой вдоль тротуара по петляющей то вправо, то влево улочке. Мне вновь начало казаться, что мы совсем недавно проходили мимо сияющей витрины именно вот этого небольшого скобяного магазинчика. Но гигант быстро тащил меня за собой, увлечённо нашептывая на ходу свою необыкновенную жизненную историю:
– А бывало, на семейных празднествах, нализавшись бананового ликёра до полной потери самоконтроля, Артём нежно прижимался к моему плечику и жалобно постанывал:
– Ах, Стёпушка, Стёпушка! И за что же меня Бог так обидел? Будь я женщиной, то смогла бы тебя осчастливить на всю жизнь моей преданной и пылкой любовью.
– Боже упаси! – ужасался я, с опаской оглядываясь, не видит ли кто-нибудь этих телячьих нежностей маленького извращенца. – Меня и так уже твоя кузина осчастливила почти до полной и безоговорочной невозможности!
– Глупая она, глупая! – томно хныкал Артём. – Ведь она даже не осознает, какое это безумное счастье отдаваться такому красивому, видному и статному мужчине.
И лез ко мне целоваться. Нельзя сказать, что Любашин кузен был полной уродиной. Скорей, какой-то смешной и нелепый на вид. Высокий лоб, огромные тёмно-карие очи, но пухлые алые губки и не по-мужицки маленький аккуратненький подбородочек. Волосы густые, чёрные, вьющиеся крупными локонами. Шея длинная, тонкая, так что при ходьбе голова его как-то смешно мотылялась со стороны в сторону. Вернее, подбородок уморительно покачивался туда-сюда при каждом его шаге, как блуждающий маятник старомодных ходиков. Плечи у Артёма были узкие, покатые, а бёдра широкие, но крепкие и налитые. Да и ростом он не вышел, а был всего лишь немного выше моей бывшей супруги. Похоже, что Природа действительно задумывала его, как женщину, но в последний момент почему-то передумала.
Когда он пьяненький лез ко мне целоваться, то я сгорал со стыда и не знал, куда мне от этого ужасающего срама податься.
– Артём! Ты что? Опомнись! – пытался я осадить зарвавшегося губошлёпа, а он закатывал глазки, выпучивал губки бантиком и ласково шептал мне на ушко:
– Не зови меня Артёмом, а зови меня Артемидой.
Тоже мне Артемида Эфесская нашлась!
4. Слава Стратостата.
– Ты знаешь об Артемиде Эфесской? – поражённо воскликнул я.
– Вообще-то, я с ней лично знаком не был. Но у меня есть старый дружаня, Володя Дьячук, – хронический террорист-бабник. Вот он как-то и попытался затащить её к себе в постель. Потом, бедняга, долго-долго залечивал переломы челюсти и правого предплечья, разрыв связок левой стопы, а также многочисленные ссадины и ушибы. А ты что, тоже имел счастье встречаться с этой дамой? – вопросительно взглянул на меня Степан.
– Помилуй, Господи! Неужели я так плохо выгляжу? – растерянно спросил я. Но что-то необычное во взгляде гиганта мне не понравилось. Где-то в глубине его серо-голубых глаз искрилась скрытая, затаённая ирония. Мне уже давно начало казаться, что он попросту разыгрывает меня, представляясь таким твёрдолобым невеждой, беспросыпным неучем и тупицей.
– Слушай, дружочек! А ты мне, случайно, не вешаешь на уши первосортную японскую лапшу быстрого приготовления?
Степан изумлённо взглянул на меня невинными, широко раскрытыми детскими глазами, затем часто-часто захлопал своими белёсыми ресницами. Но, вдруг, не сдержавшись, от всей души расхохотался и весело пробасил:
– Ну, неужели ты думаешь, что я такой дремучий пень из лесной глухомани, что ничего не слышал об этой подлой и коварной мерзавке? Я, конечно, не очень любил историю, но отлично помню, как не то в четвёртом, не то в пятом классе Аристарх Поликратович поведал нам о семи общепризнанных чудесах света. Так вот, довожу до твоего сведения, что во времена Царя Гороха в Греции премьер-министром был гражданин Олимпии Зевс Кронович. А так как и в те времена, как и сейчас в Украине, во власти процветало кумовство и сватовство, то на должность министра экологии и лесного хозяйства Зевс назначил свою внебрачную дочь Артемиду. Работёнка не пыльная и прибыльная. Торговля лицензиями на отстрел редких диких животных и вырубку заповедных лесов приносила ей довольно-таки солидные доходы. Хотя, по моему личному мнению, Артемида – озлобленная, надменная и фригидная бабёнка – была самой настоящей кровожадной мафиози в юбке. Со своим братцем-подельником Аполлоном, который числился министром культуры, она перестреляла четырнадцать ни в чём не повинных детей царицы Ниобы лишь за то, что та сдуру брякнула, что её чада прекрасней внебрачных выродков Зевса. Поэтому бандитствующую парочку близнецов в Греции боялись, почитали, но не очень-то и любили.
Но как-то в турецком городе Эфесе, где в основном проживали греческие иммигранты, на очередных выборах в мэры один из кандидатов пообещал превратить этот захолустный городишко в процветающий туристический центр региона. Став мэром, этот парень угрохал все деньги городского бюджета на строительство храма-музея зловредной и коварной Артемиде. В то время было модно строить храмы-музеи ещё живым, то есть не отошедшим в мир иной, министрам и религиозным деятелям.
– Но почему именно Артемиде? – дружно возмущались горожане.
– Да потому, что по всей Греции другим министрам музеев, как нужников настроили, а Артемиде – ни одного! – объяснил новоиспеченный мэр.
С размахом была проведена энергичная и агрессивная рекламная компания. И народ со всей ойкумены хлынул в Эфес, чтобы поглазеть, что же там воздвигли, настрогали, намалевали и наваяли местные умельцы, да ещё в честь и такой скверной и сволочной бабы.
– Ойкумены? – немало удивился я от того, что гигант знает такое заковыристое иностранное слово. (Прим. Ойкумена – земля, населённая людьми. др. греч.).
– Это земли, где жили мужики, которые были в состоянии ойкнуть, увидев что-нибудь изумительное и прекрасное, – весьма своеобразно пояснил Степан значение этого древнего слова. – Туристами в те времена в основном были мужчины, а бабы с детьми безвылазно сидели дома на хозяйстве. Так вот! Труды местных зодчих не пропали даром. Огромные толпы паломников, туристов и зевак наводнили улицы захолустного города. Гостиницы, рестораны, кафе и бары Эфеса были забиты состоятельными гостями со всех концов света. На городских песчаных пляжах яблоку негде было упасть. Деньги как из рога изобилия потекли в кошельки горожан и в опустошённую расходами городскую казну. Эфес начал процветать и стремительно богатеть буквально из года в год и из месяца в месяц. Вскоре из общепризнанного всегреческого туристического справочника «Семь чудес света» была вычеркнута вконец развалившаяся Вавилонская башня и туда торжественно внесли храм-музей Артемиды Эфесской.
И всё бы было замечательно, но… Жил в Эфесе такой себе серенький, невзрачный, но завистливый гражданин по имени Стратостат. Ни умом, ни успехами в бизнесе, ни другими своеобразными талантами он особо не отличился. Учиться не желал, но уж очень хотел прославиться, да так, чтобы имя его гремело по всему миру и упоминалось во всех грядущих веках. И вознамерился этот душевнобольной честолюбец достичь своей страстно желаемой цели любою ценой! Взял этот идиот спички, пробрался ночью в храм и поджёг приносящую несметный доход городскую святыню. Пироман несчастный! И сгорел храм дотла, со всеми своими виртуозными потрохами. То есть, я хотел сказать, со всеми своими изумительными шедеврами искусства. А там бы их точно на два с избытком Лувра набралось!
Но не такие были ребята в Эфесе, чтобы впасть в отчаяние и опустить от безысходности свои мозолистые руки. Они засучили рукава, заново отстроили прославленный храм и сделали его ещё более прекрасным и величественным. Поговаривали, что сама министерша раскошелилась и пожертвовала на это часть своих личных доходов.
А имя Стратостата постановили не упоминать ни в одном путеводителе, ни в одном справочнике, ни в одном учебнике истории. Но имя ужасного злодея и честолюбца, несмотря на запреты и цензуру, пережило все последующие века и тысячелетия. С тех самых пор выражение «Стратостатова слава» стало крылатым. Это слава, добытая страшным злодеянием или бесчеловечным преступлением. Что, Василий? В первый раз слышишь эту историю?
– Нет, во второй, – поспешил успокоить я друга. – Только мне почему-то кажется, что того серенького завистливого грека звали Герострат, а позорная слава называется геростратовой.
– Да? Надо же! – стыдливо отводя глаза, пролепетал гигант. – Наверно, я историю с физической географией перепутал. Быть может потому, что, когда горел храм, то густой дым поднимался вверх почти до самой стратосферы. Мой учитель, Аристарх Поликратович, говорил, что у меня хорошо развитая асиси… асаси…. Нет! Асоси…. Тьфу, ты, дьявол! Я хотел сказать, ассоциативная память! Но в последнее время эта капризная девка начала давать непредсказуемые сбои и зачастую изменяет мне. Из-за неё, паскуды, я постоянно попадаю в нелепые, а иногда даже в весьма неприятные ситуации.
– А ты выяви того коварного гражданина, с которым она тебе изменяет, и хорошенько «начисть» ему рыло! Чтоб другим неповадно было! – по-дружески посоветовал я великану. – А если серьезно, то память необходимо постоянно тренировать, как хорошую породистую скаковую кобылу! Иначе она застоится, изнежится, раздобреет и со временем превратится в дряхлую, разбитую клячу. Что не тренируется – атрофируется!
– В каком смысле «тренировать»?! – вытянулось лицо рассеянного с улицы Бассейной.
– Во всех смыслах! – жестко отрезал я. – Даже в том, который ты сейчас так ярко ассоциативно себе представил.
Мой пристыженный товарищ потупил свои ясные очи, тяжко вздохнул и уныло проронил:
– Пожалуй ты прав. Я слишком долго плыл по жизненному течению, а оно потихоньку, как-то совершенно незаметно, занесло меня в смрадное и застойное болото.
– Ладно, – милостиво простил я друга. – Хорошо ещё, что ты того бедного грека Дирижаблем не обозвал. Но давай спустимся с заоблачных высот на грешную землю. А что же стряслось с земной Артемидой?
– Это с Артёмом, что ли? – уточнил Степан. – А этот прохвост, вращаясь в высших элитных кругах областного центра, сумел убедить мэра, депутатов и крупных бизнесменов, что для процветания города жизненно необходимо строительство нового спортивно-концертного комплекса «Колизеум». Ну, для проведения крупных спортивных состязаний и гала-концертов всемирно известных рок и поп-звёзд. Любашин кузен обещал обеспечить в нашем городишке гастроли самых знаменитых артистов современности, если будут сооружены соответствующие их высочайшему уровню сцена и зал. Удобное географическое расположение Тернополя между Киевом и Львовом, двумя самыми значительными культурными центрами Украины, должно было гарантировать приток состоятельных зрителей из этих богатых городов и распродажу чрезмерно дорогущих входных билетов. Артём так увлёк своей идеей финансистов и отцов города, что те готовы были рискнуть значительными капиталами ради столь сомнительного и призрачного предприятия. Планировалось так же строительство двух шикарных пятизвёздочных отелей неподалеку от здания «Колизея». В перспективе намечалось сооружение в Тернополе крупнейшего в Украине казино и современного аэропорта за чертой города, способного принимать огромные авиалайнеры, включая и "Боинг 747". Артём со всей серьезностью обещал превратить наш город в украинский Лас-Вегас или даже в среднеевропейское Монте-Карло.
– Неужели кто-то мог поверить в такие сказочные бредни? – выразил я мои глубочайшие сомнения. – А ты и твой братец случайно не родственники Остапу Бендеру? Или ты хочешь сказать, что тернопольские бизнесмены и политики такие безграмотные балбесы, что не читали «Двенадцать стульев»?
– Я же тебе говорил, что Артём обладал необыкновенным даром убеждения и мог бы втереться в доверие и к самому Лаврентию Берия, и даже к Гиммлеру, если б они сидели в одной камере, – обиженно насупился Степан. – А обывателям свойственно постоянно наступать на одни и те же самые старые грабли. Люди не в состоянии учиться на своем собственном опыте, а ты хочешь, чтобы они учились на чьем-то чужом. В таком случае, последнему жулику палач прилюдно снес бы голову на Лобном месте ещё в раннем средневековье! Или ты считаешь, что тернопольские навариши слеплены из особого теста?
– Не навариши, а нувориши, – сердито проворчал я.
– Нет! Именно навариши! – безжалостно отбросил мою поправку самобытный социолог. – Они баснословно «наварились» на развале Советского Союза, на приватизации, а также на полной безответственности и бесконтрольности в независимой Украине. В своем подавляющем большинстве эти люди волей случая оказались у оставшейся без присмотра государственной кормушки. Но от этого они ни умней, ни образованней так и не стали.
А Артем в подтверждение своих слов демонстрировал многочисленные слайды и фотографии. На одном снимке он сидел за столом в ресторане чуть ли не в обнимку с Аллой Пугачевой и Филей Киркоровым. На другом – оживлённо беседовал за кулисами с возбужденной Ириной Аллегровой. На третьем – хохотал над какой-то незамысловатой шуткой с развеселой Веркой Сердючкой. Но были у него и более серьёзные фотодокументы. Я сам видел фотки, где Артём сосал через трубочку коктейль на террасе особняка Майкла Джексона в обществе гостеприимного хозяина и других звёзд американского шоу-бизнеса. Были фотографии, где мой родственничек жарко спорил с Джордж Майклом на съёмках очередного клипа или давал советы Элтон Джону при звукозаписи нового сингла. И почти на всех фотографиях красовались автографы соответствующих корифеев и звёзд мировой величины. О близком знакомстве Артёма с Джордж Майклом и Элтон Джоном, а также отечественными эстрадными супергеями безоговорочно верили, зная о его, мягко говоря, странных сексуальных наклонностях. Тем более, что Артём частенько исчезал из города на месяц-другой, а потом возвращался с новыми фотками и гордо показывал свой паспорт с американской, австралийской, канадской визой, а также с визами почти всех европейских стран. Отметки о вылете и прилёте правдиво свидетельствовали о достоверности вояжей. Правда, Артём почему-то всегда убывал в свои путешествия по миру не из Киева, а через аэропорт польской столицы.
Этот прохвост мог позвонить прямо из дома мэра Алле Борисовне, Валерию Леонтьеву, Борису Моисееву и прочим знаменитостям, чтобы те подтвердили своё участие в гала концерте, приуроченному к будущему открытию «Колизеума».
Проект строительства культурно-развлекательного комплекса держали в строжайшем секрете, чтобы столичные воротилы не всунули свой нос в это перспективное предприятие и не попытались нагло войти в долю. Артём, как будущий генеральный менеджер «Колизеума», сумел собрать солидные кредиты и щедрые пожертвования от местных бизнесменов и финансовых баронов. Под комплекс и казино уже были выделены крупные участки на берегу Тернопольского водохранилища. Артём отправился на Урал для закупки ценного отделочного камня и древесины, хотя ещё даже не был вырыт котлован под фундамент здания Центра. Уехал – и безвозвратно исчез.
– Как исчез? – прошептал я, холодея от ползучего ужаса.
– Бесследно, – трагическим тоном оповестил меня Степан. – В поезде «Москва – Пермь» он познакомился с какими-то российскими бизнесменами. Девушке-секретарше сказал, что пойдёт и выпьет рюмочку коньячка в вагон-ресторан и обсудит с новыми партнёрами наметившуюся сделку. И больше Артёма никто не видел. Секретарша легла спать и проснулась почему-то только в пункте назначения. Бедняжка подняла тревогу, но никто не видел, чтобы Артём и его новые знакомые выходили или в Перми, или на какой-то другой промежуточной станции. Они как будто растворились в воздухе и незаметно испарились из переполненных вагонов скорого поезда. Заплаканная секретарша заявила российской полиции, что бизнесмены, с которыми познакомился её шеф, больше смахивали на разбойников или бандитов. И она не понимает, как Артём Николаевич мог довериться таким мерзким уголовным рожам.
– Да-а-а! – печально посочувствовал я несчастному генеральному менеджеру. – Уголовщина буйным цветом распустилась и расцвела на постсоветском пространстве, и деловые люди чаще всего становятся жертвами бандитствующих уголовных элементов.
– Ты как всегда прав, Василий, – грустно кивнул гигант, но мне показалось, что лёгкая улыбка вдруг скользнула по его лукавому лицу. – Исчез так же кейс Артёма со всеми документами, а также солидная сумма наличной валюты. Но хуже всего, что каким-то таинственным образом исчезли деньги со всех счетов ещё не выстроенного «Колизея». Их перевели в Россию, затем на Кипр, потом в какую-то латиноамериканскую страну, потом ещё куда-то. В конце концов, деньги были сняты кем-то наличными и следы их затерялись где-то далеко-далеко от безутешной Родины-Матери.